Фанфик Гулева rewrite ШУЕ edition

Меня часто спрашивают — знаю ли я Агушу Чачева? И я отвечу вам — да. Как можно не знать человека, который был с тобой на протяжении всей твоей жизни и знает тебя, как свои пять пальцев. Я знаю Агушу, потому что Агуша знает меня. Выстрел прошил мою глотку. Агуша почувствовал порох…       Несмотря на еле видный и уже облезлый за многие десятки лет неприветливо толстый слой оранжево-зеленой краски, здание встретило меня с распростертыми объятьями. Психбольница «Чач» была ровно такой же, какой я ее представлял в своих многочисленных фантазиях об этом странном месте.       Я был признан буйным пациентом — что мне, впрочем, и следовало ожидать от неугодного действующему, около диктаторскому режиму захолустной подмосковной психбольницы, где меня избили как последнюю скотину в попытках докопаться до «мнимых» голосов в голове. Они не знают и не видят того, что знаю и вижу я. Пусть я и не ожидаю от окружающих полного понимания моего положения и, как следствие, значимости в мировой истории, но не приемлю совершенно ужасное отношения как к больному шизофренику со справкой и пичканье разнообразными таблетками всех цветов радуги.       Но тем не менее, я был отправлен сюда, и мне придется мириться с этой несправедливостью, хочу я того или нет. Я знаю лишь то, что в этой больнице содержатся самые гнусные и отвратительные для нашего общества индивиды, которые уже давно как не достойны ни малейшей капли человеческого сострадания, а потому мое присутствие в таком месте не на шутку настораживало. Я хотел плакать, но все слезы я выплакал очень давно. Мне оставалось только принять судьбу и следовать ее проведению. Недолго думая, я проследовал внутрь величественного здания, безразлично оставив грузные двери позади.       Меня встретил длинный коридор. Коридор, который будто бы всем своим существованием строил из себя сатиру на детские страшилки о страшной ночной больнице, где куда бы ты не бежал — не находилось выхода. Бред ли все это, или лишь приукрашенная долей фантазии бывшая реальность, недалеко ушедшая от насущной действительности, я уже сказать не могу, да и не хочу, ведь портить сказки — последнее дело.

«Я прошу тебя — скройся на веки…»

      Я бежал изо всех сил по коридору, и страх поглотил мое жалкое, сжатое от боли, причиненной мне всем букетом психологических и иных заболеваний, сердце, остановившее подачу крови для всего организма, из-за чего мозг с удвоенной силой начал биться в звериных конвульсиях, пытаясь осознать все произошедшее. Я бежал, пока мышцы не стало жечь огнем, а кровь не стала едкая, как кислота.       Эти стены. Они пугают меня до глубины души, будто бы я есть причина их неживых страданий. Будто бы я причина той разъедающей их заразы, что настигла их с возрастом — я паразит? Я был тем, кто сделал это, я непосредственно содействовал этому. Если бы я был здесь раньше — мог бы ли я предотвратить их крики? Я не хочу, чтобы они отворачивались от меня, я не хочу быть уничтоженным и покинутым, будучи брошенным на произвол судьбы в очередной раз. Я больше не хочу страдать. Прошу, не убивай меня.

«Умри, Агуша, умри»

