В четвертый раз

      Маленький, забитый мальчишка смотрит на величественную, великолепную, прекрасную статую Наследного принца. Он смотрит с благоговением, не отводит взгляда, хотя грязные повязки так и норовят спадать на его лицо. Он несколько раз закрывает глаза, смаргивая слезы в уголках глаз, но все ещё смотрит, медленно опускаясь на колени от бессилия. Он очень давно ничего не ел, и стоять ему крайне сложно, тоненькая фигурка качается и мелко дрожит, но взгляд решителен, взгляд его смел и самоотвержен. Что-то внутри ребенка переворачивается, и хотя он ещё слишком юн, он понимает слишком многое для своего возраста. Он читает молитвы, слабо шевеля высохшими тонкими губами, и его несчастное сердце будто начинает биться с новой силой. Он промокший под дождем, замёрзший и очень голодный, но у него нет и мысли о том, что он может взять еду с подносов. Его несчастное сердце живо и храбро, наполнено любовью и благоговением. Мальчишка Хун Хун-Эр никогда не думал, что может любить кого-то так сильно.       Мальчишка Хун Хун-Эр никогда не думал, что может любить кого-то вообще. Прекрасный, такой возвышенный, такой чудесный принц, у которого такие мягкие, ласковые руки. Его Высочество, единственный, кто отнёсся к нему так хорошо.       И он стоит на коленях перед великолепной статуей, и он смотрит в искусно вырезанные добрые глаза. Даже величие статуи не передаст истинной доброты его взгляда. И он помнит его. И он запомнил его на всю жизнь.       Ему стыдно, что он на коленях перед Его Высочеством, ведь тот никогда не хотел, чтобы перед ним стояли на коленях, и мальчишка просит прощения, просит его искренне, сжимая руками голодный пустой впалый живот. — Спасибо, Ваше Высочество, — тихо, дрожащим голосом произносит он, — Я буду навеки Вашим самым преданным последователем.

И эту мысль он пронесёт через всю свою жизнь.

      Худая, несчастная дрожащая фигура сжимается перед оскверненным алтарем. Всюду кровь, всюду обгоревшие кости, всюду рыжий огонь, который не трогает лишь его. В тот момент, когда рождается что-то страшно злое, он на самом деле просто в ужасе, его бьёт крупная дрожь, его сгибает пополам от громких, разрывающих рыданий. В сердце его навеки селится злость и несчастье, злость на себя, на них, злость на Безликую тварь, злость, злость, отвратительная ненависть, которую он пронесёт и сохранит в себе навсегда.       Он не смеет поднять глаза на распростертое, изувеченное тело. Он не смеет поднять глаза на свое самое большое восхищение и на свою самую большую любовь. Он не смеет подняться с колен. Беспомощность его оглушающая, ненависть его уничтожающая, но самое страшное — он никогда, никогда не забудет об этом. Никогда не забудет о собственном бессилии. Никогда не забудет о собственном позоре и бесполезности. Он обещал и не смог, он обещал самому себе, но ничего не смог сделать. И сейчас, когда все они мертвы, он не чувствует никакого облегчения. Его Высочество Наследный принц велел не склонять перед ним колен, и безымянный юноша помнит об этом. Но он склоняет их, не в силах подняться, царапает ногтями пол, ревёт в голос, противные липкие слезы падают вниз, скатываясь по щекам и по носу. Рождается что-то злое, что-то злое и такое сильное. И душу его захлестнуло этой отрицательной, пугающей энергией. Он будет учиться жить с ней.

Он научится жить с ней. Но он никогда не забудет.

      И он продолжает лежать на окровавленном полу, выпуская всю накопленную ненависть, преклонив колени перед своим оскверненным божеством. Перед своей любовью.

И высокие языки пламени поднимаются за его спиной.

      Мужчина мягко опускается на колени, с ласковой улыбкой проводя по тонким, но крепким голеням, как бы боясь прикоснуться к ним слишком откровенно, позволяет себе лишь едва чувствующееся, призрачное прикосновение. Он ловит смущенную улыбку своего принца, и упивается ею, и чувствует себя самым счастливым человеком на свете.       Он касается кончиками пальцев обнаженных колен, белая ткань лёгких одежд медленно сползает на пол. Он касается бедер, но тут же убирает руки, поднимая влюбленный взгляд на Его Высочество.       Когда мягкая, добрая ладонь приглаживает его черные растрёпанные волосы, он совершает усилие, чтобы не потянуться вслед за прикосновением, как уличный кот. Когда он видит лучезарную улыбку, он чувствует, что мертвое сердце его бьётся само по себе, а не потому, что он контролирует его биение. Когда его любовь смеётся, он смеётся тоже, он смеётся тихо, словно боится, что Се Лянь испугается хрипотцы его голоса.              Но глаза принца по-прежнему добры. И на прекрасном белом лице читается уверенность и любовь.

