Merci, ma luciole

・・・

      Наверное, сегодня самый лучший день для того, чтобы поведать вам нашу историю, которая началась больше года назад. Да, именно сегодня — в день, когда все учителя в нашей стране отмечают свой профессиональный праздник, я расскажу вам о нём — о моей самой большой любви, что носит серый классический костюм из драпа и галстук в тон; умеет идеально укладывать волосы; любит французский язык больше корейского; обожает дождливую погоду, но боится дождевых червей; слушает кантри-музыку; коллекционирует старинные открытки и работает учителем в школе, откуда я выпустился в прошлом году. И имя ему — Чон Хосок.       Наша любовь не из простых. Учитель и ученик. О, как много людей слагают легенды, пишут романы и повести о запретных чувствах, и я никогда бы не подумал, что сам стану участником такой истории. Родители с детства говорили, что когда-то мне нужно будет жениться, завести детей, ходить на работу пять, а то и шесть дней в неделю, и я, наверное, пошёл бы такой дорогой, но будучи подростком встретил его. Нашего нового учителя по французскому языку. Встретил и пропал… Понял, почему мне не нравилась ни одна девчонка из школы; осознал свои чувства и поставил себе цель. Решил добиться его, чего бы мне это не стоило, и потратил на достижение задуманного два года. Два опасных, прекрасных года, что были полны слёз и отчаяния; радости и восторга; а ещё, конечно, дрочки в душе, пока семья крепко спит. Я не мог думать ни о чём, кроме Чон Хосока; подтянул предмет, чтобы выделяться среди своих одноклассников-оболтусов; стал выглядеть опрятно, стараясь походить на предмет своих мечтаний — даже купил классический костюм, который и должен был априори носить по уставу учебного заведения… Но обо всём по порядку. И сегодня, пока я, приготовив лёгкий, но вкусный ужин, жду его с работы в нашем общем доме, я поделюсь с вами этой историей. Историей самого замечательного на всём белом свете учителя и его верного, яркого, любящего светлячка.

・・・

— Слышал уже новость, бро? — На лестничной клетке меня догоняет Чонгук — лучший друг с детского сада. — Наш дед уволился! — М? Какой дед? Погоди… — Я ещё сонный, уроки начинаются рано, а ночью мне совсем не до сна — компьютерные игры сами в себя не поиграют. — Да-да, тот самый! — Чон светится, улыбается во все свои белоснежные зубы. Признаться честно, старого учителя по французскому языку мы никогда не любили. Он вечно ворчит, от него ужасно пахнет чем-то лекарственным, старым и замшелым, а ещё преподаёт он откровенно плохо. — Интересно… Кто будет за него? Может, какая-нибудь молодая и ужасно симпатичная девушка, что только выпустилась? — мечтательно тянет он, а я заряжаю ему подзатыльник. — Не смеши, а! Девушка… Ты же глаз не сводишь с Ким Тэхёна, что классом младше, — цокаю я, потому что мой друг только и делает, что целыми днями мониторит соцсети этого парнишки и вечно пытается с ним пересечься в школе. — Да он же ребёнок! — восклицает Чонгук и смотрит обиженно. Не хочет признаваться, ясно. — Ага, а потом этот ребёнок вымахает и завалит тебя в каком-нибудь тёмном углу, — смеюсь я, пока Чон дуется и краснеет. Сам же этого хочет! Но я понимаю, такие вещи принять не очень-то просто. — Ладно, что у нас там по расписанию? Вроде французский и должен быть первым? Кто теперь только его вести будет?       