      Настя в очередной раз ласково обратилась ко мне: — Ты не один. Снова.       Казалось, что ее ласковый голос, который в очередной раз спасает меня от полного уничтожения, в этот раз звучал как никогда прежде успокаивающе и спокойно, придавая мне необходимую в моменте решимость. Я и есть создание окружающих меня людей. Люди, с которыми я говорю, определяют мое «Я». — Я не один. Снова. Спасибо большое, теперь я точно в здравом рассудке.       Ковыляя изо всех сил, я неторопливо дошёл до своей палаты, но в соседнем помещении мне на секунду померещилось приглушенное постукивание и стоны, которые раз за разом прорезали в моем разуме прореху любопытства и чувства фанатизма по приключениям. Это и были ментальные узы. Я незамедлительно проследовал к месту издаваемого шума.       Огромная и протезированная во многих местах мясная туша, при должном изучении все меньше и меньше походящая на обычного человека, застыла в жалких попытках совокупиться с конструкцией, отдаленно напоминающей кухонный стул, лишь на секунду отведя свой взгляд на мою персону. — Я извиняюсь…       Мясная колода, увлеченная отдаленным от меня процессом, была полностью погружена в разработку новой методики по совращению кухонной мебели, просовывая свой механизированный обрубок, редкая плоть которого пульсировала от гнойных наростов, все дальше и дальше в импровизированное лоно ножки от, с виду детского, обеденного стульчика, когда с каждым уверенным рывком все больше и больше частых заноз мертвой хваткой вцеплялись в его телеса, придавая существу райское удовлетворение, сравнимое разве что с испытанным впервые оргазмом.       В момент окончания он опустошенными глазами смотрел на меня. Он не выберется отсюда. Он больше никогда не увидит прелести утреннего солнца и смерти от продолжительно-затяжного алкоголизма. Я видел в его глазах просьбу о скорой кончине и многолетнюю связь, безжалостно сообщающая нас воедино. Я любил его.       Я был поражен и смущен, пытался сдержать свои неестественные эмоции при себе. Я не понимал, что испытываю в этот конкретный момент. Но Агуша сказал мне, что я возбудился.

«Твоя решимость в вопросе жизни и смерти не имеет смысла. Мы не умрем — мы станем легендой. Мы не состаримся. Все древние мертвы, а права на новый мир по праву достались нам. Тебе нужно лишь подчиниться и оставить попытки преодолеть меня. Если ты хочешь получить то, чего хочешь, то просто подчинись мне. Не отворачивайся от меня, не убивай меня. Ты живешь лишь того, чтобы все хвалили тебя»

Я почувствовал неприятное постукивание по плечу, но даже не успел инстинктивно отдернуться, как прямо у своего уха был раздражен внезапным вскриком: — ДРУЖИЩЕ! КАК ДЕЛА?!       Я всхлипнул от горечи и почти физической боли. Я понимал, что не смог уловить его оптимистичный выкрик в полной мере — я не чувствовал его. Этот мир сломал систему моих ощущений: — Т-ты чего-то хотел?..       В моей жалкой пародии на дружелюбный во всех смыслах ответ даже я сам прочувствовал нотку безысходности и смертельной анемии, свойственной разве что бывшим любовным парочкам, истратившим на корню свой потухший гедонистический интерес. Культ тела. Любовь к любви в каждом проявлении. Научились ли мы любить, придав этому слову так много идейности? — Скажи-ка мне, дружище — за все время, проведенное здесь, ты научился любить?       Слова мужчины в расстегнутой смирительной рубашке застали меня врасплох. Я обосновался в этом месте не так давно, и времени на самокопания у меня особо и не было. Что я должен был понять? Что и как я должен был уяснить, если всем плевать на меня? — Ты ничему не учишься, никогда не учился. Повтори тебе хоть сотню другую раз общеизвестную мораль о важности свободы — ты не поймешь. Как не понимал этого и я, — Внезапное заявление, рассекающее душный больничный воздух, отразилось в моей душе тоской и отчаяньем, — теперь я стал взрослее и готов совершить то, на что не решался до этого. Но ты никогда не меняешься, ты не хочешь. Твой хлам в голове не работает.       Гулев (на миг я почему-то надумал, что его звали именно так) по своему обыкновению в очередной раз похлопал меня по плечу, натянув наигранную улыбку, сквозь которую я мог увидеть обреченное от грусти лицо. Он демонстративно проследовал в комнату напротив.       Мой внутренний конформист, спустя секунд пять глубоких раздумий, принял единоличное решение не терять единственный лучик надежды на прояснение этой странной ситуации. Я вошел в комнату.       

