Девочка с кнутиком

...Настоящая любовь не может все исправить.

Настоящая любовь не побеждает все. И, что самое

важное, настоящая любовь не нуждается в «жили

они долго и счастливо», ведь дело совсем не в этом.

Холли Борн

Вжух ― шмяк. Вжух ― шмяк. Вжух ― шмяк. Кожаный шнур раз за разом взлетает в воздух и опускается. На землю, в траву, на край камня, почти задевая лежащее на нем яблоко ― но только почти. Яблоко лежит, не шелохнувшись, насмешливо блестит алым глянцевым боком. ― Дурацкий кнут, дурацкий камень, дурацкое яблоко! ― топает ножкой девчонка, и Чжулю не выдерживает и фыркает. ― Ты кто? Темные глаза вспыхивают опасным блеском, на скулах ягодным соком проступает румянец, и Чжулю спохватывается. Девчонка совсем маленькая, но ― богатые одежды, белое личико, собранные в два детских узла волосы украшены дорогими заколками. Если сейчас разревется и кликнет стражу… Клан Чжао не может себе позволить ссориться с могущественными семьями, а он, Чжулю, не может себе позволить подвести дядю. ― Чжао Чжулю из клана Лучжоу Чжао смиренно просит госпожу простить недостойного. Он не хотел ее напугать. Новое, взрослое имя ловко ложится на язык, губы уже послушны и не растягиваются сами собой в глупой улыбке, но плечи хочется расправить по-прежнему. Девочка фыркает и вскидывает носик. ― Я не боюсь! Но это моя поляна! Чжулю давно облюбовал ее для своих занятий, но не спорить же с девчонкой? ― Как будет угодно госпоже. Еще пару мгновений та меряет его оценивающим взглядом, а потом снова фыркает и отворачивается. ― Спорим, я расколю это яблоко… с трех ударов? Чжулю хмыкает. ― Спорим! Расколю! Да ему-то какое дело? Вжух ― хрясь! Кнут ложится в траву у самого камня. Вжух ― хрясь ― шрр. Тугой шнур хлещет камень в паре цуней от яблока и с разочарованным шипением соскальзывает. Девчонка не хуже иной гадюки шипит ему в такт. Сопит, закусывает пухлую губку. Вот дурная! Упирается ногами в землю, поводит плечами, размахивается. Вжух ― чпок! Кнут падает на глянцевую макушку, ровно поверх хвостика, брызжет сок, ошметки разлетаются во все стороны. ― Демоны и гуи! Вместо того чтобы распасться на две половинки, яблоко застревает на плетеном шнуре, ни туда ни сюда. Девчонка дергает кнут, но яблоко висит на нем, как пойманная рыбка. Девчонка замирает, готовая не то взорваться, не то зареветь в голос. ― Отличный удар, госпожа! Чжулю наклоняется, подхватывает яблоко и ломает пополам. Девчонка смотрит на него, подозрительно сузив глаза, но он плюхается на землю у дурацкого камня и с хрустом запускает зубы в упругую мякоть. ― Госпожа желает? Госпожа презрительно машет головой, сердито сдувает с лица непокорную прядь. Сопит, притопывает вышитым сапожком. ― Я выиграла! ― Я не спорил. ― Нет, я выиграла. Выиграла! Я его разбила! Чжулю пожимает плечами. ― Ладно, ― в конце концов, яблоко было что надо ― крепкое, сочное, с отличной кислинкой. ― Буду должен. Глаза распахиваются. ― Должен? Что? ― А что пожелает госпожа? ― За что? ― Ну, госпожа же выиграла. Пару мгновений они недоуменно смотрят друг на друга. ― Должен ― это когда берут в долг, ― наконец неуверенно говорит девчонка. ― Еще говорят ― «заем». ― И когда спорят. Бьются об заклад. Девчонка подозрительно щурится, Чжулю почти уверен, что она сейчас скажет «Врешь!», но та все же из хорошей семьи. ― Да? ― Уверяю госпожу. ― Тогда… ладно. Пусть. ― Так что? ― Что? Н-не знаю. Что хочешь. Чжулю снова хмыкает. Впрочем, совсем малявка, что с нее взять. ― Смеет ли недостойный Чжао узнать, кому задолжал? Девчонка вновь окидывает его оценивающим взглядом, словно решая, достоин ли он узнать ее имя, но в конце концов все же, приосанившись, роняет: ― Юй Цзыюань, ― и важно добавляет: ― Третья молодая госпожа Мэйшань Юй. Ого. Неудивительно, что она бегает тут одна и ничего не боится. Клан Юй издавна правит Мэйшанем, не один из великих, конечно, но не намного им уступает. И, как Лучжоу Чжао и старые кланы, рано дает детям взрослые имена. ― Чжао Чжулю польщен знакомством. Девчонка хмыкает, но все же заученно повторяет: ― Юй Цзыюань тоже рада узнать юного Чжао.

* * *

― Ты снова на моей поляне? После нечаянной встречи Чжулю приходил на поляну уже дважды, он вообще ходит сюда, едва выдастся досуг, чтобы спокойно попрактиковаться в одиночестве, вдали от насмешливых и осуждающих глаз. Это, конечно, земли Мэйшаня, но… ― Я же должен был отдать долг. ― Долг? А, верно, ты говорил. Чжулю протягивает ей пакет в красной бумаге ― почтительно, с легким поклоном. Верный слову, он так и таскал его в рукаве и рад наконец от него избавиться. Тыквенные семечки, полцзиня, из лавки старика Ду, лучших не найти во всем Мэйшане. Девчонка ― Юй Цзыюань ― нетерпеливо рвет бумагу. ― О, киль дракона! Какие крупные… А матушка не позволяет нам есть семечки, говорит – это для служанок, благородная госпожа не должна… эй, не трожь! Ты сам сказал – они мои. Семечки они все же съедают вместе, по очереди стреляя шелухой по траве и листьям. ― В расчете? ― уточняет Чжулю. Юй Цзыюань недоуменно хмурит брови, потом догадывается и, просияв, важно кивает: ― В расчете.

* * *

― Я буду тренироваться, ― серьезно заявляет Юй Цзыюань. Снимает с пояса свернутый в кольцо кожаный шнур и оглядывается по сторонам, выбирая достойную цель. Чжулю не удивлен, в Мэйшань Юй многие владеют боевыми бичами, и учат этому без различия пола. Он молчит, но Юй Цзыюань, бросив на него подозрительный взгляд, снисходительно поясняет: ― Пока это просто кожа, но мастер Сюнь говорит ― только дурак возьмется за духовное оружие, не овладев прежде техниками. Будь это меч, ― она кивает на деревянный меч Чжулю, ― или Цзыдянь. Чжулю опускает подбородок, соглашаясь, хотя в Лучжоу Чжао даже младшие адепты часто используют для тренировок мечи из дуба или бука: их клан не так богат, а духовный меч еще нужно заслужить, и спрашивает только: ― Цзыдянь? ― Вот! ― Юй Цзыюань поднимает руку, с гордостью демонстрируя кольцо из фиолетовых бусин, мелкого речного жемчуга и серебряной проволоки. ― Это ― Цзыдянь? ― уточняет Чжулю. Юй Цзыюань вздыхает. ― Пока ― просто кольцо. Но будет – Цзыдянь! Отец обещал, что Цзыдянь получит та, кто раньше сформирует ядро и дальше всех продвинется на тропе. Я младшая, но его получу я! Я каждый день тренируюсь. Чжулю снова кивает. Старые кланы помимо земель и серебра, техник и оружия владеют и артефактами, и часто они передаются по наследству. Цзыдянь так Цзыдянь. ― У вас женщинам не дают мечи? ― на всякий случай спрашивает он. ― Почему? Тем, кто выбирает путь меча, ― дают. Но Цзыдянь ― это другое. Много лет он принадлежит лучшим женам клана и передается из поколения в поколение. Моя бабушка… Чжулю чувствует себя польщенным, но все же на всякий случай уточняет: ― Вы уверены, что стоит говорить это мне? ― А что не так? ― Юй Цзыюань распахивает глаза с таким недоумением, что Чжулю на миг теряется. ― Мне кажется… такие речи ― не для посторонних. ― Почему? Совсем еще маленькая, что с такой возьмешь?.. Сколько вообще ей лет? ― Это клановые тайны. Юй Цзыюань смеется ― звонко, беспечно, запрокинув голову к синему небу. ― Какие тайны? Об этом все знают. Духовное оружие такой силы не спрячешь, оно известно за пределами клана, по всей Поднебесной. Чжулю обдумывает ее слова и соглашается. Во всех кланах ученики заучивают свитки с описанием знаменитых мечей Поднебесной, и во многих упоминаются не только мечи, но и другое оружие, принадлежи оно орденским заклинателям или бродячим, неважно, ― шест-гунь мудрого старца Сы Ляна, шуангоу, парные крюки Со Цыма, цветочное копье верного Бай Юэ, гуцинь Лань И, пипа Красавчика Лю Юня… Их используют не все, оружие истинного воина, сокровище благородного мужа ― меч. Меч и талисманы. Орденские техники, пусть и разнятся от клана к клану, построены именно на них. Хотя для женщины, даже владеющей мечом, нечто подобное куда удобнее. Веер, кинжалы, шпильки… или кнут в кольце ― то, что можно носить на виду, не привлекая внимания, а при необходимости использовать. – Бабушка была старшей дочерью, ― прерывает его размышления Юй Цзыюань, ― он почти всегда доставался старшей, но его получу я. Ты сомневаешься? ― Нет. Конечно, нет. Юй Цзыюань окидывает его внимательным взглядом, словно пытаясь распознать насмешку или признаки лжи, но в конце концов, удовлетворенная, кивает. ― Но надо тренироваться. Спорим, я собью тот нарост с… трех ударов? Спорим? ― Ладно, ― говорит Чжулю. ― Только знаешь… давай с пяти.