На этом наш диалог прерывается, потому что на горизонте появляется классная руководительница, она спешит к нам, а по пути собирает остальных одноклассников. Миссис Дахён сообщает, что уроку быть — оказывается, директор оперативно подыскал замену нашему старичку. Потому мы направляемся в нужный кабинет, чтобы познакомиться с… — Доброе утро, ребята! Меня зовут Чон Хосок, и я — ваш новый учитель французского языка. Постараюсь стать для вас проводником в этот мир прекрасного; расскажу о своём путешествии в самый романтичный и красивый город на Земле; а ещё, конечно, буду рад в будущем помочь с подготовкой к экзаменам всем, кто выберет для сдачи мой предмет. Итак, а теперь давайте-ка познакомимся с вами поближе.       Это было больно.       Я сразу понял, что безбожно на него залипаю, испугался, стушевался и даже поперхнулся на нервах, когда называл ему своё имя. Учитель подал мне закрытую бутылку воды, улыбнулся приветливо и попросил быть осторожнее. Вот только вся моя осторожность канула в небытие, потому что я с самого первого дня стал всячески показывать ему свою симпатию. И на что надеялся только? Учиться в школе мне нужно было ещё два неполных года, и честно, хрен знает, как я смог столько продержаться, не получая от него ни процента взаимности.       Подкаты мои были смешными. Сейчас оборачиваюсь назад и качаю головой, а тогда… Тогда мне казалось, что всё в моих руках, что я обязательно покорю его своей непосредственностью, что нужно заваливать его записками и скромными подарками, на которые сам заработал, помогая своим родителям в столовой при одном бизнес-центре.       Первые полтора года всё было тщетно. Я зависал и рассматривал его с мечтательным видом, пока он с любовью рассказывал о Париже и Провансе; пока активно жестикулировал, объясняя новые темы; пока разговаривал на французском с моими одноклассниками, в том числе и со мной, но никогда не превышал своих полномочий. Понимаю. Чон Хосок видел во мне лишь ребёнка, кем я, разумеется, и являлся. Он не реагировал на записки, даже на самые откровенные и пошлые, в которых я в ярчайших подробностях расписывал все свои влажные мечты… Да, стрессоустойчивости его можно позавидовать. Однако позже, когда я уже был в выпускном классе, случилось кое-что, после чего я заметил некие изменения в его ко мне отношении.       И случилось это после дня рождения Чон Чонгука, где мы знатно накидались. Денег ни у кого особо не было, потому ни о каких кафе-ресторанах речь даже не шла; домой к Чону идти тоже не было возможности — у него там три брата и три сестры, все младшие. Потому-то мы и купили дешёвое шампанское, а потом засели на заднем дворе школы. Умное решение, ничего не скажешь… Могли хотя бы пойти в парк или чей-то двор! Чем мы руководствовались в тот момент — загадка. В общем, расположились вчетвером: сам именинник, приглашённый им Ким Тэхён, я и Ли Феликс — ещё один наш друг.        Закуски толком не было, лишь пара пачек чипсов (да, мы те ещё гурманы), потому алкоголь быстро дал в голову, и мы, не думая о том, где находимся, стали вести себя довольно шумно. Я потерял свой рюкзак, который на следующий день нашёлся на крыше школы, и стал буянить, потому что не хотел возвращаться домой без него и без телефона, который, конечно, был внутри. Я ругался и орал на друзей, думая, что это они спрятали мои вещи; кричал и требовал вернуть всё на место — именно тогда нас и засекли. Вернее, засёк лишь один человек — наш любимый учитель французского языка, который в тот день задержался в школе, проверяя тетради и выполненные онлайн-задания. Он-то и схватил меня буквально за шкирку, как нашкодившего кота, пока остальные трое уносили ноги (я успел подать