«У нас есть что-то типо треугольника. Я нужен Чачу. Чач нужен Агуше. Агуша нужен мне. Но мне не нужен Чач, а я не нужен Агуше. Речь идет не о любви или прекрасных чувствах — мы говорим о всепоглощающем чувстве владения и доминирования, которого я, как отдельная личность, был лишен»

      Я слегка опешил, но в эту же минуту вошел в кабинет под номером 1488, который мне, как и окружающая обстановка, не говорил совершенно ничего. — Что-ж, приятель — посмотри и удивись в очередной раз!       Перед ним покорно стояла какая-то медсестра или очередной санитар уродливой наружности, которая, казалось, с животным удовлетворением была готова выполнять все его приказы. — Ну, где же твое неподдельное удивление?! Это — наш билет отсюда, парень. Я пытаюсь объяснить тебе план действий, а ты только витаешь — и все мимо!       Его слова не находили адресанта, я не слушал и не мог ни за что расслышать его речь. Я смотрел на девушку в оскверненным кровью отродья медицинском халате, еле сдерживая давно забытые эмоции. — Нет-нет, напарник, так не пойдет.       Он немедленно встал со стула и положил руки ровно на плечи девушки: — Мне кажется, ты все еще не полностью осознал, какой властью тут обладаю Я.       Гулев начал размеренно, но оттого не менее напористо, вести своими огрубевшими от тяжкого физического труда кистями по телу медсестры, которая лишь жалобно подчинялась. Искривившись своим воспаленным лицом в поганой улыбке дьявола, она, как мне кажется, испытывала немереное по моим меркам чувство удовлетворения хорошо проделанной работой. Каждый укус, каждый поцелуй и решение ее пастыря продвинуться дальше одаривали ее очередной волной невероятного счастья, которое продолжало изгибать ее морду во все стороны. И в момент страстного, но в то же время ужасно отвратительного, продолжительно поцелуя, где-то в нижней области туловища мне удалось разглядеть странного вида, почти оголенный бугор.       Я обессиленно упал на колени. Я свернулся калачиком и начал неустанно плакать. Я рыдал, но не понимал, почему в этот самый момент хотел бы находиться где-то очень далеко от этого места. Но Агуша сказал мне, что я был унижен до глубины души. — Ты понял! Это и есть то, чего я от тебя хотел, дружище — ты осознал, что здешние правила теперь устанавлию Я.       Мне больше было нечего возразить. Я не мог перечить тому, кто, в отличие от меня, был человеком. Это я теперь хлам. Я ни на что ни гожусь и никому не нужен. — Но это уже не важно. Я говорю о нашем плане побега — о том, который был разработан в момент достижения конечной точки невозврата. Теперь я понял. Мы должны сбежать из этого места!       Я не мог уловить ни единого звука, но его возгласы казались мне такими убедительными и правдивыми. Я был не в праве идти наперекор.

«Общение с людьми определяет черты моей личности, как не смог бы определить я сам, Агуша»

      Гулев с опустошенным взором ввалился на близстоящий стул: — Не бойся, это все не важно для нас. Для нас важно прямо сейчас начать действовать — пробраться к выходу через два сопряженных с нашим корпусами. Мы думали об этом очень давно.       Я уставился тупым взглядом в маленькую прорезь между собеседником и медсестрой, периодически переглядывая с одного существа на другое — это доставляло мне странное удовольствие. Но Гулев, по видимости, даже не замечал этого: — Мы выдвигаемся. Женя, хватай его. СЕЙЧАС!       Я не успел сказать и слова, как оказался лежащей тушей на плечах хладнокровной от смертельной преданности медсестры, бегущей по заранее выученному на зубок плану к выходу из первого корпуса, осознав всю обреченность нашей ситуации и резкие крики напарника лишь тогда, когда краем глаза уловил ловкие движения обученных этому делу санитаров, на именных табличках которых я успел разглядеть лишь размытые «Михаил» и «Тимофей», но мы уже полным ходом направлялись к самой спасительной двери.