* * *

― Я женюсь на лучшем воине Поднебесной! Чжулю в очередной раз сверяет рисунок на земле с талисманом и с досадой исправляет неверные черты. Нужно научиться рисовать его в совершенстве, не задумываясь, не глядя. В кои веки мастер Юнь решил показать ему талисман. Если Чжулю не сумеет… если Юнь-лаоши решит, что он и правда безнадежен… ― Чья красота сравнима лишь с его боевым искусством, а в нем он будет подобен героям древности. Нет, будет превосходить их! ― Ладно, ― говорит Чжулю, и даже не поправляет про выйду замуж. Замыкающая рамка, и запирающий знак, а потом… ― А ты? ― Что ― я? ― А ты на ком женишься? Ну, когда вырастешь? Кузенам и шисюнди Чжулю за такой вопрос дал бы в нос или по шее, как придется, кузинам бы сказал ― стану монахом, но Юй Цзыюань ― не они. ― А я ― на фее из лилии, ― говорит он и снова повторяет рисунок, стараясь не прерывать движение, пока не замкнет печать. Юй Цзыюань задумывается, явно прикидывая, не прогадала ли. Потом, тряхнув головой, заявляет: ― Заклинатели, если усердно совершенствуются, могут стать небожителями, а небожители круче фей, ― и с вызовом смотрит на него. ― Нет, ― говорит Чжулю. Надо, кажется, резче росчерк в конце… и чуть развернуть запястье перед последним штрихом… тогда можно сразу посылать силу. ― А вот да! Это венец самосовершенствования и цель любого благородного мужа. Каждый из Благословенной Восьмерки тоже поначалу был человеком, а теперь их почитают как богов, ― и Чжулю слышатся в ее голосе занудные интонации старого наставника Ляна. Чжулю терпеливо вздыхает и поднимает глаза. ― Да ― заклинатели могут стать небожителями. Нет ― феи выше небожителей, ибо имеют божественную природу. Так, во всяком случае, ― черту в сторону, и вниз… ― пишут в трактатах. …и замок. Да, почти! ― А вот и нет! И это еще смотря какая фея! Может, это вообще зловредный дух. ― Фея из лилии ― не зловредный дух, она помогала людям… ну, человеку. ― Это ничего не значит! Лисицы тоже помогают людям, хотя не всем и не всегда. Но лисицы ― не небожители, а совсем наоборот. И об этом пишут и в «Странном кабинете», и в «Каталоге гор и морей», и в «Рассказах об удивительных тварях, темных и светлых»… ― Да, ― соглашается Чжулю, потому что спорить тут не о чем. Но долго молчать Юй Цзыюань не умеет. И любопытна, как сотня кошек. ― Что ты там все рисуешь? ― подходит ближе, заглядывает через плечо. ― «Белую камнеломку». ― А. Я тоже умею. И «Желтую камнеломку» умею, и «Легкое дыхание», и «Форель разбивает лед»... Ну, почти. Хотя с готовыми талисманами удобнее. Знаешь что, пошли на косу, попробуем! Там хорошие камни, и места много, удобно. ― Пошли. Чжулю поднимается, отряхивает колени и полы. ― Спорим, я разобью больше, чем ты? Давай на пять попыток? Спорим? Спорим? ― Ладно, ― говорит Чжулю. ― Но давай на семь. ― Кто продует ― тот болотная жаба! И должен пять раз сказать «Я ― болотная жаба с тиной вместо мозгов». ― Ладно.

* * *

Чжулю лежит, зарывшись лицом в сочную траву. Солнце теплым медом заливает затылок и плечи, с деловитым жужжанием носятся вокруг жуки и пчелы. Погода ― в самый раз для праздника. Вот и хорошо. Ветер играет листвой, перекликаются в ветвях птицы, а потом в их щебет вплетается новый голос. ― Чжулю, ты здесь. Просыпайся, бездельник, солнце уже высоко! Чжулю досадливо хмыкает и кривится. А он-то надеялся, что глава Юй и дочерей взял в Шанькань. ― Хватит валяться, идем на косу, мастер Чо показал мне «Поцелуй осы», я хочу попробовать, но начинать лучше на воде. ― Не хочу, иди одна. ― Если бы я хотела пойти одна ― давно бы была там. Идем же! ― Юй Цзыюань дергает Чжулю за плечо и тот не успевает увернуться. ― Ого... ― Ничего, я им тоже… ― упрямо бурчит Чжулю, но понимает, что никого ему не обмануть. Юй Цзыюань хмыкает, отпускает его плечо и опускается на землю. Чжулю вздыхает и, кряхтя не хуже старика Ляна, садится тоже. Что уж теперь… ― Чужие или свои? ― деловито спрашивает Юй Цзыюань. Чжулю хочет отмолчаться ― ее-то какое дело? ― но по опыту знает: отмолчаться не выйдет. Если Юй Цзыюань желает что-то узнать, ответа она добьется в любом случае. Юй Цзыюань всегда добивается, чего хочет. Поэтому он нехотя роняет, стараясь не слишком шевелить распухшей губой: ― Шисюнди… и кузены. ― А, ― говорит Юй Цзыюань и больше не говорит ничего. Смотрит сквозь ресницы на небо с редкими перьями облаков. Но молчание ее дороже тысячи слов ― сочувственных, возмущенных, испуганных. Она все понимает правильно, даром что девчонка: чужие ― нестрашно, чужим такое с рук не сойдет, клан вступится за своих, а вот свои… Драться с братьями запрещено, а для Чжулю это ― еще и проявление непочтительности и неблагодарности. Что бы они ни делали и ни говорили. ― Старшие видели? ― Дядю ждут только к ужину. ― Понятно. То, что под одеждой ― ерунда, как и сбитые костяшки, и царапина на щеке ― у тех, кто еще не заработал духовного меча и тренируется с деревянным, такое случается сплошь и рядом, обычное дело. Но заплывший глаз и раздутая губа… Разве слепой не заметит, и дураком надо быть, чтоб не понять. А дядя не слеп и не глуп. Некоторое время они молчат, разглядывая очерченные солнцем верхушки деревьев, зеленые на голубом. Наконец Юй Цзыюань поворачивается. Прищурившись, оглядывает Чжулю с головы до ног, надолго задержавшись на лице. Чжулю терпит, сколько может, стараясь казаться безразличным, но надолго его не хватает. Однако прежде чем он успевает отвернуться, Юй Цзыюань резко встает и деловито велит: ― Иди умойся. И верно, что сидеть без толку. Они спускаются к реке. День так хорош, что даже слишком. Вода в солнечном свете играет тысячью отблесков, словно лучший в мире меч, а над нею склоняются деревья, купают листья в потоке. Начало лета, вода уже спадает и по камням можно, не замочив ног, пройти почти четыре чи. Чжулю опускается на колени, мгновенье смотрит на изломанное отражение, дрожащее на зыбкой поверхности, а потом разбивает его и плещет себе в лицо. Голова взрывается болью, но быстро становится легче. Движимый внезапным порывом, он наклоняется ниже, погружает лицо в воду и пропадает из мира. За серебряной гранью спокойно и тихо, частые стержни света прорезают водные пряди, на камнях и песке лежат светлые пятна. Нити водорослей извиваются, бросая на дно гибкие тени, а у камней, едва шевеля плавниками, стоят мелкие рыбки. Щекой и виском Чжулю чувствует упругое движение воды, словно прикосновение прохладной ласковой ладони, ― а потом не чувствует ничего. ― Ты ненормальный! ― говорит Юй Цзыюань, когда он наконец выныривает, отфыркиваясь, и принимается бурно дышать. ― Я сказала умыться, а не топиться. Иди сюда. Держи. Поколебавшись, Чжулю все же принимает платок и осторожно утирает лицо. ― А теперь сядь и сиди смирно. Чжулю послушно опускается на поваленный ствол, и позволяет ей делать что хочет. А она достает из рукава маленькую резную шкатулку. Мерзкий запах, составляющих которого Чжулю распознать не в силах, ввинчивается в ноздри, выбивает из глаз слезы. ― Будет щипать, не дергайся. Чжулю не дергается, он подскакивает и мычит, давя вопль. Щипать? Мазь ложится на израненное лицо, словно расплавленный металл. Даже когда он в детстве плеснул на себя кипящего масла, было, кажется, легче. ― Не дергайся, говорю! И руками не трогай! Ты заклинатель или кто? Терпи, сейчас отпустит. Лицо в самом деле немеет, как на морозе, только быстрыми уколами пробегают по нему мурашки ― по губе, по скуле, по брови. ― Не трогай, сказала! Пусть впитается, ― сердито шипит Юй Цзыюань, и Чжулю для верности сжимает руки в кулаки. ― Ну вот, ― удовлетворенно кивнув, Юй Цзыюань наконец закрывает шкатулку, выдергивает у Чжулю платок и тщательно вытирает пальцы. ― Гадость редкая, но помогает хорошо. ― Спасибо, ― говорит Чжулю. И, помолчав, добавляет: ― Буду должен. ― Дурак, ― фыркает Юй Цзыюань. ― Вот не зря тебя побили: сейчас видно, что ты дурак. ― Я дурак, ― соглашается Чжулю. К вечеру отеки спадают совершенно. Дядя ничего не замечает.