им знак, потому они и спаслись). — Это… Это что такое? — заверещал учитель, увидев, что я пьяный в хлам. Шампанское у нас закончилось в аккурат перед его появлением, но мне хотелось ещё. — Это? Это я немного недобрал… — икнув, ответил я и поднял на него глаза. О, как же он был прекрасен в свете фонарей на школьном дворе! — Ты себя видел, Мин Юнги? Зачем напился? А где твои вещи, где телефон, что за распущенность? Ты чего добиваешься, чего хочешь?! — затараторил Чон Хосок — мой любимый преподаватель, по которому я уже второй год схожу с ума. — Чего я хочу? — Наверное, мой язык заплетался, и выглядел я, скорее всего, так себе, однако это меня беспокоило меньше всего. — Бутылку игристого и вас. С собой.       Я отчётливо видел, как он покраснел до ушей. А потом стал сердитым и хотел уже вызвать охрану, которая каким-то чудом не спалила нас раньше, но в конечном итоге сжалился; молча затолкал меня в свой автомобиль; спросил адрес и отвёз домой, где выгрузил у порога. Я проспал половину пути, а потом вис на нём, не желая отцепляться. — Это первый твой косяк за всё время моей работы в школе, Юнги! Если повторится — буду вынужден поговорить с родителями, так и знай! Тебе ещё даже нет восемнадцати. — Через месяц исполнится… — Попытался подмигнуть, но вышло криво-косо. — Тогда можно будет? — Можно? Что? Пить? — Не совсем понял Хосок. — Нет. Вас. — Глаза мои блеснули в темноте, а язык непроизвольно прошёлся по пересохшим губам. — Мы поговорим, когда ты протрезвеешь, — строго подытожил Чон, а потом, убедившись, что я стою на ногах, поспешил обратно в свою машину.       По дому я полз практически бесшумно. До душа не дошёл, сразу рухнул на постель, а утром кусал со всей дури подушку, потому что стало дико стыдно за своё поведение. Может, я и упустил какие-то детали, но мне хватило того, что удалось вспомнить. Разговор наш, кстати, действительно состоялся — учитель Чон задержал меня после занятий в следующий понедельник. Сказал, что переживает за каждого из своих подопечных, что мы ещё очень молоды, что алкоголь в принципе пагубно влияет на организм… В общем, прочитал мне лекцию, а я на это попросил его заниматься со мной французским. Накануне сказал родителям, что мне необходим репетитор, чтобы подготовиться к сдаче экзамена, и они согласились. Но не согласился Хосок. Сказал, что сильно занят, а я до сих пор гадаю: действительно ли он не мог вписать меня в своё расписание, либо же испугался, думая, что может не сдержаться и переступить черту. Так или иначе, мой банальный план влюблённого в учителя ученика провалился. Все эти фишки из американских и прочих сериалов, в которых я и насмотрелся подобного, не сработали.       Но, как я уже говорил, что-то с тех пор изменилось. Раньше Хосок действительно видел во мне лишь нескладного ребёнка, а вот после того самого дня рождения Чонгука, моей пьянки, его доставки меня домой… Всё пошло по иной линии.       Я стал замечать его взгляды. Не пристальные, нет… Мимолётные, но взволнованные. Изначально списывал на то, что он переживает за меня, думая теперь, что я имею пристрастие к алкоголю, но потом понял, что волнения в этих взглядах совсем нет. Зато есть страх. Да, я отчётливо видел, что ему тяжело; подмечал каждый взмах ресниц и движение кадыка; понимал, что он держится. Держится, чтобы не сорваться, ведь подобные отношения в корне запрещены — я всегда отчётливо осознавал это. Узнай кто — и конец его карьере, а там могут и по судам затаскать. Слишком опасно, понимаю.       