цветок скальных трещин

— Я бы хотел обнять его. Горло спирает то ли от пыли, то ли от фантомной боли. Байчжу закатывает глаза, одно веко как обычно отстаёт — Чжунли хмыкает, прячет руки за спиной, также рассматривая собственную статую. — Странное чувство, — Байчжу привычно прикладывает ладони к основанию, камень приятно греет вечно холодную кожу. Чжунли терпеливо дожидается, когда он закончит, всегда странно наблюдать со стороны чужое единение с собой. Солнце припекает, но не сильно, сказывается сезон, Чжунли слышит лёгкий скрипучий лязг браслетов, иголок и стеклянных бус — Байчжу, нагнав его, касается плеча и тут же одергивает руку, как Чжунли оборачивается. — Идти долго, не хочешь передохнуть? — Разве что несколько минут, если ты не против, — Байчжу благодарно жмурится и, слишком спешно сбежав по лестнице, ныряет под тент. Распивающий чай миллелит даже узнает его и торопится уже спросить о наболевшем, но Байчжу только вежливо улыбается и продолжать разговор не собирается от слова совсем — по крайней мере если ему не заплатят. Чжунли занимает случайного собеседника новой городской байкой за бесплатно, пока Байчжу заваривает им обоим чай с мятой, которую он успел нарвать по пути, а после нетерпеливо клацает ногтями ему по массивному колену под хлипким столом, чтобы заканчивал столько говорить. — Ее правда нашли в колодце? — переспрашивает Байчжу, когда они уходят от поста миллелитов, раскусывая остроконечное ореховое печенье. Оно оказывается сильно солёным, как будто Цици в разделенную часть теста добавила вместо сахара соль, даже скулы сводит. И вечно непроницаемое лицо Чжунли заостряется в чертах, вызывая умилительный смешок — всего-то потребовался один лепесток от печенья, сделанного ручками трудолюбивой зомби. — Нет, отравленная вода попала в колодец, но история все равно ужасная. — То-то нынче столько жалоб на пищевые расстройства. Дорога совсем не близкая и это ещё не половина пути, будь он не человеком — было бы проще. Да даже будь он здоровым человеком, было бы куда проще, но все как есть — Чжунли позволяет взять себя под руку, целовать холодными губами куда-то рядом с ухом и устало вздыхать в плечо в моменты коротких передышек. — Можно ведь было нанять экипаж, — Байчжу смахивает приютившуюся в волосах розовую стрекозу, но она почему-то все равно хочет обратно, — моя недальновидность иногда так подводит. — Умение признавать свои ошибки прекрасное человеческое качество, не стоит его недооценивать. — Архонты, и ты этим ртом меня потом целовать будешь, ну уж нет, — Байчжу смеётся, Чжунли умело прячет смешок, коротко кашлянув, в конце концов идти пешком была его идея. И вина в этом не отсутствие моры как таковой, управляющая могла бы покрыть расходы на дорогу, она вечно горазда на эдакие поручения, когда и не знаешь наверняка, куда тебе с ними податься. Иссушенные солнцем поля расстилаются до самого горизонта, древние руины среди них словно утопающие, тщетно тянущие руки сквозь толщу воды вверх. Чжунли так по-человечески не уверен в том, что делает, и в пору бы вернуться обратно в город, рассыпать черные камни вейци и в очередной раз поддаться, ему нравится поддаваться — Байчжу потом легкомысленно отвлекается на остывший чай, Цици, монотонно бубнящую приказ о зарядке себе под нос в третий раз, забившуюся курительную трубку или слишком тусклый свет, что угодно, чтобы заново победить, но уже серьезно. — Глупее стратегии ещё не бывало. — А? — Байчжу снова отстаёт, в этот раз отвлекшись на переспелые яблоки. Пожелтевшая яблоня раскидывается над головой, сбрасывая спасительную тень. Яблоко лопается прямо под ногами, Байчжу оступается. — Скоро река, — коротко отвечает Чжунли, на что Байчжу кивает и снова спешно его догоняет. До старых покинутых хозяевами домов превратившихся в крохотные переходные пункты для странников, идущих в горы просить милости у адептов, они доходят только к