«Я пытаюсь отвести своим языком пистолет за щеку: «Ты хочешь стать легендой, Агуша, дружище, — так я сделаю тебя легендой. Я был неподалеку с самого начала»

      В подвале было очень темно, даже на жалком расстоянии собственных рук видимость была ужасной. Мы прождали пару минут в полной тишине, пока огромный сигнальный огонь не пронзил бесшумную темень.       Как я понял на тот момент — огромная коренастая махина, которая приложилась на моих глазах к табурету, проследовала за нами. Было ли это частью «плана» Гулева с самого начала или же нет — я точно сказать не смогу. Мне остается лишь уповать на случай и доверять своим новоприобретенным товарищам. — Привет, Тимур!       Напарник обратился к существу с прожектором — Как удачно, что мы все оказались на месте вовремя, — Гулев расстегнул смирительную рубашку до конца и проследовал к углу комнаты, оголив солидны для нравов такого места пиджак: — Наша задача — пробраться через эти корпуса максимально незаметно. Перед этим нам необходимо встретиться еще с парочкой акторов в этом деле, так что следует действовать особенно осторожно — держите уши в остро.       Рассматривая этого человека в момент, когда его личину освещает только лишь приглушенно-темный свет импровизированного фонаря, я замечаю множество шрамов и порезов на лице, которое в моем скомканном от роящихся в голове мыслей сознании запомнилось таким особенно ярким и мягким, каким оно вообще могло быть в условиях такого общества. Его падение было моей виной. Это было проявлением преданности.

«Когда у тебя внезапно просыпается бессонница — ты никогда не будешь спать или бодрствовать по-настоящему. Ты будешь лишен прелести сна, довольствуясь лиминальным состоянием между, которое с каждым днем будет поглощать тебя все больше и больше, уничтожая столь дорогие тебе воспоминания о прошлом»

      Нам оставалось лишь терпеливо ждать, пока Гулев не настроит нужные характеристики для открытия стальной двери, преграждающей нам дальнейший путь в «Лагерь». Мы условились, что на авантюру такого масштаба ему понадобится как минимум минут двадцать, если не все крепкие полчаса, но начало было уже положено, пусть и не совсем четко ясно, откуда у нашего напарника вообще имеются такие способности к программированию и работе с электроникой в целом. Но было не самым важным вопросом сейчас, ведь огромная фигура в оборванном плаще шумно вошла в комнату со стороны основного корпуса.

«Емальев преграждает вам путь. Мирного решения не будет»

      Не долго думая, я ухватился за самую близкую в моем положении стальную балку и со всем остервенением бросился на мужчину в попытках прекратить его жалкое существование на месте, но в миг был им же и отдернут в противоположный край комнаты, получив незначительное увечье руки в процессе. У меня не было шансов. Заметная махина не подавала и признака страха или слабости, а мои глаза в момент атаки выдавали все планы и последующие действия. Серия ударов с непроизвольно выбранных сторон оказалась такой же тщетной, как и первая попытка вырвать инициативу в конфликте себе, но я и не собирался сдаваться.       Замахнувшись так, как я никогда до этого не замахивался, я побежал на оппонента, но был невероятно быстро выбит из равновесия ударом сзади: — Успокойся, парень. Это свои…       Это был Гулев. Как я понял, он еще парой минутой ранее успел настроить все необходимое, но предпочел не вмешиваться до самого конца, наблюдая за конфликтом. Возможно, что если бы не он, то я бы уже лежал на сырой плитке окровавленным трупом.       В прямой конфронтации перед своим страхом. Я опять проиграл.       Я в последний раз кинул свой усталый взгляд на стоящую впереди фигуру, заметив на нем советскую шапку-ушанку и маленькую лопатку в руках, которая, по всей видимости, он и использовал в ходе давки, оттолкнув меня назад. — Не останавливаемся — у нас еще есть дела, которые необходимо сделать!       Он направился вперед по коридору, и все последовали за ним. Я плелся замыкающим позади.

