Впереди несчастья

Дарья никогда не шла наперекор несущемуся событию, несмотря на то, какой трагичностью или, напротив, счастьем оно наделено; абсолютное незнание, чувство, будто сейчас же под ногами посыпется земля, потухнет солнце, ее до ужаса порывное движение остановится — все это заряжало не хуже хорошей выпивки. Прежде, не смысля в горечи, она твердо предполагала, что неудача волочится вслед неожиданным обстоятельствам. Тому и следовало быть в рассуждении той, какая ранее умела пролезать вскользь крупным неудачам и внутренне ликовала попытке, впрочем, с предугаданным концом. Радость составила любовь, а любовь — вечные недомолвки. Гораздо вредоноснее и язвительнее оказались будничные конфликты, пошлости, прятавшие за собой ужасный плод благородного чувства, и вопреки опасности, возлюбленные, как иссохшие цветы впитывали тот яд, какой подсыпали друг другу — так любя и предусмотрительно! «Нет, ты посмотри, как он хорош!» — говорила Дарья, совсем запудренная враньем, но светящаяся от него так по-детски невинно. — «И что, что эмигрант? Будто граница человека портит. Тебе вот завидно, ты-то, конечно, без мужика, да с ипотекой…» Сравнение это жутко будоражило ее, заставляло вздрогнуть и гордо поднять подбородок — так-то зависть подружки и доведет ее до белого каления! А разве может ли она сама быть несчастна, когда любит? В это слово Дарья вкладывала сокровенный смысл, и до конца лишь тяжело вздыхала, нося имя, связанное с предательством. Неважно, кого или чего — родины, друзей, работы, родителей; последних и вовсе не было, а люди шумно вздыхали, да говорили: «Папенькина и маменькина гордость! Замуж за неруся! Где нормальные мужики-то, а?» Сейчас, когда крылья у бабочек обломались, сердце не трепещет и не горит, руки, совсем холодные, остыли — самое время выбросить дни на размышления. Бесконечное движение оказалось замкнутым кругом. Куда бы Дарья не двигалась, везде одни горы и равнины, пустыни и моря, города и деревни — а жизнь-то где? Она держалась в ее дрожащих ладонях, чье предназначение было держаться. Вскоре они бессильно опустились. Утро стояло великолепное, но никак несравнимое с южным берегом Таормина. Луга, расстилавшие предобеденный пейзаж, расстилались там и сям, вытянувшиеся дома на горизонте вынырнули из тумана — зеленые, белые, красные, желтые крыши — зубчики высотного забора. Автобус давно умчал по пострескавшемуся асфальту, остановка задымилась; едкий запах пробился в легкие. Дарья склонила плечо, схватила огромную сумку в ладонь. Перед ней лежало место возврата, а не древнеримские уловки. «А Земля и вправду круглая,» — хмыкнула она, потирая кончик носа. — «Возьму вещи и рвану отсюда, как и Саша. Куда-нибудь за границу, да буду, замужем, клеить славянских мужиков. А что же? Разве не красота?» Благо, тогда светило солнце, а не луна в траурном обличии. Вот в листве запела одинокая птица, где-то застрекотали кузнечики, а после шелеста — тишина. Она шла и все озиралась —  а нет ли там пастуха, а не едет ли знакомая машина? Дарья положила себе — проскочить в родную избушку незаметно, без всяких неожиданностей. На злобу дня сбылось не желаемое. Пару раз она слышала позади рев автомобилей, пробиравшихся сквозь песчаную пыль; большие клубы вздымались вверх, ослепляли, пробивались в глотку — сухость жгла язык. Бутылка воды уже давно опустела, а солнце все припекало и припекало… Одно радовало — погода прогоняла страх. Пару раз ей повезло; знакомых лиц не было. Только ее угрызения и способствовали тому, чтобы как следует безжалостно мучить себя. Ничто другое в голову не лезло, как поскорее ощутить холодный воздух, смочить горло и снять со спины тяжесть. Вот тогда-то и мысли не находили себе места! Расстояние все проясняло. Вон там уже виден высокий, железный забор, а чуть дальше – поворот