Хотя… Может, держался он лишь для того, чтобы не психануть и не отметелить меня за каждую из записок? Да, я продолжал их писать, пусть и не очень умело формулировал свои мысли. Иногда сочинял шуточные стихи с признаниями… И, конечно, каждая из таких записок была на французском.       «Не откажусь от вашей компании,       Даже если мне заплатят миллион.       Вы лучший в преподавании,       И мне нужны вы, как озон!»       Как-то я застал его за чтением одной из записок. Учитель улыбался мягко, затем аккуратно сложил клочок бумаги и убрал в карман. Я понял, что он их сохраняет! Ну, или хотя бы не выкидывает на территории школы… Потому продолжил писать.       «Мне очень часто снятся сны,       В которых знаю ваш вкус губ.       А вы? Хоть каплю вы пьяны?       Я хоть немножечко вам люб?»       А как-то вовсе разошёлся и написал это нечто:       «Мне голос ваш покоя не даёт,       Хочу вас взять, а лучше вы…       Мой пах давным-давно печёт,       Все эти чувства не новы.       И я мечтаю день и ночь,       Как вы со мною дальше в жизнь.       Вас целовать совсем не прочь,       И языком водить вверх-вниз.       Учитель, можно вас спросить?       Есть шанс на то, что будем вместе?       Вы прекращайте тормозить —       Со мною вы закуролесьте!» — Испанский стыд!!! — воскликнул как-то Чонгук, прочитав одно из моих стихотворений. — Французский уж тогда, — насупился я и выдернул у него листок. — Я старался вообще-то. Сам-то уже приударил за Тэхёном, а мне нельзя? — Я ему кринжовые стихи не пишу, — усмехнулся друг, — я его сразу, как быка за рога. — Ну-ну, оно и видно. — Ким Тэхён к тому времени уже вымахал здоровенным лосем, так что это скорее он брал Чонгука за рога. И не только за них. — Надо переходить к активным действиям. Скоро выпускной! Знаешь же, как во всех фильмах какой-нибудь старшеклассник после торжества признаётся своему учителю, а потом его засасывает? — Это где ты такое видел? — недоверчиво покосился я на товарища. — Да так… Смотрел в одной дораме. — Только не говори, что это японская дорама про прачечную?! Я смотрел её… Ты что, тоже?! — Ну… Есть грешок. — А ничего, что главный герой потом не остался с учителем, а сошёлся вообще с другим? — Я раздувал ноздри и бесился, потому что примерил тут же роль Минато — главного персонажа — на себя. — Да и хер с ним! — махнув рукой, гаркнул Чон. — В общем, тебе надо что-то сделать. Что-то действенное. Понимаешь? Он же не отшивает тебя? Нет. Взгляды эти ваши тоже, извини меня, уже весь класс видит! — Так уж и весь… — А как же? Просто все молчат понимающе, чтобы слухи не поползли. Благо, что одноклассники у нас адекватные в большинстве своём. — Да уж, слухов бы не хотелось. — Я тут же напрягся, потому что не простил бы себе любую из проблем, что могли возникнуть у учителя. — Но факт остаётся фактом. Ты палишь на него, он палит на тебя. Записки твои он по почерку тоже давно вычислил, да и ты подкатывал к нему лично в день моего рождения. Дерзай, бро! Я в тебя верю.       И я прислушался. После выпускного, пропустив пару бокалов любимого игристого, отправился на поиски Чон Хосока, рассчитывая поцеловать его красиво и желательно где-нибудь на крыше на фоне огоньков… Хрен там! Поцеловал я только замок в его кабинете, а потом, выбежав во двор, увидел, как его автомобиль покидает территорию школы. Это был полный провал…       И что делать дальше? Как найти его? Как признаться лично? Учёба позади, диплом на руках, ворота школы отныне для нас закрыты, потому я не придумал ничего лучше, чем впасть в депрессию. Нет, я это, конечно, не придумал, просто так сложилось.       