Первый и единственный

В мечтах все происходило иначе. Деймон брал ее возле стены, или на пиршественном столе, или перегибал через парапет галереи; трахал, словно шлюху, то с животной яростью, то с дразнящей ленцой, срывая с губ мучительные стоны. В мечтах и сама Рейнира была другой – по-прежнему восемнадцатилетней, стройной и соблазнительной, с дерзкой улыбкой и огнем в глазах. Ей не приходилось беспокоиться об отметинах, которые беременности оставили на ее теле, отяжелевших грудях и мягком животе, еще не ушедшем после рождения Джоффри. Нет, конечно, она не стара – ей ведь нет и тридцати, и даже таким ее тело пробуждало желание в Харвине... Но он был другим, ее Харвин. Он любил ее, как можно любить только леди-жену, мать своих детей, женщину, с которой рука об руку пройдешь через жизнь и упокоишься рядом в семейной гробнице. В другой, лучшей жизни. Деймон не такой. Даже увидев его дочерей, она все еще не могла представить его отцом и мужем. Время пощадило его, не стерло ни жесткой красоты лица, ни насмешливого изгиба губ. Даже траур он носил будто с вызовом, понимая, как ему к лицу серо-черные одежды. Наблюдая за ним издалека, Рейнира видела в чужих глазах тревогу, неприязнь, жадное любопытство: что еще он выкинет, этот порочный принц? Начнет богохульствовать? Позовет на поминальный обед девиц из перинного дома? Десять лет назад Рейнира могла бы поймать взгляд Деймона и улыбнуться, как заговорщик заговорщику. Ведь она такая же, как он: кровь от драконьей крови, огонь от драконьего огня. Что им до этих осуждающих людишек? Теперь Рейнира одна из них. Пепел, а не огонь, бесцветная вода, а не алая кровь. Скромная, полная достоинства дочь, супруга и мать – роли, которые она так яростно отрицала в беспечной юности. Кто знает, если их с Деймоном глаза встретятся дольше, чем на миг, вдруг он расхохочется ей в лицо? Ты была драконом, а стала домашней курицей. И только теперь, держа в ладонях лицо Деймона, Рейнира понимает, как ошибалась. Десять лет назад не было горькой складки между бровей, опущенных уголков губ, усталого взгляда, который она видела в зеркале тысячи раз. В нем читается та же повесть о разбитых иллюзиях, разочаровании и смирении, поиске тихой гавани – и все еще тлеющем под этими углями гневе на нелепую, несложившуюся жизнь. Может быть, он смог полюбить Лейну, как она смогла полюбить Харвина. Может быть, у него были другие для краткого забвения. Но сейчас Деймон касается ее тела так нежно и робко, будто она, Рейнира, первая женщина в его жизни. И она дрожит и трепещет куда больше, чем перед своим первым мужчиной. Рейнира благодарна, что он не стягивает до конца ее платье – тогда бы точно захотелось прикрыться, словно стыдливой девчонке. Руки и так дрожат, когда она расстегивает крохотные пуговицы на его рубашке, в голове сладкая звенящая пустота. Кажется, она готова просто любоваться им вот так, рассматривать украдкой, не решаясь на большее. Мечты, фантазии, опыт – все испарилось. Боги, что же ей делать дальше? Как ласкать это красивое тело? Что ему понравится? Вдруг его желание исчезнет от ее неловкого слова или жеста? Деймон вновь склоняется ее поцеловать, мимолетно прижимается лбом ко лбу, и страх исчезает. Они исследуют тела друг друга через одежду, касаются губами обнаженных плеч и рук, неторопливо и легко, словно впереди вечность, а не пара часов, вырванных у ночи. Это не жаркая страсть, о которой она грезила. Это узнавание, утешение, прощение – такое безыскусное, что хочется плакать. Может быть, она никогда не сможет сказать ему об этом – так, чтобы ее слова не звучали как упрек, – как не сможет и он, чтобы не пришлось проглатывать целый рой жалящих слов, – но их тела сами все говорят друг другу. Умом Рейнира понимает, что лежит голой спиной на влажном колючем песке, но от этого удовольствие становится только острее. Ей нужна эта боль, это несовершенство безыскусного соития на морском берегу – безупречность снов всегда исчезала с пробуждением, оставляя ее жаждущей и неудовлетворенной. Сейчас Рейнира влажна так, что тела сливаются в единое целое, даже неснятая одежда не кажется больше преградой на разгоряченной коже. Рейнира жадно насыщается, просто принимая, просто чувствуя, как Деймон движется в ней, не владея, но отдаваясь сам. Они оба невольно заглушают стоны, словно любой звук, кроме рваного дыхания, кроме поцелуя, будет тут неуместен, испортит что-то важное. Бесконечно высокое небо над ними качается, кружится, пока Рейнира вовсе не перестает его замечать. Она гладит волосы Деймона, бездумно, невинно, как могла бы погладить по голове одного из своих мальчиков, как иногда хочет погладить по голове отца – и это хорошо, это правильно, они семья, они одно и то же, они... Рейнира вздрагивает, еще теснее прижимая его к себе. Мысли исчезают, точно яркие всполохи, бессвязные, восторженные и нелепые. И все же одна из них задерживается, прежде чем раствориться в вышине: Деймон единственный, кому она целиком отдала свое сердце, первый, о ком она вспомнит даже в смертную минуту. Первый и единственный.