влево. Туда-то и нужно было, а прежде провернуть заросший холм. Будучи еще в Италии, в обжигающем тепле мужских рук, Дарья и не задумывалась, что стало с деревней — не опустела ли? Не превратилось ли в кладбище? «Одни старики да те, кому уж точно хорошая жизнь не светит там и помрут,» — считала она. Не возникало и жуткой мысли вернуться на пыльные дороги, видеть вокруг ржавчину да дома, сдавленные старостью, вдыхать сморщенным носом сквозящую вонь. «Это временно! Завтра все изменится, и не моя проблема, что я чуть ли не стала козлом отпущения. Не моя, и то, куда я попала… Просто попытка запудрить мне мозги!» — гневно вздыхала она, прикусывая щеку. — «Он обманул меня, заставил поверить, и почему же она обвинила меня? Таня должна меня понять, хотя бы потому… да потому что сама была в такой ситуации! Зайка появился, а лужайку Бог не дал — вот горе! Это ей уроком, а мне, как возможность свести концы с концами. Дядя в отьезде, не узнает, что я, такая краса, появилась. Может, что-нибудь и нажил, за пять лет-то… Так он же еще обещал мне, любимице своей, наследство! А вдруг… вдруг лучше бы мне и дождаться его? Скажу, что приехала погостить, он все равно и не смыслил, куда отпускал меня. Лишь бы видеть рядом, остальное — неважно. А с другой стороны — с каких пор он будет мне что-то оставлять? То обещание было так… по-пьяни. Ему сейчас скажи, он только глазками и полупает. Прямо как Саша. Вот точно — дьявол с лицом ангела! И ухаживал, и нежности шептал, и целовал, а потом? Потом что? Кувыркался с какой-то злой фурией! Что только в ней нашел…» Осознавая, что эта мыслительная цепочка вновь привела ее к той отвратительной сцене, Дарья качнула головой, зашагала быстрее.

***

К полудню ветер поднялся. Кроны деревьев зашуршали, стволы согнулись, облака поплыли быстрее — на всю округу наплыла серая пелена. Солнце исчезло; весь холм погрузился в тень. Будто ранний вечер, а не обед — до того все омрачилось, похолодело, как в дождливые дни. Пушистые ветви изогнулись в арку, а по ямам больше не разъезжали грузовики. Дарья дошла до поворота, оглянулась по сторонам. Такие же белые разрисованные обломки одинокого заброшенного здания ютились у трассы. В выбитой двери приживалась темнота, как и годами раннее, а вот восклицаний, будь то даже детских — не оставалось эхом. Разглядывая грязные свои ботинки, она хмыкнула, перебросила сумку на другое плечо и свернула налево. Покосившиеся, обломившиеся заборы выстроились в ряд; с одной стороны за ними расстилалось поле, с другой — полуцелые дома, чьи окна были занавешены. Некоторые и вправду уходили под землю. Низкие полопавшиеся окна, разобранные крыши, оставленный корпус трактора, смятая черная трава — совсем не это ожидала она увидеть на «солнечной» поляне. Улочки тянулись, вслед за ними, как по приказу, лаяли собаки — целый хор сопровождал ее, одинокую и покусанную комарами. Ни одного человека не возникло по дороге; то, наверное, и к лучшему. Деревня и впрямь опустела и потускнела, чего не было в детские годы Дарьи. Дискотеки, бесконечный детский крик, еле ходящие старушки на скамейках, открытые двери магазинов — где же это сейчас? Солнце дразнило, резвилось с облаками: то выходило, то заходило. Впереди пробежала кошка и, махнув черным хвостом, нырнула в кладку дров. «У всех, того гляди, тихий час. Животные только и живые, ну, это хорошо. Собаки просто так лаять могут… Вот захочется им, так они и давай глотки драть. Никого не разбудят, а если кто-нибудь и выскочит, то о какой-то Дарье Зайцевой уже давно все позабыли. И помнил ли кто? Мальчишки дворовые да та бабка сварливая. На нее бы и не наткнуться! Из-под земли же выскочит…» Дорога вилась, внезапно обрывалась, поросшая травой. Видя знакомые дома, Дарья тут же сориентировалась и быстро свернула к спуску. Никаких