И вот, в один из весенних дней, когда на улице шёл дождь стеной, я оказался в кафе неподалёку от своего дома. Силой заставил себя туда сходить, чтобы хоть как-то развеяться от тягостных мыслей, а там… Там встретил его. Замер, затаил дыхание, стоял и рассматривал его молча со стороны. Хосок делал заказ, мило беседовал с официантом, а затем посмотрел в сторону и заметил меня. Тоже затих на пару мгновений, а потом приветственно махнул рукой, подзывая к себе. Я опешил. Проглотил язык, можно сказать, хотя глотать я давно был готов совсем не это. Пошёл к нему на негнущихся и окаменевших, плюхнулся на стул напротив и уставился в упор, будто встретил настоящее привидение. — Добрый вечер, Юнги, — первым заговорил он, а меня аж дёрнуло. — Здравствуйте, учитель. — Тоже прячешься от непогоды? — спросил он, кивнув в сторону окна, за которым шумел ливень. — Я живу напротив, решил здесь поужинать. — Разговорчивым быть хотелось, но не получалось, потому обошёлся краткой фразой. — Да, точно, — улыбнулся он, — помню, как осенью подвозил тебя домой. — Спасибо вам за это ещё раз, — смутился я, представляя вновь эту картину и то, как я на нём тогда вис. — Мелочи. Как теперь твои дела? Как с поступлением? — Я подал документы на лингвистический, жду результат. — Оу… — Брови его на секунду поднялись, но быстро вернулись на место. — Значит, тоже решил языки изучать? — Хотелось бы… Кхм… — Я чуть было не сказал, что единственный язык, который мне хотелось бы изучать — его. — Да.       Хосок помолчал немного, отпил свой кофе, оставив на ободке кружки чуть жирный след от бальзама для губ, а мне страшно захотелось узнать вкус. Он посмотрел в окно, а после перевёл взгляд на меня: — Знаешь, я теперь свободнее. Ушёл со школы после вашего выпуска, занимаюсь репетиторством, ещё есть свободные окош… — Да! Я! Я хочу! — тут же завопил я громче, чем следовало бы. — Простите… Но вы меня запишите, пожалуйста, я готов заниматься! Мне же наверняка понадобится репетитор, когда я буду учиться в университете! И родители мои не против, они даже очень за.       Мне показалось, что он на секунду усомнился в своём предложении, увидев мой напор, но потом встряхнул чёлкой, кивнул и дал согласие. Так и начались наши занятия.       Первые несколько встреч мы провели у меня дома. Родители сидели в соседней комнате, потому я совсем не мог позволить себе хоть что-то… Очень хотел, но не мог. Зато я окончательно понял, что не безразличен ему. Я читал это в его глазах, которые вспыхивали каждый раз, стоило мне только «случайно» коснуться его руки или плеча. Читал и по губам, с которых, кажется, едва ли не срывались взаимные признания, а останавливали нас, опять же, мои родители за стеной. Читал это в каждом из его движений… Чёрт, да я даже начал изучать разные психологические статьи, в которых толковалось о языке тела! И всё вело лишь к одному — у моего учителя, а ныне репетитора — есть чувства, и чувства достаточно сильные, но вместе с ними имеются и сомнения. — Напиши к нашему следующему занятию развёрнутый доклад о любом живом существе. На французском языке, разумеется. — Дал мне домашнее задание Чон в один из дней, а потом был таков.       