* * *

Юй Цзыюань бегает по берегу, заламывая руки. Бледная, волосы растрепались, а губы искусаны и дрожат. ― Что случилось? ― Меч! Я не могу призвать меч! Я думала, в крайнем случае зацеплю Цзыдянем, но там коряги, и ил, и я не вижу… Чжулю опускает очевидный вопрос ― зачем вообще надо было запускать меч в реку; Юй Цзыюань в отчаянии, даже отвечает сразу, без обычных своих колкостей и упрямства. Даже обошлась без привычного «Твое-то какое дело?». Не суметь призвать меч ― худший позор для заклинателя, а уж упустить его в воду… Опять небось пыталась разрубить то ли рыбу в потоке, то ли лягушку в прыжке, а может, волос на воде, слыхал он о такой штуке. Вечно насмотрится на ночных охотах, как заезжие заклинатели красуются перед девицами и друг другом, и пытается повторять. ― Отвернись, ― говорит Чжулю и начинает раздеваться, не трудясь проверить, послушалась ли она. И правильно. Потому что Юй Цзыюань, конечно, не слушается. ― Ты… ты спятил, Чжулю! Ты хочешь… Вода ледяная! И течение… Река же с гор, и как раз тают снега… Там же сейчас чжана полтора, не меньше! Не смей, Чжулю! Чжулю молча бросает поверх пояса шэньи и чан, стягивает сапоги и ку и идет к берегу, на ходу подбирая волосы. ― Стой! Стой, Чжулю! Не надо! Я… Вода в самом деле ледяная, да еще нырять приходится сходу, сразу в омут ― напитанный тающими снегами поток поднялся к самому обрыву и погрузиться постепенно не выйдет. У Чжулю перехватывает дыхание, сердце замирает и больше всего на свете ему хочется с воплем выскочить назад, на гостеприимный берег. Но он лишь крепче сжимает зубы и устремляется в глубину. Река и вправду вздулась, там не полтора чжана, а все два, так, во всяком случае, кажется Чжулю. Течение поднимает придонную муть, собственных рук, и тех не видно, так что приходится шарить по дну, раня пальцы об острые камни. Призвать меч он и не пытается, ему даже собственный подчиняется через раз, несмотря на все усилия, а чужой, да еще меч Юев, тем более его не послушает. Грудь разрывается, тело горит огнем, кости и мышцы ломит, словно на дыбе, но все же вечность спустя он наконец выползает на берег, и в кулаке его ― знакомый цзянь. А Юй Цзыюань и не думает его взять. Топчется возле Чжулю, что-то спрашивает, кажется, даже кричит на него, но Чжулю просто стоит на четвереньках, не в силах ни подняться, ни говорить. В ушах шумит, в глаза словно перцу насыпали, ног и рук он вообще не чувствует, и больше всего на свете хочется то ли проблеваться хорошенько, то ли просто сдохнуть. ― Да очнись ты! Чжулю! Скажи что-нибудь! Наконец, еще одну вечность спустя, он все же поднимается и ковыляет к сваленной на берегу одежде, трясущимися руками выкапывает рубаху и пытается натянуть прямо на мокрое тело. ― Стой, подожди. Ну что ей еще? Отводя глаза, Юй Цзыюань протягивает ему талисман. ― Вот, возьми. Налепи на… на ногу. Он простой, нужно только активировать. Проще чем свечку зажечь. Активировать получается не сразу, у Чжулю, кажется, трясутся не только руки, ноги, губы ― каждая мышца и каждая жилка в теле, собрать и правильно направить ци в таком состоянии ― не то чтобы подвиг, но что-то от героического деяния в этом есть. Юй Цзыюань, конечно, помогла бы, но просить ее об этом ― немыслимо. В конце концов он каким-то чудом все же собирает силу и посылает ее в талисман. По ноге проходит горячая волна, фо дымятся и на миг окутываются паром, а по телу разливается блаженное тепло. ― Лучше? ― спрашивает Юй Цзыюань. Чжулю кивает и наконец натягивает рубаху, а за ней и все остальное. ― Я… я у тебя в долгу, Чжулю. Он мотает головой, не отрывая взгляда от узла на поясе, но ответить не успевает. ― И не спорь! ― Юй Цзыюань вскидывает подбородок и топает, совсем как в детстве. ― В долгу! Это… Чего ты хочешь? Говори! Я серьезно, Чжулю. Что я должна тебе? ― Пять лянов лотосовых семян. Губы еще подчиняются плохо, язык едва ворочается, чтобы сдержать дрожь, приходится напрягать все тело так, что мышцы ноют, и на это уходят все силы. Если Юй Цзыюань возьмется спорить… Юй Цзыюань набирает воздуху в грудь, а потом вдруг кивает: ― Договорились. А у Чжулю не хватает сил ни обрадоваться, ни удивиться.