новых построек, одни заборы когда-то строившиеся и уцелели — мертвое племя вряд ли сменится другим. Среди груд развалин, избушек, изживших свое время, стоял, как недавно построенный, дом Зайцевых — такой же светлый, приветливый и милый. Мил он был запахом выпечки, вечно рубящего топора, созревшей смородины, а зимой — натопленной баней, тихим треском в печи и дядюшкиных сказок. Пусть и ждала ее лучшая жизнь вне этого мира, однако привязка к старому-доброму всякий раз возрождала воспоминание. С глубокой раной в груди, с плачущим сердцем, она доставала ключ, отворяла калитку лишь для того, чтобы найти знакомую отраду. Такого бы не случилось никогда, не будь той трагедии — а уж благодарна Дарья или нет, она и сама не знает. «А не ошиблась ли я с датами?» — промелькнуло у неё, когда ключ повернулся в скважине. — «Да нет, не ошиблась… А если кто-то за домом присматривает? Хотя он же всегда к холодам возвращается, да и были разве у него те, кому он мог довериться? Кроме меня. Ему и не нужно во мне сомневаться, я ж ему как дочь, а он мне как отец. Какая разница в крови?» – пройдя вглубь двора, она тут же опустила сумку на землю, закрыла калитку на замок. — «Ну вот, дом мой. Сколько хотела уехать, хотела… да залетела! Обратно! Будка до сих пор стоит пустая, сучка не вернулась, а сарай? Делал ли он там еще чего? Умельцем же был, почему и нет-то». Дарья перешагнула высокую траву, заглянула внутрь: все по-прежнему темно, окна забиты досками, лишь стол просвечивался из-за порога. — Вот ты ж… дед дает! Проговорила она, отступая назад. Постройка эта пошатывалась и обрушилась бы, стоило ей опереться рукой об балку. Ступить вперед Дарья не решилась, вопреки интересу. Двор небольшой: всего лишь шагов десять от калитки до порога, а за домом тянулся непаханный огород. В этом углу наступила мертвая тишина не на целую неделю, а на месяц. Спустя несколько попыток отыскать ключ в карманах, она дернула дверь; та отворилась сразу же. Насторожившись, Дарья хотела уже отступить, прислушалась: никакого шороха, никаких скрипов. Она схватила сумку и, не отпуская ее, вошла внутрь. Длинный коридор стоял под открытым небом. Потолок обвалился, и стены, точно листы бумаги, склонились наружу. Из-под земли лезла трава, по стенам бежали насекомые. Корпус почти что обвалился, а тот, что остался, видимо, и был его убежищем. «Вот что значит дом родной не посещать. И не жить в нем. Наверное, в доме уже крысы да мыши повсюду ходят, не дай бог, и забор уже обвалился, а там и площадка. И куда ж все так спешит? Всего-то меня пять лет не было, так тут же ни жизнь, ни смерть. Вроде и живет же кто-то, но кто?» – подумала Дарья, и сразу же замерла. — «Это кто это?... Парень, молодой… а чего это он смотрит так?» За вкопанными балками созревал огород. Взгляд уж ее не бросился на дом, стоящий совсем рядом. Увидеть человека, спустя сколько пустынных улиц казалось страшной сказкой — а уж какой это человек! Молодой мужчина, смотрел на нее так хищно и с подозрением, опираясь локтем о вилы, что Дарья шелохнулась, и единственное, что возникло в голове — уходить! Только куда? Как орел, он будто грозился, черты лица его кривились. Взгляд у нее помутился. Рассмотреть его она не могла, да и смелости не оставалось — куда же ей деться? То ли поприветствовать, как тому следует быть, то ли не обращать внимания? Незнакомец не убийца, и острые глаза его… А в них любопытство! Стоя, вся покрасневшая и напуганная, Дарья отступила к стене, и ресницы ее дрожали, будто перед расстрелом. Напряжение отпустило: он отвел взгляд, так же смущенно и нелепо. Радоваться долго не пришлось. Спустя минуту, не успев еще восстановить дыхание, она услышала окрик: — Эй! Немного погодя: — Зайцева, ты ли это? Тишина, потом — торопливые шаги. Дарья снова оглянулась: мужчина подошел