Доклад я написал, выбрав почему-то темой светлячка — понравились мне несколько статей о нём, которые я смиксовал и перевёл на французский. Вот только встрече нашей состояться было не суждено — простыл отец, закашлялся, и запретил чужим людям приходить в наш дом. Однако Хосок предложил пересечься в тихом кафе, где мы и провели очередное занятие. За окном снова шёл дождь, мы пили горячий кофе, а, закончив с упражнениями, слушали приглушённую кантри-музыку, что звучала в этом месте. Так я и узнал о любимом жанре Хосока. Он рассказывал мне о разных исполнителях, а я хотел держать его за руку и слушать его голос вечно…       Когда дождь прекратился, мы вышли на улицу, а там… Там мне предстояло узнать и о страхе моего любимого учителя. Оказалось, он до ужаса боится и ненавидит дождевых червей! Конечно, после такой непогоды они все повылазили на поверхность, и Чон ойкал, причитал, скакал с одной ноги на другую, а я еле сдерживал смех, потому что выглядело это поистине умилительно. Пока мы стояли на остановке, один червяк хотел было залезть на его коричневый ботинок из натуральной кожи, что едва не вызвало у Хосока истерику, а я смело наступил на этого несчастного (нет, не на своего учителя, а на ползающего гада) и раздавил. — Юнги?! — У моего учителя округлились глаза и я всерьёз могу заявить о том, что Хосок в этот момент увидел во мне рыцаря. Да, иногда для этого нужно так мало… — Юнги! — воскликнул ещё раз и… Накинулся на меня с объятиями.       Накинулся на меня с объятиями…       И я отдал бы многое, чтобы стоять так дольше, как можно дольше. Чтобы тянуть носом его аромат, в котором чётко прослеживались ноты марципана, жжёного сахара и вишни — я чуть позже узнал, что это его любимые унисекс-духи. Он пах волшебно. И обнимал невероятно. Крепко, искренне… Ей-богу, я хотел его поцеловать там же, несмотря на толпу людей и мелькающие по дороге машины! Но мы распрощались и разъехались… Зато стали на пару процентов ближе друг к другу этим вечером.       Мой отец долго не поправлялся, потому занятия наши так и проходили в кафе, но в один из дней Хосок позвонил мне и сказал, что подвернул ногу, потому не сможет приехать. Я было огорчился, но потом… — Если хочешь — можешь приехать ко мне домой.       О, как я летел! Как летел! Чуть было не упал, с десяток раз запнулся, запыхался, но прибыл вовремя. Хосок открыл мне дверь, а я понял, что никакой травмы ноги нет… Смотрел на него стеклянным взглядом, а он улыбнулся, кивнул, зазывая за собой, и отправился в свою комнату, в которой мы и должны были заниматься. И я всё понял. Буквально. Чон сел в своё кресло, старался не смотреть на меня, краснел, молчал, а потом вовсе взял какую-то книгу и уткнулся в неё, закрывая лицо. Я же поднялся с места, сделал до него два заветных шага, отобрал эту никому не нужную сейчас книгу, отбросил на стол, схватил за ворот пижамной домашней рубашки, чуть притянул к себе и… Поцеловал.       Ответ последовал незамедлительно. Боже, а Чон Хосок умеет удивлять! Он тут же поднялся, сам на меня накинулся, тяжело задышал, толкая меня в сторону душа… И я думал, что потеряю над собой власть; думал, что сойду с ума; думал, что уеду от него не к себе домой, а в совсем иное место, где мне, блаженному и довольному, будут делать болючие уколы в задницу, чтобы привести в чувство… Но на задницу в этот день покушался только Хосок. У меня не было никого до него, и Чон понимал, что берёт на себя большую ответственность, а потому сделал всё аккуратно и бережно…       Я кончил ещё в душе, когда он ласкал моё голое тело и только-только приступил к подготовке. Как же долго я об этом мечтал… А потом, когда он вошёл в меня, и я наконец ощутил это чувство наполненности, о котором рассказывают в литературе, я и вовсе едва не откинулся… — Юнги, мой свет… — шептал Хосок мне на ухо, пока я скулил, прикрыв глаза, и был готов на всё в этом моменте. — Свет… — Вспомнился мой доклад о живом существе, который я сдал ему недавно. — Могу быть для тебя светлячком, как там… Ох… Блять… — Твою мать, ты даже ругаешься сексуально! — зарычал он и толкнулся сильнее, отчего у меня практически искры из глаз посыпались.       