* * *

Вместе с семенами Юй Цзыюань приносит талисманы. Пять штук, и вдобавок ― толстая стопка пустых заготовок из желтой бумаги. ― Что это? ― Сам не видишь? Талисманы. Чжулю молча ждет и Юй Цзыюань разворачивает сверток. ― Смотри: это «Нежный луч», я тебе его дала в прошлый раз, ты помнишь, его можно и для костра, если надо, только вложить больше силы. Это ― «Желтая камнеломка», это ― «Белое безмолвие»… Чжулю молчит и Юй Цзыюань сердито сует ему листки. ― Ты ж вечно изучаешь талисманы. Выучишь и эти, заготовок тебе пока хватит. Киноварь же у вас есть? Киноварь в Лучжоу Чжао, конечно, есть, но кто ж даст ее Чжулю, тем паче ― для упражнений? Киноварь ― для тех, кто хорошо владеет ци, кому она подчиняется, для тех, кто вовремя сформировал золотое ядро и легко овладевает техниками. Для старших учеников и адептов, а Чжулю… Этого он, разумеется, Юй Цзыюань не объясняет, но та, кажется, предусмотрела все. ― Держи, ― непочатая палочка, да еще из лучшей лавки, с печатью с журавлями и фениксами! ― Не пригодится, отдашь слугам. Чжулю отступает на шаг, пряча руки за спину. ― Я… Чжао Чжулю… ― Что еще? ― Я не уверен, что… ― Уверен, не уверен! ― фыркает Юй Цзыюань. ― Я недостоин милости такой… Я ― не отец и не шицзуни. Или ты ослеп? Со мной-то мог бы уж… ― …мне стоит это брать, ― упрямо договаривает Чжулю и улыбается. ― Не ослеп. Но это не повод забывать уважение. ― А! ― отмахивается Юй Цзыюань. ― Чепуха. Потренируешься, научишься рисовать. Пока еще наставник вам их покажет. ― Вам не стоило… ― Да-да, это техники клана. А то я забуду. Пустое. Сам знаешь ― отец любит главу Чжао, и сам говорит ― Лучжоу Чжао не чужой нам. Вы же даже… ну, некоторые из вас… вы же даже учитесь в Мэйшани, и охотитесь с адептами ордена, и… и вообще. Лучжоу Чжао вот-вот станет вассалом Мэйшань Юй, так что за беда, если ты выучишь пару печатей? ― Пять. ― Что? ― Пять печатей. ― Неверно считаешь! «Нежный луч» все знают, разве что называют, бывает, по-разному, и у вас тоже, я видела, как кто-то из старших его использовал, а «Камнеломка»… Словом, бери и не спорь. Слушать больше ничего не желаю! И, кстати… Твое знаменитое уважение! Ты наконец предложишь мне семян, или придется заставить тебя силой? Есть семена они устраиваются у обрыва под старой вишней. Снега в горах, похоже, стаяли, река мелеет, и они болтают ногами над текущей внизу водой и швыряют в нее шкурки. Вишня за их спинами цветет как бешеная. Потрескавшийся ствол и узловатые ветви совершенно скрылись под белыми лепестками и кажется, что на берег опустилось душистое облако. Ветер скользит над водой, сорванные его дыханием лепестки взлетают вверх, кружат в воздухе, теплым снегом осыпают одежду, путаются в волосах, падают в реку, но их не становится меньше. ― На прошлом пиру после охоты ― зря ты ушел так рано, было весело! ― глава Не рассказывал, на некоторых перевалах у Ожерелья снег иногда идет даже летом, ― задумчиво говорит Юй Цзыюань. ― И не как здесь, внизу, ― такой, что собственной руки не видно и даже внутри крепостных стен можно заблудиться, представляешь? Чжулю кивает, хоть и не удивлен. Ожерелье ― цепь приграничных крепостей, что держит орден Цинхэ Не, ― расположено в северных горах, на самых высоких пиках, что покрыты льдом круглый год. Летом там идет снег, зимой перевалы закрываются и гарнизоны отрезаны от мира на долгие луны. Говорят, туда посылают либо лучших, либо тех, кто чем-то провинился перед орденом. В Цинхэ Не странные порядки. ― Глава Не сказал, для меня в Серых горах нет закрытых троп. Если захочу, могу посетить любой гарнизон, глава Не пришлет мне бирку. Если я захочу. Говорят, там водятся снежные духи… Может быть, на будущий год я туда поеду. Хочу посмотреть на горы вблизи… говорят, лед на вершинах совсем голубой… как небо!.. и на их крепости. Спорим, я уговорю отца и он позволит? ― Конечно, ― говорит Чжулю. ― Конечно, уговорите. Юй Цзыюань внимательно рассматривает шитый сапожок. ― Возможно… если я… отец мог бы пригласить в отряд сопровождения нескольких адептов Чжао… ― Велика милость Мэйшань Юй, а доброта его третьей молодой госпожи сравнима только с ее красотой, коя… ― Чжулю захлебывается и с трудом сдерживает крик. Локоть у Юй Цзыюань острый, а удар поставлен отменно. ― Дерзкий и неблагодарный! А я-то хотела упомянуть еще и одного упрямого ученика! Но… ― Смиренно прошу госпожу о милости! Недостойный Чжао и в мыслях не имел… В чем его дерзость? ― Юй Цзыюань свирепо смотрит на него. ― Он просто не любит снег… ― Ах ты… Она пытается рассердиться, но не выдерживает и хохочет. ― Теперь нарочно, нарочно попрошу отца! Кто вечно твердит ― испытания полезны совершенствующемуся? Вот и посмотрим… ― Как будет угодно госпоже. ― Балбес. Семена еще остались? Белые лепестки кружатся в воздухе, ложатся на воду и река уносит их вдаль.

* * *

Цзян Фэнмянь – далеко не лучший воин Поднебесной, хотя, конечно, не из последних, да и насчет неземной красоты есть определенные сомнения, во всяком случае, список молодых заклинателей он не возглавляет. Чжулю пару раз видел его на больших ночных охотах, что время от времени устраивают кланы. Достойный молодой господин, но ничего особенного: спокойный и безмятежный, как вода, сражается уверенно, но без блеска, одевается скромно, первым в беседы не вступает, улыбается, кивает, а что думает на самом деле ― не поймешь. Среди молодых господ из великих кланов теряется совершенно. Молодые Лани, например, куда красивее, искуснее в бою и находчивее в речах, и притом, в отличие от Вэней и Цзиней, не дерзки и не заносчивы. У женщин, Чжулю знает из разговоров братьев, бывают странные капризы, но все же… Неожиданный выбор. Чжулю думал, Юй Цзыюань скорее привлечет кто-то вроде главы Не ― лучший клинок Поднебесной, первый и в бою, и на ночной охоте, и на пирушке, кумир заклинателей и воинов. Достойный пример главы ордена и благородного мужа. Возможно, не будь он женат… он, конечно, давно вдовеет, но второй женой, и вдобавок мачехой Юй Цзыюань не пойдет, гордость не позволит. А вот молодые Лани не женаты, да и в других кланах полно достойных наследников. Но Цзян Фэнмянь? С Чжулю, разумеется, Юй Цзыюань об этом не говорит, он, как и многое другое, узнает все случайно из праздной болтовни и всерьез не принимает: даже в лучших домах слуги чешут языки, не покладая, а когда в главной семье одни дочери, все разговоры так или иначе вертятся вокруг молодых заклинателей и возможных брачных союзов. Стать госпожой великого ордена ― завидный жребий, какая дева о таком не мечтает? Впрочем, юным девам Юй с рождения прочат то одного жениха, то другого. Старшим госпожам, кажется, это даже льстит, а Юй Цзыюань бесит. Но в любом случае, очередные глупости ― глава Юй строго следует обычаям, а младших сестер не выдают прежде старших, да и вообще Юй Цзыюань еще слишком молода. Поэтому Чжулю очень удивляется, когда в ответ на «Где уж криворукому равняться с молодым господином Цзяном!», брошенное в разгар привычной схватки (а Юй Цзыюань никогда его не щадит и ни малейшего промаха не спускает), вдруг получает свирепый взгляд. ― Не болтай, чего не понимаешь! ― бросает Юй Цзыюань и резким ударом срезает верхушки кустов на краю поляны. Листья и ветки летят во все стороны, застревают в одежде, путаются в волосах. С тех пор, как Юй Цзыюань заполучила Цзыдянь, а Чжулю ― настоящий меч, окрестные кусты изрядно поредели, деревья утратили часть ветвей, а их стволы украсились многочисленными отметками. Оба стараются соизмерять силу, но иногда в пылу схватки забывают обо всем, Чжулю же частенько ошибается и не во время схватки. Увы, даже с мечом он по-прежнему худший ученик Лучжоу Чжао, несмотря на все старания. В отличие от Юй Цзыюань. Но духовный кнут намного мощнее и своенравнее витого кожаного шнура и управлять им труднее, да и какое дерево выдержит направленную волну ци? ― Лучше следи за второй рукой на выпаде. Ты слишком ее отводишь, потому и опаздываешь с разворотом. ...Ну, что встал? Продолжаем. Цзян Фэнмяня они больше не поминают.