прямо к балкам, улыбнулся. Она не знала, чтобы это значило — усмешка, доброжелательность или простая злая шутка? «Он знает меня, а я его? Может и да, но не помню…». Сердце будто остановилось на миг, а с губ сорвался вопрос: — Да? — Ох, Дарена, что, не узнала меня, а? Наездилась по своим городам? К батьке наведаться захотела, да? Ну это правильно… Раздался скрежет: вдалеке что-то завелось. Как благодарна была Дарья этот шум в ту минуту! Отвлекающий, разряжающий импульсы напряжения. Мужчина что-то проговорил, опер вилы на ближайшую балку: несмотря на испуг, все еще бившийся в груди, она мельком взглянула на него, убедившись в крайний раз, что опасения не оправдали себя. Мил, даже добр был он на лицо — улыбка, ямочки, глаза со сверкавшей радостью. Руки его в перчатках потирали бока, а к полю припали точно прощальные звоночки лета — такие тусклые и едва ли теплые лучи. «Вот уж хитер, наверное,» — не выказывая подозрения, Дарья опустила сумку на пол. — «Разговор у меня с ним долгий выйдет. Неловко, неловко…» — Да вот, проведать нужно, — сдержанно, как и представляла она в воплощении. — Дядя в отъезде, а за домом следить некому. — Так значит… — тыльной стороной ладони потер он подбородок, задумчиво хмыкнув. — Но что-то на горизонте ты не появлялась давно, не видывал тебя. Или ты зайцем? Немой вопрос ее чувствовался во взгляде, а в тело будто разом вонзились десятки шипов. «С каких пор я ему что-то сказать должна? Подошел, значит, какой-то мужик с вилами, на вид доброжелательный, но кто ж его знает?» Холод гулял по спине, ласкал ключицы; нет, необходимо покончить с этой встречей. Если уж и остальные подтянутся? Один узнал, выходит, что и другие при памяти? Выкручиваться обратно из воронки почти что невозможно, а чего уж стоил ей провал? Смущения, головной боли и тупика, безысходности. Мнение ее все металось, не находило надежной точки. То казалось, парень из простых, из таких, какие не волнуются, а волнуют; то, что во встрече крылся какой-то намек; то, что все происходящее — преувеличение, причем глупое. «Что ж я, действительно медом намазана? Приманка для альфонсов?» Она усмехнулась над вопросом, выпрямила плечи: — Мы знакомы? — Знакомы, знакомы… вот, что значит — с дуру память вышибло, — приметив ее непонимание, мужчина снисходительно поправил. — То есть… да шутка это! Как-то я так и ожидал, все-таки, время — еще какой резон! Я вот, знаешь, как услышал, что у соседа кто-то скребется, подумал, ну, пес какой-нибудь, а тут такая брюнеточка нарисовалась, так еще и знакомая, что уж таить… А обо мне памяти уж никакой нет? — Думаю, что появится. Да и всякие дела были, что совсем голова закружилась. — Это плохо, Дарен, плохо, — неотрывный его взгляд как бы вытягивал из нее откровение. — Вот забрела в города, устала, что ж поделать, а тут-то… тоже нужно пахать, особенно, если делать нечего. А ты откуда-то? Небось, из Москвы какой-нибудь? — Да какой Москвы! — уклончиво ответила Дарья, махнув рукой. — Из-за границы. Курорт. — И как тебе за этой границей? — Да как… устала, устала я. Имя свое напомнишь? — Да я Кирилл… Терентьев. Ну, на этих отдыхах, конечно, устаешь. К родному хочется, как ни крути. Я вот тоже с городу приехал, до матери больной ездил. Тоже скоро позабудет меня, сына родного. Ладно там посиделки, прогулки общие… И то, мы гуляли, если уж с кем-нибудь. Знали друг друга в лицо, а не душой, не исправить ли? — выжидая ответа, он добавил. — Если ты примчалась надолго, то я счастлив, а если нет… Ну тогда как судьба повернется! — Мне еще и вещи собрать нужно, а завтра у меня автобус, рейс… — с облегченным вздохом Дарья примкнула спиной к стене. — Только одно условие. — Условие! — с наигранным удивлением ухмыльнулся Кирилл. — От вас только и условия. Ну, давай, что там у тебя? — Не говори никому, что