***

— Гулев, если я скажу, что нам не суждено когда-либо сбежать отсюда — тебя это огорчит? Парень напротив послушно уселся за стол подле меня, неуверенно продолжив диалог: — Я-я думаю, что это в к-какой-то степень закономерно…       В его движениях читается абсолютная комфорность и обтекаемость, как будто он прямо сейчас проникает в каждое мое слово, представляясь неуверенной струей родниковой воды, которая лишь недавно увидела первый лучик света. Это по-своему прекрасно. — Знаешь, дружище. Спустя столько лет я перестал получать удовольствие от этого места. Когда я смотрю на вновьприбывших новичков или развлечения завсегдатаев этого места, мое сердце остается холодным, и я больше не получаю райского вдохновения от каждого мгновения, проведенного с вами. И я не могу обманывать вас. Такое чувство, что уже давно истек срок, отведенный мне на этой сцене, будто мне уже не остается ничего, чтобы суметь перебороть себя. Я опьянел от энутзиазма и растерял весь потенциал, начав ценить его лишь после горечи утраты. Я просто слишком любил людей. До глубины сердца и моей уже погасшей до пепла души, которая уже не выдерживает такого напряжения. — О ч-чем ты говоришь?.. — Ты ничему не учишься, никогда не учился. Повтори тебе хоть сотню другую раз общеизвестную мораль о важности свободы — ты не поймешь. Как не понимал этого и я. Твой хлам в голове не работает. Мужчина болезненно кашлянул кровью на белоснежный медицинский халат. — Ты напоминаешь мне самого себя, каким я когда-то был. И это пугает меня до глубины души так, что я больше не в силах пошевелиться. Я не могу смириться с мыслью, что ты, неосознанно идя по моим стопам, будешь обречен на скорую погибель в этом гнусном месте, став несчастным и саморазрушительным шутом на потеху остальных. Теперь я ненавижу все человечество. Лишь потому, что всем так легко испытывать сострадание к таким жалким существам, как я. Но я благодарю вас всех из глубины своего горящего корчащегося от неизмеримой боли сердца. Во мне больше нет страсти, а потому мне лучше сгореть, чем раствориться. Найдите свое райское место, покиньте этот ад. Ради меня.

«Он с несвойственной ему робостью тихо опустил на обеденный столик окровавленную баночку пюре из больничного пайка, угрюмо задремав навечно. «Агуша» — последнее, что я помню»

***

      Женя уверенно вышла на собранную наспех сцену и обратилась ко всем, встав на больничный стул рядом: — Дорогие друзья! Лидеры сопротивления удостоили вас своим присутствием в это непростое время — восславьте благородных освободителей, ибо именно они есть наша надежда на спасение!       Толпа умалишенных взорвалась аплодисментами и выкриками, среди которых я смог отдаленно уловить наши имена. Как выяснилось позже — весь этот перформанс был лишь для того, чтобы обратить на себя внимание конкретных людей. Чего нам и удалось добиться: — Все отлично, нас опознали. Теперь можем направляться к «смотрящему».       Нас провели через глухие казиматы, где мы смогли усмотреть огромное количество атрибутов нацистской символики, что нагоняло особой жути на итак не внушающее доверия место. Но венец творения воспаленной фантазии создателя этого места стал никто иной, как тот самый «смотрящий», к тронному залу которого нас так бережно вели. — ШМилев! Приятно видеть старого друга, ты даже не представляешь как.       Гулев начал без лишних прелюдий. На лице патриота напротив показалась нервная улыбка, а он сам — перешел на шепот: — Это ни разу не смешно. Милевым меня никто, кроме вас, не называл еще с сорок пятого — если узнают правду, то мне конец. Я благодарю Гитлера за то, что меня направили в просто психушку… — Ну прости меня, по старой дружбе. Да и нам как раз сейчас как никогда понадобится твоя помощь, — Гулев перешел на шепот еще тише. — Помощь? — Ты помнишь — мы говорили об этом. Помощь в его плане. В нашем плане. Шмелев скорчил удивленную физиономию, но, все также опеша, подозвал к себе нашего дипломата для более приватного разговора.