ночи. Байчжу сваливается на скамью с готовностью не вставать с нее ближайшие несколько часов. Ветер подтаскивает к ногам сырые листья — в горах холоднее, нежели внизу — Чжунли присаживается рядом. — Зайди в дом, без ветра всяко теплее. — А ты? — Байчжу снимает со стертого в мозоли плеча лямку дорожной сумки. — Так не пойдет. Поедим, отдохнем, сколько стоит, и пойдем дальше, куда ты там решил меня свести, если не с ума. — Как скажите, доктор, — Чжунли наскоро целует беспокойную руку поверх кольца с опалом, Байчжу небольно ударяет его по колену за такие игры и скрывается в покосившемся доме сменить отсыревшую одежду. Чжунли не чувствует в этом потребности, разве что только в знании, что не сделал кому-то хуже задуманного — неизбежного задуманного, стоит уточнить. Байчжу сдувает ровный строй муравьев, пересекающий тонкий бамбуковый стол, пряно-табачной струёй дыма, прячет руку в широком рукаве плаща и хмуро наблюдает за нелепым парнишкой, бьющим воздух неправильно сжатыми кулаками. Байчжу снимает очки протереть от пыли и не возвращает на место, даже от немарких стаек светлячков глаза устало смеживаются и присматриваться ни к чему не хочется. Шее непривычно легко без Чан Шен, она осталась честно за старшую при аптеке следить за тем, чтобы Цици делала зарядку, а Гуй не отлынивал от работы раньше положенного. Байчжу набросил тяжёлые бусы, но они, молчаливые и безучастные, совсем не в силах заменить верную спутницу. Чжунли застаёт его уже спящим, так его и не дождавшимся — в нелепой сидячей позе и с трубкой в руке. Натруженные за день мышцы ощутимо пульсируют прямо под пальцами, Байчжу вздыхает, когда Чжунли легко берет его на руки и прячет от ветра в доме. Горы перешептываются, даже глухой почувствует, разносят сплетню, Моракс бы достал эти зазнавшиеся километровые копья из земли и бросил в море. Чжунли же безразлично, он опускается подле смертного и убирает ему прижатые плечом волосы за спину. Вот уже серебрящаяся ртутная седина, проскальзывающая ломкими нитями в разлохмаченной косе, можно прижаться остроконечным ухом к изгибу спины — за грубой линией позвоночника гулко отстукивает и с каждым разом всё медленнее и тише. Это старо, как время, друг мой, из всех возможных вариантов ты выбираешь худший — потому что находишь его самым для себя интересным. У всех твоих детей смерть маячит точно за плечом неуловимой тенью, пустынным миражом, у всех твоих возлюбленных её лицо — одухотворённо отстраненное, может, она заползает во сне в открытый для вдоха рот, словно паук. — Я продрог, — вместо приветствия отчеканивает Байчжу, распутывая волосы сначала руками, а после гребнем с частыми зубьями, начиная снизу. Чжунли поводит плечами, кивает на место за столом перед собой. Расстояние небольшое, но нечаянные свидетели не располагают к проявлению чувств дальше этого расстояния. — Прости меня, мне нужно было это предусмотреть. Байчжу тут же отмахивается, что за глупость. — Не извиняйся, я взял одежду, но не рассчитал, что провалюсь почти по пояс на мелководье, где и ребенку по колено, — Байчжу забирает волосы в прическу, садится напротив за все тот же хлипкий стол — муравьев как не бывало. — А ты, полагаю, даже не ложился? Чжунли окружённый простенькой деревянной посудой, допивающий уже вторую пиалу чая, укоризненно сводит широкие брови к переносице — как ты можешь такое обо мне думать. Байчжу хихикает, машинально заводя руку за голову, но тут же вспоминает, что Чан Шен с ним нет. — Это мое самое долгое свидание. — Не самое худшее, надеюсь? — Я тоже надеюсь. Байчжу объедается размягшим в бульоне острым перцем, потом долго сидит, зажав нос рукой — Чжунли изо всех сил прячет желание явственно рассмеяться. Туман скользкий и липкий ложится под ноги, с самозваным адептом у Чжунли нет желания разговаривать, Байчжу благодарно кланяется и свешивает половину заоблачных перцев, которые Чжунли не скрошил ему в суп — после же чересчур хитро и самодовольно хмыкает, взвешивая в ладони тяжёлый кошель с морой, взятой на всякий случай, ни монеты не потратил, что за талант. — Погоди, — Байчжу поддевает съехавшие на самый кончик носа очки и читает текст с указателя, Цици точно также бормочет под нос, когда зачитывает себе приказ. Чжунли невнимательно рассматривает его ослабевшую руку в своей. — Я в последний раз был здесь так давно, а стихи эти все те же. — Ты… — Чжунли впервые не вычленяет в памяти подобного, ему известны все, кто заходит дальше положенного в Заоблачный предел — Творец Гор не любит непрошеных гостей также сильно, как и Хранительница Облаков, и кто-нибудь из них обязательно пожаловался бы при удобном случае на вторжение. — Я? — рассеянно откликается Байчжу, наконец перестав вглядываться в выцветшие строчки. — Иногда я смотрю на тебя и не нахожу, что сказать. — Отчего же? — Байчжу любопытно сощуривается и наклоняет голову к плечу. Эхо рикошетит птичий рокот от скалы к скале, и воды, скрывающие останки Тайшаньфу, сходятся в водовороте. — Это что-то очень человеческое, что мне не до конца понятно и, наверное, никогда и не станет. — Человеческое? — Байчжу прикладывает пальцы к его лбу, разглаживает хмурую складку между бровей. — Может, ты болен? Сколько бы Чжунли не пытался его отогреть, каждое прикосновение такое же холодное, как все замороженные крио элементом лекарства, полнящие складские полки в его аптеке. Байчжу трогает шею там, где должен проскальзывать человеческий пульс рваной нитью, и Чжунли поспешно отвечает ему. — Я? Навряд ли, у меня нет времени на болезни. — Хорошо, что у меня его в достатке, — хмыкает Байчжу, отстраняясь. Чжунли думает, что надо бы извиниться, но Байчжу раздражается от таких извинений ещё больше, Чжунли примирительно предлагает свою руку. — Веди меня уже дальше, куда задумал, — Байчжу игнорирует мировой жест, но Чжунли стукается подбородком о его голову, объятие получается быстрое и самую малость злое, и Чжунли впервые остаётся идти позади. Зелёная коса, спадающая ниже худых бедер, качается в такт каждому шагу, Байчжу запрокидывает голову и всматривается в горы, утопшие за густым туманом. Из-за извечной привычки только освобожденная от лишнего сумка заново тяжелеет от трав и перца и оттягивает плечо вниз. — Как думаешь, отцвели ли цинсинь с такой погодой или у нас есть шанс? — Ты не на работе, — напоминает Чжунли, заботливо подтянув сползший у него с плеча плащ. Байчжу плещет себе ледяной водой из ручья в лицо, потом в Чжунли, чтобы не ловил ворон и подал опустошенную флягу. Лиюэ выглядит крошечным, словно уместившаяся на ладони ящерица. Байчжу долго смотрит в небесную дымку, стирающую линию горизонта в ноль, где заканчиваются горы — кто бы знал. Чжунли без спроса касается волос у уха, и Байчжу вздрагивает, тут же дотронувшись следом за пальцами Чжунли. Кажется, это все же цинсинь. — Ужасное свидание. В следующий раз можешь полежать в моей кровати подольше, когда я прошу, этого будет достаточно. — Самое ужасное? — Да-да, почетное первое место, — Байчжу смеётся, — мне понравился суп утром и риса немного осталось, можем сделать его ещё раз, если Хранительнице облаков нравится острое. — Мы просто не оставим ей выбора. — Как жестоко с нашей стороны, впрочем она ведь может вовсе и не быть здесь, — Байчжу держит охапку надерганной по дороге травы так, словно она спящий младенец, там и зев, и вырванный с корнем лотос, от старых привычек иногда никак не отвертеться. — Тебе больше достанется, радуйся — Ох, Чжунли, — Байчжу идёт впереди, определенно помня здешние костры, Чжунли теперь знает наверняка — он бывал здесь. Поднявшееся высоко ослепительное солнце жалит даже сквозь одежду и спасительный прохладный ветер. — Я не жажду быть вплавленым в янтарь, как насекомое, давай не будем двигаться в этом направлении. — Не о той обители речь, но, как минимум, мы будем