встретился со мной, прямо вообще никому. Не видел, не знал, забыл… Для моего блага же. — Почему это? Так тайно, — немного погодя, как Дарья раскрыла губы с намерением ответить, он дернул рубашку, почесал затылок. — А хотя… Так во-о-от оно что… Этот тон смутил ее; то, с каким воодушевлением это было сказано. Связываться с горе-позабытым другом юности не горело желание — уж и не загоралось бы никогда! Любое такое воссоединение малость хорошего принесет, только если пройти все несчастные этапы до принятия, а оно, на злобу, все отдаляется… «Да и нужно ли мне это? Да, симпатичен, даже в работе, не при параде, откровенен и общителен, а вот это спорно. Лучше иногда язык за зубами держать, не то язвы выпустишь». Интригующая пауза прерывалась невнятными словами. — Ну это все понятно, понятно, что ж я сразу не догадался… У меня, понимаешь, голова другим забита. То нужно траву убрать, то управиться по-быстрому, а уж как в этом… как его… ну не важно! Ему стало необыкновенно весело. Так славно и легко дышалось, когда ни стекающий пот, ни обыденные тяги не мешали! — Не хочешь, чтобы о тебе слова дурного не пошло. — А кто ж хочет? — Может, кто-нибудь и хочет. Не всегда же обижаться да локти грызть, шутки хотя бы ради. — На своей шкуре таких забав не понимаю, — слабо улыбнулась она. — А ты не отвлекаешься на меня? Работал, работал, заговорил со мной, да и закончил бы все уже. — Это вот эта трава меня и отвлекает от тебя. А вот что с ней станет? — кивнул он в сторону прокошенной тропы. — Сама уберется? Я и рад буду. Время-то только час, около того. Так что расслабься, Дарен, меня за это дело никто на вилы не насадит, если уж не я сам. — Ты проходи, да вот, прямо переступай… все равно дурью маяться, а так хоть какое-то счастье. Кирилл поначалу посторонился, не верил: взгляд щенячий, как у ребенка, выпрашивающего разрешение на забаву. Схватившись за стену, он перепрыгнул через траву, чуть ли не поскользнувшись — от этого уберегла его Дарья. Крепкая ее рука вовремя вцепилась в запястье, потянула на себя. Теперь он стоял совсем рядом: тяжелое дыхание ощущалось, пол заскрипел под изношенными его ботинками. Когда уже не было пути и мыслей что-то изменить, она едва ли не огорчилась: «Вот мало ли мне проблем? Сразу в дом зову, подумает еще, что я из тех, легкодоступных, но по мне ведь не видно?» Мельком взглянув на отражение в мутном зеркале, она повела глазами, мысленно отметив: «Сойдёт. И не таких еще видел». Вел Кирилл себя слишком сдержанно; осматривался с какой-то боязнью, ступал маленькими шагами, что-то тараторил себе под нос. С таким поведением нетрудно было ей понять, что опасаться нечего. Если и разлетится плохая весть, то гулять будет до смерти виновника. — А у тебя тут уютненько, — задумчиво подошел он к печи, обернулся. — Зимой, наверное, не замерзаете. Топить-то есть чем? — Никто не жалуется, значит тепло. Да и мне ж то откуда знать? — пожала Дарья плечами, и, осознавая странность ответа, пояснила. — Я никогда не наведывалась зимой. Дядя приезжает, он тут хозяйничает. А я так, летом, осенью бывало, когда уже огород копать нужно. — Почему не остаешься надолго? Мы бы еще погуляли, я бы тебя со своими познакомил… а у нас там такие шашлыки бывают! Вот, недавно замутили… Слушай, мы так давно не виделись, — упавшим голосом проговорил Кирилл и робко подошел к Дарье. — Как ты изменилась, Дарена… Где же та взбалмошная девчонка? Раньше тебя только на дискотеках и видел. — А сейчас что не так? — со вздохом отступила она в сторону. — Ещё сумасшедшее? ¯ Да ну, чего ты так загнула! Нет же, говорю, наоборот, повзрослела, статная такая стала, глаз не спустить, вот какая красивая! Тебя вот жизнь эта в городе изменила, теперь так не разгуляешься, как раньше, кутишь, наверное, с одними бизнесменами; ну, тебе-то это