«Это мир без каких-либо препятствий, но у меня все еще нет никакого представления о самом себе. Я не знаю что делать и боюсь. Это настоящая свобода?»

Я украдкой посмотрел на Женю. Грубые черты лица внезапно показались мне приятными и очень теплыми. Что-то незнакомое и интригующее. Что-то, чего я не знал до этого. Всматриваясь все глубже, можно было обнаружить природные неровности и воспаления, но они ни разу не мешали видеть полной картины. В попытках уйти в воспоминания, мне не удалось найти ничего. Я украдкой посмотрел на Женю. Из моих уст вырвалось лишь: — Милая Женя… И она пропала. Пропала как что-то, чего я не знал до этого. «Милой Жени» никогда и не существовало.

«Проснись, Агуша»

      Настя в очередной раз ласково обратилась ко мне: — Ты не один. Снова.       Казалось, что ее ласковый голос, который в очередной раз спасает меня от полного уничтожения, в этот раз звучал как никогда прежде успокаивающе и спокойно, придавая мне необходимую в моменте решимость. Я и есть создание окружающих меня людей. Люди, с которыми я говорю, определяют мое «Я». — Я не один. Спасибо большое, теперь я точно в здравом рассудке.       Анастасия вернулась на свое исходное место, а я продолжил думать о том, как ей хватило смелости минутами ранее обратиться к толпе в коридоре с трибуны. — Мы все обговорил, друзья!       Гулев обратился к нашим уставшим напарникам: — Нам повезло, что именно сегодня на караул было поставлено меньше всего санитаров — это богом данная нам возможность сделать отсюда ноги. Прошу!       Гулев, Тимур, Настя, Сергей и Шмелев уверенно зашагали крупной колонной по прежним коридорам, периодически перешептываясь и сверяя путь с очерками Емальева по архитектуре и строительным лазам здания больницы.       Именно благодаря четко выверенной карте мы смогли в кратчайшие сроки оказаться прямо у входа в последний корпус «Римокал». Осколок великой истории — самое древное здание больницы, которое пробуждало в моей вымотанной за день памяти ужасные воспоминания.       Перед самым выходом нас встретил человек, явно выбивающийся из атмосферы этого захолустного места, оборванных столетних коридоров и измазанных в фекальных отходах и пахучем семени особо опасных психов полов, которые значительно замедляли наше передвижение. — Приветствую, — Господин благовоспитанно поправил свой дорогой гастук и поднял над головой изысканную шляпу: — Видится мне, что вы намереваетесь сбежать. Опять.       Его слова не на шутку насторожили меня. Либо он просто пытался ввести нас в заблуждение, либо же я еще многого не знаю об этом месте и своих новоиспеченных «товарищах». — Да только вас в этот раз уж слишком мало…       Реакция Гулева не заставила долго ждать, и он принялся неустанно роптать себе под нос какие-то мантры, в попытках оправдаться перед собой же: *Больгинова и остальных мы просто не успели найти, времени бы просто не хватило…* Но это нкиак не смущало молодого человека в деловом костюме, который лишь пригубил дорогую сигару, стоя прямо под табличкой о запрете курения на территории больницы: — Я не буду вам мешать просто потому, что вы сами же в очередной раз докажете свою глупость и полную непригодность для осознания своих ошибок. Вы снова сами же и уничтожите.       После этих слов наш собеседник уверенно приоткрыл дверь рядом с собой и через считанные секунды оказался внутри, оставив нас довольствоваться лишь именной табличкой: «Главрач Егор Бреднев».

