Сурово

Веревка натирает запястья. Туго. Кожа красная, губы покусанные. Ты откидываешь голову, жалобно хнычешь и смотришь на Рина из-под полуопущенных век — ресницы хлопают как крылья пойманного мотылька: он не успел долететь до огня и сгореть, но успел обжечься. — Ты не выполнила норму, — говорит Рин и хлещет тебя по спине скакалкой. Недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы ты ойкнула и посмотрела на него со смесью обвинения и смирения. Первое чувство восторжествовало, и ты выплюнула: — Ну и что с того? — Не хами мне. — Да ты по-другому не пони… Ой! Ну, Рин! Хватит уже! Предательские слезы набегают на глаза, смачивают верхние и нижние ресницы, и ты зажмуриваешься, отгоняя прочь рыдания, но Рин неутолим: скакалка в его руках воспринимается не как детская игрушка, а как суровое наказание для провинившихся. Взрослых провинившихся. В отчаянии ты поджимаешь губы и роняешь голову на грудь — слезинки падают прямиком на тетрадь, увлажняя бумагу. Рин смотрит надменно-осуждающе. — Заново переписывай. — Как? У меня руки связаны. — Сейчас. Веревка на твоих запястьях ослабляется, и тебе кое-как удается высвободиться. — Я ненадолго вниз. Не расслабляйся. И не вздумай подглядывать в решебник. «С тобой уж расслабишься», — думаешь ты невесело, когда шаги стихают. Вот дёрнул тебя черт попросить Итоши Рина быть твоим репетитором по английскому. Методы обучения у него были… своеобразные, думаешь ты, потирая запястья и улыбаясь.