заслужено, очень даже. А раньше со всеми. И с нашими пацанами, и с соседних поселков… — Нам тогда по шестнадцать-семнадцать лет было, чему удивляться? — она раскрыла сумку, переступила порог зала. — Ну и прям уж я со всеми танцевала… Нет, я так по рукам не ходила. — Врешь ты мне, врешь… — Как вру? — выглянула она из-за арки. — Это ты ошибаешься или забываешься, а у меня слова чистой воды. Да и что я, себя не знаю? — Когда мы в последний раз виделись, тебе восемнадцать минуло. Ты еще самая старшая была, училась… в одиннадцатом классе? И вот, как выпустилась удачно, так и не видать тебя. Сколько уже лет прошло? — он замолчал, пошел вслед за ней. — Пять уж точно, а мне тогда шестнадцать, и знаешь, как грустил… А мы и не попрощались! — В этот раз попрощаемся. Обещаю. Зал был завешен прожженным тюлем, окна и стекла приманивали пыль, растекались в разводах, надписи на корешках книг едва ли сумела она прочитать — до того глубокой оказалась дрема дома. Кирилл опустился на дырявое кресло у сломанного телевизора, а Дарья, раскрыв дверцы шкафа, кашлянула да стала кидать на пол, покрытый лаком, изношенные блузы. Там было все: и походные юбки, и кружевные платьица для сна, даже сохранились зимние ботинки. «А почему бы и не забрать? Если подойдут, то вполне сойдет. Не потертые, не обгрызанные. А размер-то какой?» — на темной подошве еле различила Дарья две цифры. — тридцать шестой… ну, у меня тридцать седьмой. Разница не велика, померить нужно. Куда такому добру пропадать?» Каждый кусок ткани, сшитый и подправленный когда-то умелой ее рукой отдавал долг — воспоминания. Никакие фотографии в рамках, книги не питали столько любви и теплоты: такого не было никогда, и она в этом уверена прежде всего. И блестки, и стразы… Теперь ей все стало понятно: Кирилл прав. Какие же взгляды не приковывало такое платьице? Оно оказалось в ее руках. Предмет гордости, повод пройтись с поднятым подбородком, сделаться магнитом для девичьих ухмылок. Былое время прожгло дыру в памяти, по какой она медленно спускалась глубже и глубже… Пока не послышался восторженный выклик: — О! Ну в этом, помню, ты вообще красавицей была, какую только земля носила. Вернуться бы назад и без стеснения посмотреть на тебя в нем, — выразил он это шуткой, но желания были явны. — Да что это я… Я-то как олух ходил. И ничего не делал с этим. Понимаю теперь только, почему ты и носом на меня не вела. — Что ты себя так недооцениваешь? — с небольшим интересом она обернулась. — Парень как парень. Нормальный, веселый. И какое тебе дело до меня было, если девчонки вокруг тебя вились? — Вот тут-то ты и стала вспоминать, значит, не все потеряно. — Как такое забыть? Тебе бы и жаловаться не следует с таким вниманием… — Да мне это внимание, знаешь… — Кирилл вдруг оборвал фразу, подбирая нужное слово. — Знаешь, вот не нужно было. Только твоего внимания хотел, а его не было, и те девчонки — никто. Это я сейчас просто так говорю, перерос, а тогда бы я так загнался, что и в глаза тебе бы постеснялся смотреть! Если бы это внимание и было, то я бы самым счастливым сделался… — Ох, горе-душа… — Еще бы! Мальчик заболел невзаимной любовью, — он рассмеялся, покачиваясь в кресле. — Да я бы и места себе не находил тогда, что уж говорить, когда ты меня и не помнишь толком… Кирилл продолжал говорить об этом, неважно как — намеками или напрямую. Но мысль проскальзывала одна, как шипящая змея, извивалась, путала, но после обличала в истинном виде. Разговор уж было зашел до интимностей, до чувств и рассказов о потерянных годах: Дарья сдерживалась из последних сил, чтоб не кануть в обрыв и случайно не раскрыть страсти в Италии: конечно, послушав такое, он бы замолчал в тряпочку, и ушел бы, не оставив следа! Любые привычки, вышедшие из того времени показались бы бессмысленными и пошлыми, а