Так странно, что принц любит его в ответ!

— Прости меня, гэгэ, — смеётся он, — Ты просил не преклонять перед тобой колен, но так вышло, что ты единственный, перед кем я хотел бы преклонить их.       И он чуть приподнимается, когда Его Высочество берет его лицо в свои ладони, прикрывает глаз и чувствует нежный и осторожный поцелуй на своих губах.       И Хуа Чэн чувствует, что счастья в нем сейчас больше, чем в ком-либо на свете. И все так просто и легко.

И губы Се Ляня такие сладкие.

      Он падает на колени, прижимаясь к груди своего принца. Он судорожно, дрожащими пальцами, раскрывает белое одеяние, холодные губы его соприкасаются с обнаженной кожей.       Он в ужасе, он мечется, и когда он осознает, то замирает, и пальцы его скрючиваются, отчаянно схватившись за плечи Его Высочества. Он замирает, набрав в лёгкие пузырь воздуха, потом выпускает его сквозь сжатые зубы.

И больше никогда, никогда, никогда не делает вдоха снова.

Потому что грудь его божества холодна.

И потому что он не дышит.

И потому что он больше никогда в жизни не откроет глаз.

И потому что он больше никогда не улыбнется.

И потому что теплые ласковые добрые ладони никогда больше не обхватят бледное лицо Хуа Чэна и не проведут по его волосам.

И потому что он снова видит, что белые одеяния стали алыми.

      Хуа Чэн неверяще подталкивает Се Ляня, нежно и в исступлении накрывая его губы своими. Хуа Чэн вдыхает в него духовные силы. Хуа Чэн пытается завести небьющееся сердце. Хуа Чэн ошалело, неверяще смотрит на лицо принца, на его закрытые глаза, вот-вот он откроет их, вот-вот колыхнутся невинные ресницы, вот-вот принц улыбнется, вот-вот он посмеётся и скажет что-то вроде:

"Ну что ты, Сань Лан"

      Но тонкие прямые брови немного нахмурены от застывшей на лице боли. И на щеках очень медленно высыхают дорожки слез.       И струйка крови продолжает медленно течь изо рта.       И Непревзойденный Князь Демонов целует его снова, изо всех сил стараясь достучаться до мертвеца.       Не страшно! Ведь и Хуа Чэн мертв тоже! Разве это мешает?       Но липкое, ледяное осознание ползет по его спине, когда он в тысячный раз называет одно-единственное имя. Он редко звал его по имени. Но сейчас он называет его, называет, ему хочется, чтобы Се Лянь встал, очнулся...       Черный меч лежит неподалеку. На нем красная-красная кровь. Меч проклят. Се Лянь проклят. Главное, чтобы существовала душа, и тогда, даже после смерти, можно...

Хуа Чэн понимает, что души больше не существует тоже.

      Наследный принц никогда не хотел, чтобы перед ним преклоняли колени.       Безликая тварь, долгое время безмолвно наблюдающая с дерева, хмыкает и мирно уходит прочь ленивой походкой.       Наследный принц никогда не хотел, чтобы перед ним преклоняли колени.       Хуа Чэн самый отвратительный, мерзкий и бесполезный последователь. Он не может исполнить даже просьбу своего божества...       Нет, не так. Своей любви.       И он делает это не в первый раз. И сейчас, с тяжёлой, отчаянной, но почему-то очень спокойной и смиренной улыбкой, он кладет вялую обмякшую руку на свою спину, чтобы она обнимала его, потому что он хочет этих объятий, только теперь они совсем не такие.       Осторожно, придерживая Наследного принца, будто боится разбудить, снимает подвеску с его шеи.       Хуа Чэн улыбается, слабо шевеля губами, как восемьсот лет назад делал это забинтованный избитый мальчик у алтаря. Хуа Чэн на коленях перед принцем, как тот несчастный мальчик. Как тот ненавидящий юноша. Как тот преисполненный нежности мужчина. — Прости меня, гэгэ, — смеётся он, — Ты просил не преклонять перед тобой колен, но так вышло, что ты единственный, перед кем я хотел бы преклонить их.       Потом он хочет поцеловать его снова, но отстраняется, не позволив себе сделать это.

Серебряное кольцо в его сильных ладонях трескается.