«Еще немного»

      Мы без каких-либо происшествий прошли через огромные ворота, оставив «Лагерь» уже далеко позади. Новый-старый корпус встретил нас очень негостиприимно, сразу выставив напоках всю халатность и пофигистичность персонала. Все было еще грязнее, все было еще унылее.       В «Римокале» содержались только очень старые пациенты, которые были приговорены к пожизненному заключению здесь на основании своей неизлечимой или общестенно опасной болезни. И просто в силу возраста контингента, Римокал оставался самым спокойным и стабильным в своей скуке корпусом больницы. И мы убедились в этом на своем опыте, когда, пройдя почти через половину основного коридора, мы не наткнулись ни на единую мертвую душу в этом захолустье.       Дойдя до конца коридора, мы обнаржили тупик. Но, казалось, что на тот момент это смутило только меня, потому что мои напарники все, как один, принялись фанатично чертить на грязном полу огромную пентаграмму. Агуша сказал мне, что они делали это уже не в первый раз… «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас. Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин. 4. 18-20)       Величественное существо внезпно предстало перед нами. Его фиолетовое свечение ослепляло души каждого из нас. «Не говори: «я отплачу за зло»; предоставь Господу, и Он сохранит тебя» Притч 17:13       Мы внимали реплике почти что полубога, когда он наносил одни за другими серии смертельных ударов, рубящие в труху наши остатки. «Твердо стой в завете твоем и пребывай в нем и состарься в деле твоем.» (Сир. 11. 19)       Гулев начал использовать добытые непонятно где парные пистолеты, постепенно тесня существо «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю…» (Ос. 8. 7)       Настя довольствовалась лишь скудным медицинским инструментарием, но ей удалось нанести невероятно важные в контексте сражения порезы и увечья «Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф. 6. 23)       Тимур лишь на секунду отвлекся на сражение, но все еще продолжал вести себя отстраненно »…Если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется» (2 Кор. 4. 16)       Шмелеву удалось очень быстро выявить слабые стороны противника и провести несколько удачных авантюр, используя весь свой боевой опыт времен Второй Мировой «Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день» (Притч. 27. 1) Емальев нанес добивающий удар.       И, хоть великая сила, удерживающая всех людей в этом ужасном месте была повержена, я все еще чувствовал всепоглощающую тьму разрушения в моем опустошенном сердце, которое уже давно перестало биться. Под дикие вопли своих напарников, я плашмя осел на землю, потерпев последнюю свою неудачу…

«Агуша господствующий смеется над вами. Вы удостоились чести стоять перед верховным золоторуким новым богом»

      Я слишком поздно осознал, что последним соперником на пути к выходу из этого кошмара оказался я сам. Годы попыток и повторяющихся монотонных ритуалов, которые в конечном итоге оканчивались полной аннигиляцией моих же товарищей и стартом с полного нуля. Я и был главной преградой. Я и был Агушей.

Свет прожекторов игриво льется на сцену, освещая место действия битвы, которая с самого начала была обречена на провал…

      Я беспомощно наблюдал за своими же неконтролируемыми действиями в судьбоносной битве. В первый раз в жизни я всей душой и сердцем желал собственного поражения, не в силах помочь товарищам самостоятельно. Я рвался и кричал от уже физической боли той бесполезности, какой я обладал в этот момент. В момент, когда Гулев, отдавший жизнь за мои эгоистичные цели и желани, пал от моей же руки. В момент, когда Шмелев, последовавший за мной и вынужденный каждый божий день скрываться за надуманной маской, грохнулся на землю без сил. В момент, когда преданный идеалам группы Емальев был жестоко повален на спину. В момент, когда завлеченный во все это против своей воли Тимур был вынужден в очередой раз исаытывать на себе тяжкие истязания. В момент, когда Анастасия навсегда исчезла.       Найдя в себе последние силы на движение хотя бы рукой, я взял в руки один из пистолетов лежащего без сознания Гулева, и мою жалкую голову неожиданно охватил странный рой мыслей, что все это время не давали мне покоя: Меня часто спрашивают — знаю ли я Агушу Чачева? И я отвечу вам — да. Как можно не знать человека, который был с тобой на протяжении всей твоей жизни и знает тебя, как свои пять пальцев. Я знаю Агушу, потому что Агуша знает меня. Выстрел прошил мою глотку. Агуша почувствовал порох…

***

Психбольница «Чач» была ровно такой же, какой я ее представлял в своих многочисленных фантазиях об этом странном месте…