Мы переместились в спальню, где Хосок велел мне лечь на спину, а сам навис сверху, чтобы пойти на ещё один заход. Сказал, что хочет видеть моё милое лицо… Милое? А разве оно такое? Надеюсь, происходящее — не сон.       Мои ноги дрожали, мы перепачкали всю постель и долго не могли насытиться друг другом — будто старались наверстать всё упущенное за эти два с лишним года. Моя задница не выдержала бы ещё один раз, потому, вдоволь нацеловавшись, мы дрочили друг другу и хищно смотрели в глаза. Это было так горячо и так по-блядски… Первый раз оказался для меня поистине прекрасным, и это, наверное, от того, что я был полностью к нему готов и морально, и физически. — Я люблю и умею варить отменный кофе, кстати, — сказал я, когда мы без сил лежали пластом на его постели. — А что любишь ты? — Старинные открытки, например, — внезапно ответил он, а потом потянулся к своей тумбочке, откуда вытащил средних размеров деревянную шкатулку, в которой хранил несколько десяток самых разнообразных карточек. — Посмотри. Я нашёл одну не так давно… — И протянул мне открытку, на которой был нарисован молодой парень. Парень… Похожий на меня. — Оу… Мне одному это кажется? — Что он — твоя копия. Нет. Не одному. Я купил эту открытку на барахолке у одного старого торговца. Мужчина сказал, что на ней портрет жившего несколько столетий назад молодого человека. — Вот как? — изумился я. — Это очень странное чувство, у меня даже мурашки. Парень и я так сильно похожи. — Ты веришь в реинкарнацию, Юнги? — серьёзным тоном задал вопрос Хосок. — Честно? Больше да, чем нет. Не думаю, что в этом мире всё слишком просто… Он наполнен тайнами и загадками, одной из которых запросто может стать перерождение душ. — Вот и я так думал, пока торговец не дал мне ещё одну открытку с портретом другого человека, — тихо проговорил Чон, — а потом и вовсе убедился. — И протянул мне карточку.       На второй открытке был изображён парень, являющийся точной копией Хосока. Один художник, написавший эти портреты примерно в одно время… Бывают ли такие совпадения? И вновь новая волна мурашек по телу. А если… — Что, если мы уже встречались когда-то? — полушёпотом спросил я и посмотрел в его глаза. — Посмотри на страну. Посмотри на страну, что указана на заднем обороте открыток, — попросил Хосок.       Франция. Это оказалась любимая страна моего учителя… Страна, что так понравилась и мне, хотя пусть пока лишь по одним рассказам! Мне стало одновременно жутко и тепло, а потом сильно захотелось его обнять, что я и сделал. Мир наш велик и полон неизведанного… Кто знает, быть может, мы уже жили когда-то на территории Франции и любили друг друга… Это мы уже точно никогда не выясним, но зато в другом я уверен на все сто процентов — любовь моя к нему настоящая, искренняя, жаркая и нескончаемая! Осталось лишь убедиться, что его — тоже. — Что там насчёт кофе? — не без труда вырвавшись из моих объятий, спросил Хосок. — Продемонстрируешь свои способности? — Дай мне несколько минут, — ответил я, — и кофе в постель будет готов! — Спасибо, — улыбнулся Хосок и поцеловал меня в кончик носа. — Merci, ma luciole .