* * *

― …и тогда все поймут, что он трус и пустобрех. ― И тогда все поймут, что Мэйшань Юй беспечен или слаб ― настолько, что нечисть ходит средь бела дня прямо по резиденции. ― Там уже не резиденция, сам знаешь, но неважно! ― Глупая идея. ― Ничего не глупая! Отличный план! Когда Юй Цзыюань захвачена какой-то мыслью ― вот как сейчас, ― глаза ее загораются лучистым блеском, щеки наливаются румянцем, дыхание становится прерывистым и быстрым, и красота, обычно надменная и холодная, обретает особую яркость и прелесть, век бы любовался. Но Чжулю не любуется, и даже на нее не смотрит, Чжулю в тысячный раз повторяет очередное тао ― вверх, вперед, отход, выпад, блок, обманный удар… ― …и он никуда уже не денется, а когда активируем призыв, он вылезет, и… Что ты кривишься? ― Даже если вам удастся… ― Юй Цзыюань вскидывает подбородок, но Чжулю завершает разворот, перебрасывает меч в левую руку и повторяет: ― Даже если… ну, предположим… вам удастся… выманить гуайя… ― Локоть не задирай, не выше кончика уха, ты же помнишь. ― Благодарю… Бумажные талисманы в этом случае… использовать невозможно, ― он замирает, выравнивая дыхание и ци. ― Их действие непродолжительно, значит… рисовать придется на столбах… или на камнях. Сохранится не только остаточный фон, но и сами рисунки. А это уже… ― Можно нарисовать на земле, а потом стереть. ― Слишком рискованно. При необходимой вам площади охвата ― и не единой печатью, а с ключевыми точками! ― их даже не активировать в одиночку. ― Правильно! И поэтому мне нужен ты. ― Я не буду в этом участвовать. И вам не советую. Юй Цзыюань хмыкает, Чжулю принимается за новое тао. Это сложнее и упорно ему не дается. Есть там пара связок… Откровенно говоря, четыре. ― Да ладно тебе! Тебя же тоже бесит молодой Яо, будто я не знаю. Молодой господин Яо, конечно, тот еще светоч поколения, Чжулю плохо его знает, но того, что знает, вполне достаточно. Если тот где и проявляет свою доблесть, молва о том скромно умалчивает. На больших межклановых охотах он обычно остается среди старших, при отце, в иное время часто сопровождает молодого господина Цзиня, а на что там они охотятся, на нечисть или на цветы, кто их разберет. Да и кому, в сущности, это интересно? ― С чего вы взяли? Молодой господин Яо… очень многообещающий… молодой заклинатель. Его клан… несомненно… гордится им. ― Потому что больше им гордиться нечем! ― Вы…не…пра… ― Да брось! Он всех бесит. И тебя, я сама видела. Эти его рассуждения о теории и практике ночной охоты… и бесконечные рассказы, сколько гуайев он убивает ежедневно! ― Еженощно. Меч описывает безупречную дугу, но Чжулю снова чуть запаздывает послать ци. ― Да хоть ежеутренне! Уши же вянут слушать! ― Многим его рассказы нравятся. В Мэйшань Юй молодой господин Яо неизменно собирает вокруг себя кружок почитателей, восхищенно внимающих рассказам об очередном подвиге. В основном, конечно, из юных дев, но и многие ученики и даже адепты помоложе, случается, тоже приходят послушать. ― Да, всяким дурам. И неумехам. И подхалимам. И… ― Юй Цзыюань резко взмахивает рукой и Цзыдянь на миг наливается светом ― то ли поймав солнечный луч, то ли… ― Он же врет, врет и не краснеет! А все вокруг слушают и восхищаются! Будто не знают… ― Знают. ― Ха! ― Заклинатели, те… кто регулярно… охотятся сами… ― Выпад, отход! Контролировать ци! ― …знают. А остальные… какая разница, что они думают? ― Есть разница! Он уже всем надоел! ― Небеса… посылают смертным… много испытаний… дабы сделать их… сильнее. Юй Цзыюань фыркает. ― О, да перестань! Тоже испытание небес! И не все испытания следует принимать смиренно. Если всякий идиот станет… ― Поднебесная велика и по несказанной милости богов в ней много всего, в том числе идиотов… Хо! Чжулю замирает на миг, и опускает меч. Кажется, он наконец поймал рисунок и ритм, и даже сумел ни разу не сбиться. Может быть, в следующий раз мастер Чжун не будет им разочарован. Может быть, он даже… ― Да ты только представь, как он будет орать! И все увидят истинную доблесть молодого господина Яо и поймут, чего на самом деле стоит этот... ― Единственное, чего можно добиться таким образом, ― это скандала. И еще неизвестно, во что он выльется, учитывая характер главы Яо. ― Ха, глава Яо! ― Клан Яо во всем уступает Юям, но глава Яо в дружбе и с Цзянами, и с Цзинями, а кроме того… ― Он дурак и болтун! ― Именно поэтому его опасно задевать. Чжулю бережно протирает меч и убирает его в ножны. Но Юй Цзыюань так просто не сдается. Она никогда не сдается. ― Да ладно, в крайнем случае, скажем, это просто шутка. ― Это не просто шутка. Никто не шутит с темными тварями. ― Тоже мне тварь! Его даже ребенок без ядра уложит одной левой! ― Неважно. Единственное, что можно делать с нечистью и темными созданиями, ― это убивать. Чтобы управлять ими, нужно… ― Их можно призывать и сдерживать. ― Ненадолго, и для этого нужны особые техники. Но чтобы заставить их действовать по своему желанию, нужна темная энергия, а она… ― Разрушает душу и тело, мы знаем, спасибо, наставник Чжао. Чжулю хмыкает и отворачивается. ― Ну Чжулю, ну послушай… Это же просто. Всего-то нарисовать пару печатей и активировать, и все! Я все продумала идеально. Тебе даже не придется… Я все сделаю сама, ты только чуть-чуть поможешь. Юй Цзыюань искательно заглядывает в глаза, складывает губы в умильную улыбку, но Чжулю не поддается. ― Все точки необходимо активировать одновременно, иначе ничего не получится. ― Мы сумеем! ― уверенно заявляет Юй Цзыюань, но, наткнувшись на скептический взгляд Чжулю, добавляет: ― Ну, в крайнем случае, быстро подправлю Цзыдянем. ― У Цзыдяня характерный остаточный след силы, это все равно что подпись оставить. Всем известно, что Цзыдянь подчиняется только вам и главе Юю. ― Уже нет. Теперь ― только мне. ― Вот как? Поздравляю. Тогда ― тем более. ― Но это же на самый крайний случай! Хорошо, я не буду использовать Цзыдянь. Обещаю! Это и не понадобится, я уверена. ― Исходить всегда следует из худшего. ― Да не бойся, мы же просто… ― Я боюсь не этого. Глава Юй может потерять лицо, а глава Яо… вы только представьте, что он устроит. ― Ерунда, он не посмеет. Он, возможно, даже не узнает. ― Глава Яо? Юй Цзыюань хмыкает. Иногда кажется, что у главы Яо, как у древнего чудовища из сказок, сто глаз и двести ушей, а языков и вовсе без счета. Нет такой сплетни, что от него бы ускользнула, о чем ни заговори ― глава Яо об этом уже слышал. ― Ни один нормальный человек не станет болтать про свой позор! Ну, Чжулю! Ведь недаром сказано ― кто без конца хвастается, того услышат духи, и сделают так, что друзья от него отвернутся. А если он еще и врет… ― Так предоставьте духам самим вершить справедливость. ― Ну Чжулю! ― Нет. ― Но без тебя ничего не выйдет! И хвала Небу и духам, думает Чжулю. Пару мгновений Юй Цзыюань смотрит на него, нахмурив брови и сверкая глазами, а потом разочарованно вздыхает. ― Я думала, ты мужчина, а ты… ― Нет. ― Ты просто трус! ― Я просто трус, ― соглашается Чжулю.

