Живой огонь

Ночь Хэллоуина соединяла мир живых и мир мёртвых, позволяя одним свободно гулять по землям других. Эмили не любила её. Слишком много внутри возникало воспоминаний о том времени, когда она могла ощутить холод пронизывающего октябрьского ветра или жар от свечи, которую опускала внутрь тыквенного фонаря. …Оранжевые, жёлтые, белые тыквы выстроились на каждом крыльце, в их глазницах мерцал таинственный свет, и Эмили никак не могла понять собственного отношения к этому. Только что-то жгуче распирало изнутри. Если бы она могла дышать, если бы сердце её по-прежнему билось, она быстро бы нашла ответ, обозначила бы, что это за чувство. Но теперь ей было неясно, непонятно. Она умерла совсем недавно, не привыкла, не могла разобраться в самой себе. Эмили оправила шлейф платья. Он уже успел чуть потрепаться, но в лунном свете изъяны ткани не бросались в глаза, не казалась неестественной и её бледная кожа, а если правильно набросить на плечо полупрозрачный флёр фаты, то и не видно было, что с одной руки та надумала слезать. Эмили могла сколько угодно не любить эту ночь, но выходила, как все остальные, потому что в этом был её единственный шанс. Только так могла она обрести большую любовь, встретиться с судьбой, что может… освободить её. Эмили не понимала пока, что значит для неё эта самая свобода, но то жгучее, что было внутри, кажется, обязано было стать меньше. А это уже принесло бы облегчение. Эмили шла тихими улицами, стараясь не попадаться на глаза шустрым компаниям детей, собирающих сладости, она сжимала в руках наполовину увядший, наполовину засохший свадебный букет. Оранжевые и жёлтые тыквы провожали её пустыми взглядами, и чем больше их было, тем сильнее в Эмили крепла уверенность — зря, совершенно зря она поднялась наверх, тут ничто её не ждало. Никто не ждал. Разве только лунный свет. Остановившись у полузаброшенного сада, ограда которого покосилась и обвалилась, Эмили подняла голову к луне. — Я была в земле так долго, что почти забыла, как прекрасен лунный свет, — прошептала она. Для мёртвых время не имело значения, но она совсем недавно была живой, потому узнала в себе печаль и тоску по утраченной красоте. Она стояла одна, зачарованно вглядываясь в лёгкую дымку облаков, которой луна то и дело оборачивалась, как… невеста, прячущаяся за вуалью. Вздрогнув, Эмили опустила взгляд. — …этой свечой я освещу твой путь во тьме, — послышался вдруг совсем ещё юный мальчишеский голос. Слова Эмили узнала. Это была часть клятвы, которую произносили у алтаря. Та самая часть, которой она не дождалась, получив лишь холодное лезвие ножа между рёбер. Инстинктивно она закрыла ладонью прорванную и так и оставшуюся испорченной ткань платья, за которой старая рана больше не болела и не кровоточила. Она оглянулась и увидела мальчишку с собакой. В руке он нёс тыкву, в которой ярко горела свеча. Смешной остроухий пёс норовил потереться о его ноги. — Скрэпс, — рассмеялся в этот момент мальчишка. — Ты меня уронишь! — он выше поднял тыкву, и Эмили поняла — произнося столь значимые для неё слова, мальчишка всего лишь зажигал свечу, чтобы поставить её внутрь. Одновременно она испытала разочарование и… что-то ещё. Она стояла так тихо, среди теней, отбрасываемых перегнувшимися через ограду ветвями, и мальчишка вовсе её не заметил, слишком заворожённый живым огнём внутри тыквы. Живым. Вот что это — она завидовала ему и одновременно хотела соприкоснуться. Мальчишка был живым, живым было пламя внутри его тыквенного фонаря, а она была безнадёжно мёртвой. — Как тебя зовут? — вырвалось у неё. Мальчишка замер и повернул бледное лицо к теням, среди которых она застыла. Лунный свет как раз угас, потому что облака, бегущие по небу, стали плотнее. — Кто здесь? — спросил он, выше поднимая тыкву, да только так он больше слепил себя и вовсе ничего не мог разглядеть. Скрэпс жался к его ногам. Он-то как раз чуял смерть. Мальчишка, не слыша ответа, вдруг извинился: — Простите, невежливо отвечать вопросом на вопрос. Моё имя Виктор. А почему вы… вдруг спросили? Виктор. Эмили прижала ладонь к груди, с удивлением понимая, что ждёт отклика от замершего сердца. Конечно, ничего подобного не было, но… Этот Виктор был слишком юным. Эмили присмотрелась. Сколько ему? Двенадцать?.. Но теперь она была уверена, что их судьбы связаны. — Подари мне фонарь, Виктор, — попросила она, но не выступила из тени. Виктор заметно напрягся, но затем сделал шаг вперёд и опустил тыкву на дорожку. Опустил — и отступил, тут же сбивчиво объясняясь: — Родители не велят мне говорить с незнакомцами… Но ваш голос — женский, а про незнакомок они не упоминали. И всё же будет лучше, если я просто оставлю эту тыкву здесь, на дорожке, а вы как будто бы просто найдёте её, верно?.. — Так будет лучше, — согласилась Эмили. Отчего-то она была уверена — увидев её, он тотчас поймёт, что она мертва, а значит, испугается и убежит вместе с собакой. А ей хотелось, чтобы он побыл тут ещё немного. Виктор молча смотрел в темноту, где она стояла, слишком безжизненная, чересчур холодная. — Кажется, я… я вижу вас, — сказал он, как будто молчание его тяготило. — У вас… у вас очень... красивое платье. И букет. Должно быть, вы леди. Я же… всего лишь сын торговца рыбой. — Это не недостаток, — утешила Эмили. Она уже знала, чего стоят изящные аристократические манеры и титул лорда. От одного воспоминания об этом её мёртвая кровь вновь вскипала. Сын торговца рыбой? Тем лучше! — Вовсе не недостаток. Виктор смущённо опустил голову. — Простите, леди, но мне уже пора. Маменька и без того будет злиться, что я отправился гулять со Скрэпсом так поздно. Но ведь… — он оглянулся, и Эмили угадала в нём тоску. Ей показалось — в этом они созвучны. — Но ведь такая ночь раз в году, и все веселятся и собирают конфеты. — Жаль, у меня нет для тебя конфет, — откликнулась Эмили тихо. — Но ты прав, такая ночь — раз в году. — Зато теперь у вас есть моя тыква, леди, — на миг Виктор улыбнулся, потом свистнул собаку и помчался прочь. Его худенькая фигурка быстро затерялась в темноте. Эмили приблизилась к тыкве и подняла её на уровень глаз. Лицо было прорезано наспех, в одном месте стенка оказалась такой истончённой, что сквозь неё, должно быть, ощущался жар разгоревшейся и расплывшейся в лужу воска свечи. Эмили это не беспокоило. Осторожно удерживая фонарь перед собой, она двинулась прочь, к лесу. Туда, где мир мёртвых мог бы снова принять её. Всё-таки эта прогулка была ненапрасной.