Омерзительное наслаждение

      «Каждый живёт, как хочет, и расплачивается за это сам» Усмехнувшись надписи на стене, кидаю окурок сигареты во что-то похожее на урну, мысленно соглашаясь с написанным. Глупо было бы не соглашаться, находясь снова здесь, на этой чёртовой улице Вайоминг, которую стараются обходить стороной, любой человек не здешних мест.       Каждый раз я проклинаю себя, обещая не возвращаться в этот район, в этот отель, навсегда забыв сюда дорогу. Но проблема в том, что я чувствую себя здесь живым. В этом богом забытом месте...       Каждый мой шаг в этом коридоре, отзывается скрипом пола, пока глаза привычно бегают по пошарпанным стенам, разглядывая граффити, считая каждый номер двери, пока не останавливаюсь около номера с перевёрнутой цифрой «восемь». Жирный хозяин отеля даже ничего не сказал, когда я кинул ему на стойку пару купюр. Его мерзкая ухмылка с гнилыми зубами всё сказала за него — он знает в какой номер я иду и для чего. Каждый раз когда я вижу его ухмылку хочется выбить ему зубы, спрашивая сколько раз в день этот кусок дерма поднимает свой зад, наведываясь к этой двери, у которой сейчас стою я.       Не думая даже постучать, дёргаю ручку, и в нос сразу бьёт запах пота с примесью дешёвого табака и секса. Любой другой прикрыл бы уже нос рукой, но этот запах преследует меня с детства и отнюдь не худший из моей памяти. Пройдя внутрь, слышу треск, наступая на шприц, стараясь обойти железные банки которые валяются.       Сама комната была небольшого размера в бордово-красном цвете, старые обои уже отклеивались от сырости и подтёков с потолка. Две тумбы и кровать по середине, вся мебель засранного номера, а ну и стул накиданным всяким мусором, стоящий у окна, с левой стороны от кровати.       Срывая тряпку с окна, слышу позади возмущённый стон, но не реагирую продолжая открывать окно, запуская струйку света и чистого воздуха, который моментально растворяется.       — Какого хуя! Закрой, — кряхтит омега, сонно прикрываясь от солнечных лучей простынёй.       — Заткнись, — рычу я, стягивая вонючую простынь с папы, которая была единственным предметом, скрывающую его наготу, что тут сказать, издержки профессии шлюхи.       — Какого свирепого альфу я вырастил, — монотонно сказал омега, облокачиваясь на обивку кровати.       — Ты меня не растил, — выплюнул я, кидая ему обратно простынь.       Скока себя помню владеть папиным вниманием мог любой, у кого было пару бумажек в кармане. Они платили и заполучали папино внимание, улыбку, его самого. Я много чего могу вспомнить, как отмывал папино тело, от рвоты и мочи, когда он обдолбоный лежал на кровати или как его имели бессознательного в коридоре не удосуживаясь перенести на кровать. Такое не забывается, хоть мне и было в тот момент шестнадцать лет.       Открыв свой рюкзак, достаю контейнер с едой, который успел сгрести со столов, заканчивая свою смену в кафе. Я молча протягиваю контейнер, и он послушно его берёт как и всегда, когда я приношу ему еду. Скинув всё со стула, я сажусь напротив кровати и выжидаю, когда миска опустеет. В эти минуты он не обращает на меня внимание, буквально вгрызаясь в недоеденную кем-то булку.       Принюхиваясь, я пытаюсь уловить папин запах, но как всегда тщетно. Можно уловить запах каждого, кто имел его сегодня, но не намёка на его собственный. Только во время течки чувствуются едва уловимые нотки ромашки. Этот запах действует на меня как панацея. Моя панацея — это тридцатипятилетний затраханый омега!        Интересно, как поведут себя люди, если сейчас я вытащу его на улицу и кину на оживлённую улицу. Подойдёт хоть кто-то?! Или поднимут голову вверх, перешагивая его как какую-то грязь, прикрывая лицо от запахов сотен альф, покрывших омегу, у которого вместо вен — ссадины от иголок. Или правильный сценарий жизни моралистов не предполагает помогать упавшему в самое дно.       — Нравлюсь? — спрашивает омега, увидев мой пристальный взгляд на себе. — Мы не чужие друг другу люди, можешь и передёрнуть, пока я ем, — произносит он, начиная смеяться. А я наблюдаю как сальные локоны падают на лицо, и как он их заправляет обратно.       — Ты омерзителен, обыкновенная дырка, — спокойно говорю. — Шлюха — слишком благородное слово для тебя, — твержу я, увернувшись от пустого контейнера, который прилетел в стену позади меня, вызывая улыбку на моём лице, что задел его чувства. — Ты просто жалок, — кидаю последнее слово и медленно встаю со стула, стряхивая невидимые пылинки с футболки, давая понять, что мне грязно даже находиться здесь.       — Тогда ответь мне, сынок, почему ты здесь? — облизнув губы, с вызовом спрашивает. Но я молчу, у меня нет ответа, и я инстинктивно пячусь назад. — Приходишь сюда через день, отдавая всё до копейки, читая каждый раз морали, втрахивая меня в этот момент в матрас, чувствуя, как пульсирует твой узел внутри меня, пока я стону твоё имя. — Или может... У моего мальчика просто не встаёт без моей помощи, — улыбаясь, сказал омега, продолжая гладить рукой, по своему оголённому телу, пока я пожираю его глазами, сжав кулаки за спиной.       — Это тебе нравится, так возьми то, зачем пришёл, — повернувшись на живот, промурлыкал омега, выгнув спину, победно улыбаясь.— Мне даже льстит, что ни одна омега не может удовлетворить моего альфочку лучше, чем его папочка, — и снова смех, и я резко подрываюсь, хватая омегу за волосы спуская его на пол, ставя на колени.       — Заткнись, — цежу сквозь зубы, схватив омегу уже за горло и накланяясь так близко, что носом касаюсь его уха. — Я тебя ненавижу.       — Тогда почему у моего альфочки встал? Так рад видеть папу? — хмыкнул он, проводя рукой по моей напряжённой ширинке, и я машинально притягиваю его лицо ближе так, что он носом стал тереться о шов ширинки — Не перестаю удивляться, как ты возмужал, — говорит омега, расстёгивая ширинку и освобождая вставший член.       Посмотрев на меня, он облизывается, специально дразня меня. Расставив ноги шире и уцепившись в блондинистые волосы, я принялся медленно водить членом по губам омеге. Он тянет время, испытывая меня, едва касаясь губами по головке, пробуя на вкус появившуюся смазку.       — Открой пошире рот, — надрывисто шепчу, сдаваясь, чувствуя, как стучат виски от возбуждения, когда он облизывает головку, прежде чем принять его в себя .       Он вбирает его не спеша, постепенно наращивая темп, зная, как мне нравится, мне всегда хочется думать, что со мной он другой, что я особенный. Но это ложь. Омега все делал на автомате...       Эта мысль меня злит и я сильнее хватаю его за волосы, насаживая полностью, трахая его рот. Омега запротестовал, пытаясь отстраниться, и я позволил, на мгновение давая откашляться, и продолжил вдалбливать член в горло омеги, желая видеть эмоции, а не долбанную куклу.       — Блядь, как же хорошо, — с громким стоном кончил я, чуть отстраняясь, кончая прямо на омегу, смотря как белая жидкость стекает по нему, оставляя на нём свой запах.        Я смотрю, как заворожённый, как омега водит ладошкой по себе, размазывая мою сперму, мой запах. Он знает, что это мне нравится, и когда наши взгляды встречаются, он встаёт и демонстративно ложится обратно на свой матрас.       — Проваливай, — слышу, но игнорирую, снимая с себя майку, укладываясь рядом с ним, уставившись в потолок. — Я заплатил за ночь, — всё же решил ответить, поворачивая голову на папу.       Интересно, в какой момент понимаешь, что потерял себя. Где черта, которую нельзя было переходить. В какой момент, я перешёл запретную грань !? Когда начал запираться в комнате, слыша как к папе приходили «клиенты», и под стоны, злясь на себя на него, я трогал себя.       Восемнадцать — возраст, когда он наконец заметил меня и я был готов на все, что бы угодить ему, чтоб он был рядом...       Я пытался, правда пытался жить по приписанным моралям ! Но жизнь, всё равно привела меня к нему, и я уже не хочу больше сопротивляться, своей больной башке...