(а)море

Когда стихнет уличный шум, а луна расцветет ярким белым, я очнусь. Возможно, даже перестану топить свою вину в вине. Вине, что снова и снова накатывает, когда смотрю на море в шторм. Только вижу не волны, а одни единственные блядские глаза. Они снятся всегда. Мерещатся живыми галлюцинациями, когда уже невозможно, когда пытаюсь не спать. Но просыпаясь каждый раз, это море топит и меня, своими позорными солеными дорожками на лице. И стыдно больше всего становится не перед собой. А перед ним. Ведь ты же видишь, да? Надо бы забыть, но эта тварь въелась во всех и каждого. Кто бы не кичился, что пережил. Самозабвенно врал, что смог, что на нем это не отразилось. Не верю. Этот кровавый ошметок в душе остался у каждого. И у девчонки, твердившей мне громче всех про сумасшествие. Забавно. Ведь это не я цеплялся за тело, до судорог в горле, не признавая произошедшее. И у того пацана со светлыми, аки солнце, волосами. Что все-таки увидел, что все-таки узрел мечту, только теперь оказалось, когда ты один, мечта уже не такая сладкая и невероятная. А очень даже горькая. С привкусом воспоминаний, выворачивающих душу до желания блевать. Ладно, они действительно пытались. Строить фасады, новые стены, правда шаткие. Картонные. Я так не мог. Не могу и сейчас. Врать себе учили ровно столько, сколько убивать. Если не больше. Казалось, что муштра вполне успешна. Не задавать вопросов, не чувствовать. Не-а Оказалось, что там, за горой трупов, будет еще один, только мой. Вполне функционирующий, ощущающий боль, бесполезный. И пока все мчались вперёд забывать, я отстал. Сегодня ночное море такое живое. Темное, даже страшное. Но такое свободное в своем безумие. Так было и тогда. Он смотрел, а мне хотелось упасть на колени. Пробивала дрожь от желания стереть отпечатки ужаса и безысходность из ярких глаз. Свобода пьянит, и пусть сейчас я могу лишь снова обжечься сухим красным. Однажды, в такое же красивое полнолуние, наглядевшись последний раз на стихию, я уйду. Стану наконец свободным. И мы встретимся