* * *

Крики слышны издалека, и это совсем не похоже на шум, царящий обычно на главном дворе. Да и народу там чуть не вдвое больше против обычного. До назначенного времени почти полчаса, так что Чжулю тихо проскальзывает в ворота и незаметно пристраивается за широкими спинами. Адепты, воины и ученики, украдкой обмениваясь взглядами, переминаются с ноги на ногу, а на террасе разоряется глава Яо: лицо налилось дурной кровью, глаза выпучены, голос, обычно размеренный и звучный, то и дело срывается на крик. ― Неслыханная дерзость! Покушение! Оскорбление! Злоумышлять на наследника! Невиданный… ― Что случилось? ― тихо спрашивает Чжулю. Младшие адепты ― он знаком почти со всеми, а с некоторыми регулярно встречается в Учебном дворе и на тренировочных площадках, ― косятся на него, давя улыбки, а ближайший, едва шевеля губами, шепчет в ответ: ― Молодой господин Яо свалился в Жабий пруд. ― Как?! ― Гуй его знает. Как-то умудрился. Прискакал весь зеленый и в тине, орал как резаный. Вроде как огромный шуйгуй на него напал, или яо, он не разобрал. Великий охотник! Шуйгуй в Жабьем пруду, собакам и курам на смех. ― Он не пострадал? ― Шуйгуй? ― фыркают справа. ― Тише!.. ― На Жабьем пруду? Смеешься? Там же воды по уши – если на голову встать. Что ему сделается? ― Драпал до самой резиденции со свистом, ― хихикают слева. ― Быстрее ветра, ― добавляют справа. ― Меч, говорят, утопил. Чжулю прикусывает губу, чтобы не улыбнуться, а рядом, не сдержавшись, хрюкают, но быстро осекаются. ― А гуай? ― Какой гуай на Жабьем пруду? ― Еще скажи ― демон глубин! ― Почудилось небось с пьяных глаз. Сидит теперь, штаны сушит. ― Зеленый весь! ― Заткнитесь все,― шипит кто-то из старших адептов, и только тут до Чжулю доходит. На миг его окатывает восхищением. Вот упрямая девчонка! ― …средь бела дня! В сердце Мэйшань Юй! ― Успокойтесь, мой друг, ― говорит глава Юй. Внешне он спокоен, но глаза под нахмуренными бровями мечут молнии, а на щеках залегли опасные складки. ― Ваша обида ― моя обида. Кто бы ни покусился на гостя в этих стенах ― я найду и покараю виновного. В отличие от главы Яо, он не повышает голоса, но все стоящие во дворе, от самых юных учеников до опытных воинов, невольно ежатся и подбираются. Всем известно: главе Юй чужда жестокость, но порядок в ордене он поддерживает железной рукой, если же затронута честь клана… ― …злоумышлять против наследника! Наследника ордена! Моего наследника! У клана Яо найдутся… И тут до Чжулю доходит окончательно. Вот же упрямая девчонка! Все происходит так быстро, что Чжулю не хватает времени ни испугаться, ни подумать. Поэтому он не боится и не думает, а просто скользит меж адептами, пересекает двор и опускается на колени у ступеней. ― Ничтожный умоляет главу Юй выслушать его. На лице главы Юя мелькает удивление. ― Это касается произошедшего с молодым господином Яо? ― Да, глава Юй. ― Ты знаешь, кто это сделал? ― Да, глава Юй. Чжулю успевает мимолетно порадоваться, что дядя нынче отбыл по делам и не смог воспользоваться приглашением, а потом над двором взлетает пронзительный голос главы Яо: ― Кто? Кто это был? Ну же! Говори, мальчик, и ничего не бойся! Я... Чжулю презрительно морщится, сохраняя, впрочем, неподвижность лица. Глава Яо ― оскорбленная сторона, но отдавать приказы чужим адептам прежде хозяина дома в его присутствии... ― Говори, ― кивает глава Юй, и Чжулю набирает воздуху в грудь. ― Назови имя. ― Это вина Чжао Чжулю. Недостойный смиренно просит назначить наказание, ― аккуратно сложив руки, он кланяется, касаясь ладонями земли, упирается лбом в нагретый солнцем камень и ждет. ― Чжао Чжулю? Где он? Кто он? Что за… Эй, кто там? ― кипятится над ним глава Яо. ― Выпрямись и говори, ― велит глава Юй. ― Нет, я все же… ― Это племянник главы Чжао, сын сестры, ― поморщившись, поясняет глава Юй. ― Да вы знакомы, я приглашал и его, но Чжао-сюн нынче… ― Конечно, я знаю главу Чжао, кто же не знает главу Чжао, вполне достойный муж и… Но при чем тут он? ― Говори, ― повторяет глава Юй и глава Яо наконец замолкает. ― Зачем ты это сделал? ― Этот недостойный нарисовал печати у Жабьего пруда, но… На жуткое мгновение Чжулю кажется, что глава Яо его ударит, и ему придется... Но глава Юй небрежно переступает с ноги на ногу и оказывается ― не перед главой Яо, но чуть сбоку, так, что тому теперь неловко ударить. ― Продолжай, я слушаю. Мы слушаем. ― Это моя вина, но недостойный не хотел дурного. ― Чего же ты хотел? ― Хотел сделать сеть. ― Глупый ребенок! Кто же так делает сеть? Разве наставник Ицин вам не объяснял? ― Почтенный наставник Ицин объяснял, но этот скудоумный ученик неверно понял его слова. ― Почему не спросил? Не предупредил? ― Этот презренный надеялся попробовать и понять. Ему казалось, он разрядил талисманы… ― Хорошенькое разрядил! Барану ясно… Рисовать охотничьи печати посреди резиденции! Надо же додуматься! Ему казалось! Что у тебя в голове? ― вступает глава Яо. Глава Юй оборачивается к нему и поясняет: ― Беседка у Жабьего пруда за стенами резиденции, младшие там иногда тренируются. И мои ученики, и парни Чжао… ― и вновь возвращается к Чжулю: ― Надо было сказать старшим. ― Простите скудоумного. ― Опасные выходки! Неразряженные талисманы! Устроить коварную ловушку! ― Ах, мой друг, не стоит так распаляться, поберегите себя. Я рад, что все разъяснилось. Случай неприятный, но, в конце концов, просто случайная глупость… ― Хороша глупость! Мой сын пострадал! И еще неизвестно… ― Это ужасно, я как глава ордена приношу свои извинения ― вам, а позже лично принесу их молодому господину Яо. Мы подумаем, чем загладить вину. Возможно, он пожелает выбрать себе что-то из оружейной или библиотеки? Или его утешит… Глава Яо хмыкает. ― Глава Юй слишком добр к моему недостойному отпрыску. Однако речь сейчас не о том. Виновный должен быть наказан! ― Безусловно. Не сомневайтесь, я… ― У всех на виду! Кнутом! На помосте! ― Друг мой, мы же не варвары! ― Учитель сказал: оставлять виновного без наказания ― все равно что… ― Истинно так! Но каноны гласят: казнь да соответствует проступку. Детская глупость, детская шалость. Эти дети!.. Все мы отцы. Сами знаете: день не высечешь ребенка ― он уже черепицу с крыши снимает. У меня-то, несчастного старика, по воле богов одни девицы, но и то порой… А вас Небо благословило сыновьями, так вам ли не знать… Глава Яо приосанивается и невольно расплывается в улыбке. Небеса к нему и правда щедры ― двое старших, включая пресловутого молодого Яо, от первой жены, и еще трое малышей ― от наложниц. ― Мальчишка сделал глупость, и будет наказан… ― Глава Яо пытается что-то сказать, но глава Юй словно не замечает. ― Юного Чжулю, увы, не назовешь синей краской, но ребенок он неплохой, хотя и глуповат. Он не желал зла. Его накажут… ― На главной площади! Я хочу видеть, и мой сын… ― Полно вам, тоже развлечение ― смотреть, как секут мальчишку, ― фыркает глава Юй. ― Его накажут, а после, как принято, он будет стоять у ворот. Пойдете после пира к себе ― увидите, если пожелаете. А сейчас ― время вернуться к столу. Мы ведь даже не успели… Я прикажу послать от каждого блюда молодому господину Яо, если он, конечно, не пожелает к нам присоединиться. Глава Юй снова переводит взгляд на Чжулю. ― Ты знаешь, что делать, Чжао Чжулю. С твоим дядей я поговорю сам. ― Недостойный нижайше благодарит главу ордена Юй за доброту. Глава Юй чуть сводит брови, взгляд его тяжелеет, и Чжулю, с усилием сглотнув, добавляет: ― …и главу Яо… за проявленные им милосердие и снисходительность. Глава Яо раздувается, но, помедлив, важно кивает, и Чжулю вдруг испытывает миг недостойного злорадства при мысли о молодом Яо ― всем в тине и зеленом, но лицо главы Юя разглаживается. ― Ты знаешь, что делать, сяо Чжулю. Ступай. Небрежным жестом позволив ему подняться, глава Юй обнимает главу Яо за плечи и увлекает в зал.

* * *

Двор порядка в Мэйшань Юй расположен в отдалении, за Учебным двором, так что идти приходится через всю резиденцию, но, несмотря на предстоящее, Чжулю вовсе не рад отсрочке. Он с детства терпеть не может косые взгляды и шепотки за спиной, а сейчас на него смотрят все ― от воинов стражи до последней судомойки, только что пальцем не тычут. Поэтому Чжулю делает, как всегда, ― расправляет плечи, опускает, как надлежит молодому господину и почтительному ученику, взгляд долу и идет своим путем, стараясь не ускорять шаги. Но небеса все еще не удовлетворены. На полпути на него налетает Юй Цзыюань. ― Ты! Ты! Чжао Чжулю, ты бесчестный человек! Чжулю вздыхает. ― Я сделал то, что счел своим долгом. Оправдываться глупо, но что-то сказать все же надо. ― Как ты посмел! Я считала тебя… я верила тебе, а ты! Ты! Кроме тебя не знал никто, и никто бы никогда не узнал, а теперь… Чжулю не спорит. Оправдываться глупо. ― Предатель! Ты предатель! Ненавижу тебя! ― кричит Юй Цзыюань и убегает. ― Я предатель, ― соглашается Чжулю, но Юй Цзыюань его уже не слышит.