・・・

      И вот прошёл целый год. Теперь мы с Хосоком живём вместе, а в соседнем доме снимают квартиру мои друзья — Чонгук и Тэхён — они таки начали нормально встречаться и в итоге съехались. Я же пока живу в квартире моего любимого человека, хотя он и называет это место нашим общим домом. Конечно, в будущем, когда я выучусь и пойду работать — смогу приобрести своё личное жильё, хотя… К тому времени, быть может, мы с Хосоком захотим вместе купить домик где-нибудь в Провансе, как знать…       Но пока мы здесь и сегодня отмечаем его профессиональный праздник — день учителя! Чон вот-вот должен вернуться с занятий с ребёнком, а я, приехав из университета, уже приготовил одно из наших любимых блюд — пасту карбонара. Купил бутылку шампанского, чтобы отметить, и теперь жду заветного звука ключа в замочной скважине. Жду и думаю над одним вопросом, который задам ему… Ах, уже сейчас и задам! — Свет мой, я дома! — кричит с порога Хосок, и я иду его встречать. Целую в губы, обнимаю, забираю бумажный пакет с манго и апельсинами. — Созрел вопрос, — наблюдая за тем, как он переодевается, говорю я. — М? Какой? Спрашивай, я готов. — Почему ты не соглашался на репетиторство, когда я ещё учился в школе? — Да, меня давно заботила эта тема, но всё забывал разузнать. — Действительно не было свободных мест или… — Или, Юнги. Или, — коротко, но ясно отвечает он. — Боялся сорваться с цепей, — ухмыляюсь я и закусываю губу, ожидая признания и понимая, что с них сегодня очевидно сорвусь я — и тогда Хосок долго и протяжно будет стонать уже подо мной. — Боялся — не то слово. Честно, изначально я даже не смотрел на тебя; думал, что эта твоя детская влюблённость пройдёт, но потом, когда тебе почти исполнилось восемнадцать… Словом, я обезумел и переживал лишь о том, чтобы не спалиться перед тобой. — Ты спалился перед всем нашим классом, любовь моя, — усмехаюсь и иду его обнимать. — Но никто тебя никому не выдал, переживать не о чем. — Вот как? Хм… Тогда спасибо, получается. — Всем нам? — Всем вам, но тебе — особенно. Всё произошло в своё время, а тогда… Тогда оно ещё просто не наступило, и я рад, что ты не стал настаивать в момент, когда я не был готов принять свои чувства. — Хосок традиционно целует меня в кончик носа, приобняв за плечи. — Merci, ma luciole .       А я… Что я? Я таю в его объятиях. Таю и согреваюсь, потому что у каждого светлячка должна быть своя самая яркая и на удивление тёплая луна.       Да, кстати, кажется, я совсем позабыл сказать вам о ещё об одной вещице… Я, как вы могли догадаться, узнал-таки вкус его бальзама для губ. Вам всё ещё интересно? Тогда знайте: это была панна-кота с нежным оттенком сливок, сахара и ванили… И да, теперь это мой самый любимый десерт .

・・・

~Вместо послесловия~

      Уже написав эту работу, я наткнулась на один чудесный стих, который откликнулся в моей душе, потому оставлю его ниже, чтобы и вы тоже ознакомились.

Легенда о светлячке

Давным — давно, когда на небе тёмном Сияли не одна, а две луны, Жил юный чародей в лесу укромном, Что ночью для людей готовил сны. Из разных трав варил он чудо-зелье, Со вкусом нежным полевых цветов, Добавив в него капельку веселья, И свежесть рос для ароматных снов. При звёздном свете делал своё дело, А юная румяная Луна, Заглядывая робко и несмело, Была любви к волшебнику полна. Она его ласкала нежным взглядом, Укутывая в чистый лунный свет, Всю ночь была с любимым своим рядом, Скрываясь лишь, когда придёт рассвет. Отец колдун стал сыном не доволен, Людей во сне пытаясь подчинить, Мечтав, чтоб каждый был пред ним не волен И силам тьмы пытался услужить. Он не взлюбил Луну, что с тёплым светом, Вливала в зелье свой любви нектар, Решая наказать её за это, А за одно, отнять у сына дар, Призвал все силы тьмы в тот жуткий вечер И юную Луну изгнал с небес, Подул холодный ураганный ветер Она, сорвавшись, вдруг упала в лес. А юный чародей, помочь не в силах, Лишь умолял, чтоб тот всё прекратил, Оставив лишь одну луну в светилах, Колдун его в букашку превратил… Теперь всего одна луна восходит, А в том лесу, среди душистых трав, Букашка с мотыльками хороводит, Всю лунную пыльцу с цветов собрав И с тех времён, гласит легенда эта, Прозвали ту букашку светлячком, За то, что в нём хранится сила света, Он всем влюблённым служит маячком.

(Лусинда Хоффман, 2016).