традиции — никчемными. Появлялось непонятное беспокойство, которое никак не ожидалось. Доброжелательная улыбка, открытость и невинность — что же такое ее могло напугать? Удивительно, как раньше Дарья не умудрилась в чем-то засомневаться. «Да если бы и был тунеядцем, олухом и уродом, ничего не изменилось бы. Я бы искала то, чего он скрывал, пыталась бы раскусить… Но ради чего? Он мне едва ли знакомый, можно сказать, первый встречный. Предположим, мы возлюбленные. Тогда бы моя мания все везде узнать была бы оправдана! Но как же так получается?...» Поначалу ход мыслей шел по одному течению, вскоре появилась развилка. «А в принципе, что такого в новом романе? Даже несерьезном? Конечно, я пострадаю, поною о Саше, как все приличные люди, а потом пойду в разгул, как и он. Только дело в том, что я об этом узнала, а он — нет». Когда выбранные вещи уже лежали в сумке, она предложила сойти с крыльца. На горизонте уже горел уходящий день — таким страстным, чувственным пламенем. Свежий ветер нагнал резкую тоску, когда речь зашла о ее любовных историях: не то, что ей сделалось стыдно за их насыщенность и количество, вовсе нет. Гораздо болезненнее и умоляюще ныло сердце, обсыпанное солью. За часы общения явно выстроилась грань, через которую их руки способны сцепляться. Существенные различия — вот что спасло обоих от неприязни. Будь Кирилл таким же, как и Дарья, она бы создала причину для его ухода. «А то нечего было настроение мне портить! Уж с собой я бы не сдружилась. А он как? Вроде терпит…» — А ведь повезло твоему этому хахалю. И нажил немало, и себя развлекает, и тебя еще успел приструнить. Скажи честно, на что ты повелась? — теребя чайный пакетик за нить, он держал в другой руке чашку. — А я уверен, что ты знала, что он за человек. — Представляешь, и понятия не имела! — Как же это так? — спросил Кирилл со скепсисом. — В том то и дело, что смотря на желанные бумажки и статус, я и понятия не имела, что он из себя представляет. А деньги мне тогда ух как нужны были… И, знаешь, он оказался неплохим, как я предполагала. Но быстро обманулась. — Это хорошо, Дарен, что уличила его с другой девкой вовремя. А то потом и не верила бы себе. — А у тебя, Кирилл, был-то кто? — Ну-у-у… — уклончиво протянул он, выжимая чай из пакетика. — Мне и некогда было, то дела, то учеба, а я за нее так поздно взялся, когда уже на носу экзамены. Девчонки были, которые нравились, даже замутил с одной, но расстались, не выдержал… стальной ее нрав. Снова беззаботный смех. Кирилл стоял, прислонившись к стене дома, украдкой поглядывал на нее, но отводил взгляд, встречая пару черных глаз. Казалось, еще немного, и земля исчезнет под его ногами, и поплывет он вдаль воспоминаний, равномерно и сильно разгребая толчками преграды —  хоть бы тому и быть! Упоенный, наконец, тем, что душа ее потихоньку стала открываться, Кирилл становился все ласковее и уступчивее, погружался все глубже и глубже в пучину, какую уже незачем скрывать. Когда небо наливалось яркими лучами, когда дребезжание трактора заглохло, и птицы больше не чирикали, наступила тишина; такая, какая и желалось. Голоса звучали не в унисон, а поочередно, все мысли направились по верному пути — пути, ведшему к раскрепощению и пониманию. Бесценно ощущение спокойства, после неутешных слез, и Дарья в этом убедилась. Избегая неприятностей, она наткнулась на случайность, чуть ли не показавшуюся ей опасностью — что же ее спасло? «Кажется, впервые я поступила обдуманно. Подождала немного, хоть и наплела себе всякого «добра», но какая разница, если прошлое уже неважно?» Жизнь — движение, только вот в какую сторону двигаться? Все переменилось так скоро, что она еле уловила счет времени: вот ночь тихо прошла, и в далеком городе уже другая Дарья дожидается свою предвиденную «случайность».