* * *

Стоять на коленях после порки ― самая мучительная часть наказания, об этом известно любому ученику любого ордена, от великих до самых затрапезных. Послушно принимать удары куда проще, чем часами стоять потом на ноющих коленях, когда и сохранять неподвижность, и едва заметно напрягать мышцы, разгоняя кровь, ― равно мучительно. Чжулю вздыхает. В клане Чжао стоят обычно недолго, а вот в Мэйшань Юй ставят самое меньшее на стражу. Ему велели стоять до утра. Впрочем, худшее уже позади. Пир давно закончен, глава Яо удалился к себе, по дороге к гостевым покоям сделав крюк, чтобы полюбоваться стоящим у ворот Чжулю и прочесть ему наставление. Чжулю предпочел бы еще одну порку, но его, разумеется, никто не спрашивал. На башне уже отбили третью ночную стражу. Осталось не так уж долго. Глава Юй суров, но не жесток, а его привычки известны всем. Перед тем как отойти ко сну, он пошлет кого-нибудь отпустить Чжулю. Дома бить его не будут, глава Юй верен слову, а кроме того, истово исповедует принцип за одну вину дважды не карают, так что обойдется без порки. Но дядя, конечно, непременно что-нибудь придумает. ― Очень больно? Чжулю вздрагивает от неожиданности, и тело отзывается болью. В темноте, разбавленной лишь светом редких фонарей, лицо Юй Цзыюань кажется слишком бледным, а глаза глубоки и темны, словно два обсидиана. Она смотрит на Чжулю с непонятным выражением, но не повторяет вопроса, просто ждет ― с непривычным для нее терпением. ― Терпимо. Выдрали его от души, но, в конце концов, он сам виноват: проявил недальновидность и легкомыслие, подвел главу Юй и дядю. Счастье, что все удалось исправить столь малой кровью. ― Дома больнее? Юй Цзыюань пытается улыбнуться их давней шутке, но губы дрожат и кривятся, вместо улыбки рождая нелепую гримасу. ― В Мэйшань Юй все лучше, ― говорит Чжулю. ― Лучжоу Чжао с ним никогда не сравниться. Юй Цзыюань прерывисто вздыхает, и Чжулю улыбается ей сам, но она лишь сильнее хмурит брови. ― Зачем вы пришли? Если вас не найдут в покоях… Вам попадет, что бродите одна после вечернего колокола. А если глава Юй увидит вас здесь… он может что-то заподозрить. Юй Цзыюань порывается заговорить, и Чжулю повторяет: ― Ступайте к себе. Не волнуйтесь. Скоро меня отпустят. ― Ты… Юй Цзыюань делает шаг вперед и быстро сует ему за пояс знакомую шкатулку. ― Не нужно. ― Стой и не шевелись. Все из-за меня. ― Это не так. ― Все получилось… неправильно. Я не… Должно было выйти совсем не так! ― Юй Цзыюань смотрит на Чжулю, словно ждет, что тот скажет «Я же предупреждал», но он молчит. Он и в самом деле предупреждал, но что толку повторять это теперь? Глупо говорить то, что и так всем очевидно. ― Зачем, ну зачем ты вылез? Будто бы у него был выбор. ― Так лучше. ― Лучше? Отец бы меня не… ― Вы ― третья молодая госпожа ордена. Это скандал. А я никто, что с меня взять? Идите же. ― Ты не… ― Все обошлось. Не о чем волноваться. Ступайте спать, ― говорит Чжулю, и Юй Цзыюань снова вздыхает, комкая рукава. ― Ты… Я… Я в долгу перед тобой, Чжулю. ― Нет! ― выходит почему-то неожиданно резко, оба вздрагивают и испуганно оглядываются, но вокруг по-прежнему безлюдно и тихо, лишь вдалеке перекликается стража. ― Нет, ― повторяет Чжулю уже спокойнее. ― Время позднее, ступайте. Все хорошо. Юй Цзыюань отступает на шаг, но не уходит, смотрит на него, кусая губы. ― Чжулю, я… То, что я тогда… То, что я сказала, это… ― Это неважно. ― Важно! Я не… ― Госпожа не знала. Откуда вам было знать? ― Я… я правда не… Ее глаза блестят в темноте ― слишком сильно, слишком влажно. Вот же глупая девчонка! ― Ступайте, ― повторяет Чжулю, стараясь вложить в голос всю возможную убедительность. Тонкие брови сходятся на переносице. Несколько ударов сердца Юй Цзыюань смотрит на Чжулю, а потом вдруг подается вперед. ― Прости, Чжулю-сюн, ― и росчерком птичьего крыла, стремительным и неуловимым, лба Чжулю касаются нежные губы. Прежде чем он успевает понять, что произошло, Юй Цзыюань распрямляется и, не оборачиваясь, уходит прочь. Чжулю смотрит, как струйкой дыма тает в темноте гибкая фигурка, медленно поднимает руку. Осторожно, словно накрывая ладонью крошечную бабочку, касается лба ― там, где благословением святых, демонской меткой горит незримый след, и тихо шепчет в расцвеченную отблесками далеких огней темноту: ― В расчете.

* * *

В последний раз они встречаются на поляне, не сговариваясь, не назначая встречи. Отчего-то при виде знакомой фигурки в бирюзовых шелках Чжулю испытывает удивление. Отчего-то он и не думал ее застать, хотя для нее ведь ничего не изменилось, это ему нечего больше делать на поляне. Да он, если честно, и не собирался. Он и сам не знает, зачем пришел. Юй Цзыюань не тренируется и не читает. Теребит в руках ветку, и, кажется, не первую, в задумчивости обрывает один за другим листья, у ног ее уже целый ворох. Заметив Чжулю, вздрагивает и зачем-то прячет ободранную ветку за спину. Пару долгих мгновений они просто стоят и молча смотрят друг на друга. Шныряют в пологе ветвей птицы, вокруг высятся стволы с до боли знакомыми отметками на коре, вдали, как всегда, шумит вода. Ничего не изменилось. Изменилось все. ― Чжулю… ― начинает Юй Цзыюань, но осекается и замолкает. Прикусывает губу, отводит взгляд. Чжулю молчит. Молчит и смотрит, как тени играют на ее лице, как солнечные лучи бросают теплые блики на волосы и отражаются в камнях гребней, в узорах одежд, как золотом горят резные шпильки, а глаза… черные глаза сегодня особенно густо отливают фиолетовым. Словно ночные фиалки. ― Чжулю, я… отец… Я думала, он… все думали. Он должен был… ― Первый долг главы клана ― забота о его благе, ― говорит Чжулю, и он искренен. ― Да, но он… Твой дядя… ― Лучжоу Чжао не приносил вассальной присяги. Мэйшань Юй ничем ему не обязан. ― Все знали, что… Глава Чжао… Лучжоу Чжао вправе был рассчитывать на защиту. Многие… ― Дядя ― не вассал главы Юй. Да и будь это так, первейший долг главы ― забота о своем ордене и клане. Ради этого жертвуют порой и вассалами. Все остальное… ― Но отец сам говорил… ― Времена непростые. Фубао Бянь, ― с отвращением произносит Чжулю, горькая слюна наполняет рот и губы сами собой кривятся, желая плюнуть, но Чжулю, конечно же, не плюет, ― присягнул Ланьлин Цзинь, глава Цзинь прилюдно… Глава Юй ― мудрый глава и опытный политик. Он обязан думать о будущем… о положении клана. Защищать его интересы. Вступать в распрю орденов, рискуя сделаться врагом одного из великих и остаться без поддержки, ― в высшей степени неразумно, особенно сейчас. ― Все равно, это… это… ― Не нужно, ― невежливо обрывает Чжулю. ― Вы говорите сгоряча, и позже пожалеете о своих словах. ― Ни за что! Я… ― Не нужно. Оба снова молчат. Пушистое облачко на миг закрывает солнце, на поляну ложится тень. Юй Цзыюань сердито пинает землю, и листья разлетаются во все стороны. ― Чжулю, ты… отец… Если попросишь, он примет тебя адептом. Я хотела… я знаю. Отец любит тебя, и я сама слышала, как он говорил… Тебе нужно лишь попросить. ― Глава Юй очень добр, ― отвечает Чжулю, и Юй Цзыюань понимает. Как всегда. ― Но почему? Ты вступишь в орден, а через пару лет… ― Мой долг ― быть рядом с дядей. ― Твой дядя! Ты не адепт Лучжоу Чжао, ты еще не приносил клятв. ― Я член семьи, этого довольно. ― Вайшэн, сын сестры! Он до сих пор так тебя зовет! Даже не включил в главную семью, не сделал… ― Дядя вырастил меня, всем, что имею, я обязан ему, он дал мне имя… ― Имя! Даже не сменил иероглиф! Чжао Чжулю ― чжао как «светлый», не как… А если б он звучал иначе? ― Какая разница? Разница есть, и оба прекрасно это знают. Как и все остальные, в клане и вне его. Но что еще он может сказать? ― Он до сих пор не сделал тебя адептом, так что ты спокойно можешь… А отец… ― Глава Юй очень добр к недостойному, ― повторяет Чжулю. ― И третья молодая госпожа Юй ― тоже. Чжао Чжулю не забудет. ― Чжулю, ты… Почему? ― Каждый сам выбирает, кому служить. И ты выбрал, молчит Юй Цзыюань. Я выбрал, молча отвечает Чжулю. Ветер играет листьями, гоняет их по поляне.