вплавлены в янтарь вместе, — Чжунли разводит огонь, кажется, из ничего, по крайней мере Байчжу даже не замечает и малейшего беспокойства по поводу отсутствия сухостоя или поломавшихся спичек (доставал ли он их вообще). — Мне будет неудобно готовить. — Правда? — фыркает Байчжу ему в самое ухо, обняв со спины за шею. Чжунли опускает голову, ткнувшись острым подбородком в перекрещенные на нем руки и несмотря на долгую дорогу, от Байчжу все ещё пахнет его кабинетом в аптеке, лауданумом и солодкой. — Мне стоит тебя отпустить? — Ни в коем случае, можешь висеть сколько хочется, — Чжунли зажмуривает глаз, потому что Байчжу неметко приходится в него поцелуем и тут же довольно хмыкает. — Спасибо. Байчжу так и остаётся лежать на нем, как Чан Шен у него же на плечах, Чжунли он даже и не мешает почти, разве что украшение на дужке очков иногда отвлекающе звякает у самого уха, Байчжу тогда останавливает цепочку пальцем. При Чжунли еда никогда не портится, также как при Цици, Байчжу находит это удобным больше, нежели странным — тофу и ветчина бы стухли ещё вчера, солнце хоть и было слабым, пекло прямо на бок, где с ними лежал свёрток. Табак горчит, но Чжунли вдыхает так, словно бы курил всю жизнь — он принимал с рук Байчжу и яды, и самые горькие вина, и змей, прокусывающих ладони насквозь (от ревности, кажется). — Ты можешь сесть, — Чжунли отпускает его руку, и Байчжу ощутимо теряет опору, как когда при сильных рецидивах не мог удержать равновесие даже с помощью трости. Байчжу упирается в каменную кромку стола. — Нет, я не… — Это мое место, а я тебе разрешаю. Байчжу остаётся стоять, хотя получается с трудом, в конце концов он опускается на место властелина камня, оставляя молчание покоиться между ними, как пар над остывающей едой, к которой никто не притронется и ее со временем смоет дождем, потому что приготовленное адептами никогда не портится. — Я все выдумывал себе, когда же ты скажешь, когда, — Байчжу вспоминает о его квадратной печати в документах и как забавно недовольно фыркала на церемонии Ху Тао, о том что Цици только научилась искренне улыбаться и чувствует вкус всего, что готовил Чжунли на их крохотной кухне на втором этаже аптеки. Как тяжело бывает держать чужой позвоночник, Байчжу навскидку прикидывает года, их много, ещё бы немного и число бы стало трехзначным. — И вот ты садишься передо мной на место Гуйчжун, и это ведь конец, я чувствую. Байчжу устало опускает голову на вытянутую по столу руку, волосы разливаются, кажется, по всей его поверхности, и блестящая проседь бросается в глаза сильнее обычного. — Ты хочешь что-то сказать, я слышу это, — Байчжу поводит рукой в воздухе, — земля дрожит. Слышно, как космические ветры перешептываются меж собой, но ничего больше, даже плеск воды стих, будто вода до самого дна озера превратилась в лёд, обездвижив все живое в нем до смерти. — Я мог бы, — Чжунли ощутимо запинается, сам не понимая почему, Байчжу коротко вздыхает, — но уже не время для таких слов. — Ты опоздал. Снова. Как с Гуйчжун. Он говорит это не обнадеживающе, скорее, как напоминание, такое же будничное, как напомнить Гую послать запрос в департамент по делам граждан или Цици — не забыть покрепче вшить новую печать в поля ее шляпки. Словно бы Моракс в силах хоть что-то забыть, ему только о эрозии и остаётся молиться. — Нет, я не опоздал. Не говори так. — Не буду, маленький большой лжец, даже твоя смерть не разлучила нас, — Байчжу кладёт руку ладонью вверх, вот глубокий шрам от ножа, продляющий линию жизни по самое запястье, снимает цветок с головы, оставив его лежать на столе, как раз между. Янтарь расползается по рукам. — Тут хорошо. С тобой хорошо. Побудь со мной подольше. Чжунли кивает, потом запоздало говорит, да, я буду, конечно, потому что Байчжу так и не поднял головы и не видит его, на что Байчжу хихикает, вздрогнув в плечах. Сквозь янтарную кожу начинает пробиваться трава.