* * *

В Мэйшань он больше не возвращается, ни в этой жизни, ни в следующих, и вестей не ищет тоже. Иногда вести находят его сами. Юй Цзыюань стала женой Цзян Фэнмяня, не молодого господина Цзяна ― главы Юньмэн Цзян, став госпожой ордена. Юй Цзыюань всегда добивается, чего хочет. Первая жизнь Чжулю заканчивается, начинается вторая, но дороги его ― а в его новой жизни много, очень много дорог. Куда больше, чем он когда-то мечтал, и намного больше, чем хотел бы, ― по странному стечению обстоятельств по-прежнему лежат в стороне и от Мэйшаня, и от Юньмэна. Но и на дорогах порой его догоняют вести. Юй Цзыюань родила своему господину дочь, и Чжулю некоторое время не может избавиться от недостойного злорадства, вспоминая старое поверье: у заклинателей, ставших супругами, пол ребенка определяет уровень самосовершенствования спутников на тропе. Если мужчина превосходит подругу, у них непременно родится сын. Говорят, это всего лишь суеверия и старые сказки. Но еще говорят, что не бывает волны без ветра и дыма без огня. Следующим Юй Цзыюань рожает сына. Юй Цзыюань всегда добивается того, чего хочет. Луны сменяют друг друга, складываясь в годы. Жизнь снова меняется, резко и непоправимо. Время ускоряет свой бег, словно взбесившийся жеребец, рвущий поводья из рук. А потом он встречает ее снова. В Пристани Лотоса. В первый и последний раз.

* * *

Чжулю входит в зал, и при его появлении шум, как всегда, смолкает. Он так к этому привык, что даже не помнит, ни когда это началось, ни когда он перестал этому удивляться. В зале полно Вэней и Цзянов, живых и мертвых, Ван Линцзяо корчится на полу, а над ней стоит госпожа Юньмэн Цзян. Юй Цзыюань. Они встречаются взглядами, и время останавливается, звезды и луна прекращают свое движение, и солнце замирает в небесах. Шедшие своими путями, разошедшимися давным-давно ― и спустя столько лет приведшими их в этот зал, они смотрят друг на друга ― госпожа ордена и клана, защищающая свой орден, и он, явившийся в ее дом завоевателем. За ее спиной адепты и воины, телохранительницы и слуги, замужество, двое детей, дом, клан и орден, люди и земли, за которые она в ответе. У него за спиной ― пыль дорог, гнев и бессилие, горький вкус поражения, смерть и кровь, и обломки меча, дым и пепел, огонь чужих очагов, и пламя, и клятва, и новый меч, и новая сила, и снова дым, кровь и огонь. Между ними годы и густой, дрожащий от силы и ярости воздух, дышать которым невозможно. Цзянский пурпур ей больше к лицу, чем бирюза Юев, а годы на ней почти не сказались, лишь величавее стала осанка и еще более властным взгляд, а красота пышнее и ярче, как у бутона, полностью развернувшего наконец лепестки. Чжулю не знает, что видит она, он не дева, чтобы смотреться в зеркало или заботиться о внешности, но вряд ли годы были к нему так добры, как к ней, а кроме того, он всегда уступал ей на тропе. Юй Цзыюань смотрит на него, и Цзыдянь на ее руке горит огнем и потрескивает, роняя искры и дрожа от нетерпения, он видел его тысячи раз, во всех ипостасях, да что видел ― ловил на клинок и даже на ладонь, но никогда тот не горел так ярко… и никогда прежде он не был причиной его гнева. Все изменилось. Мир накрыт душной тишиной, как ватой. Дела и поступки, которым не суждено было свершиться, тают и расползаются призраками поутру, прошлогодними листьями, слова, которым не суждено родиться и прозвучать, опадают на землю, как рваные крылья мертвых бабочек. Юньмэн обречен. Облачные Глубины уже пали, а после настанет черед Цинхэ Не, но туда Владыка Вэнь пошлет Вэнь Сюя, Чао для таких дел не годится. И где, прах побери, демоны носят ее мужа, когда враг уже не у ворот ― в сердце Пристани Лотоса и орден нуждается в защите? На самом деле Чжулю знает ― где, и даже знает этих демонов по именам. Воздух дрожит и плавится, невнятно шумят голоса, как шумели на поляне деревья, тогда, тысячу лет и несколько жизней назад, что-то визжит Ван Линцзяо, но Чжулю плевать. Даже больше, чем на шум тех давних деревьев. Все изменилось. Ничего не изменилось. ― Разрушающий ядра, ― произносит наконец Юй Цзыюань. ― Пурпурная Паучиха, ― почтительно отзывается он. Они давно не дети. Она не теряла времени даром, он, впрочем, тоже не терял. Оба прошли долгий путь, и честно заработали свои титулы, по Поднебесной их произносят с равным почтением. ― Вэнь Чжулю, ― выплевывает она, и имя, для многих и многих предмет зависти и недостижимая мечта, звучит в ее устах ругательством. ― Чжао Чжулю. Что ж такого драгоценного в этих Вэнях, что всех вас тянет к ним, словно мух на мед? Там, на поляне, тысячу лет и несколько жизней назад, он, может быть, объяснил бы. Попытался бы объяснить. Кому он врет? Даже там бы ― не объяснил. И не стал бы пытаться. Нечего тут объяснять. Жаловаться на свои беды, взывать к сочувствию? Оправдываться, уверять, что у него не было выбора? Чжулю не знает более жалких слов, чем эти ― у меня не было выбора. Выбор есть всегда. Не всем хватает смелости это признать и принять свой, вот и все. ― Каждый сам выбирает, кому служить, ― говорит Чжулю и Юй Цзыюань знакомым до боли жестом вздергивает подбородок и молчит ― и ты выбрал. Я выбрал, молча отвечает Чжулю. И, помедлив, складывает руки в поклоне: ― Прошу меня извинить. Слова на мгновенье повисают в воздухе и тают как дым.

* * *

― Почему ты ничего не почувствовал? ― орет Вэнь Чао. ― Ты же знаешь вкус всех снадобий и ядов, ты же специально учился в палатах целителей! Почему ты не распознал?! ― Слуга виноват, ― говорит Чжулю. ― Возможно, еда повлияла на мой вкус. В Юньмэне слишком острые блюда. ― Идиот! ― орет Вэн Чао. ― Бесполезный мусор! Все вы ― никчемные твари! Я велел окружить дозорами всю Пристань Лотосов, но все равно… ― Вэнь Чжулю готов принять наказание. ― Даже не сомневайся, ― шипит Вэнь Чао. ― Я найду виновных, и они пожалеют, что родились на свет! И этого пса Вэй Усяня я найду тоже! Раз никто, кроме меня, не в силах… Чжулю молча кланяется, усмехаясь про себя. Надо же, Вэнь Нин, ну кто бы мог подумать? Безгласная тень старшей сестры, робкий, пугливый, с вечно опущенными долу глазами. Что вдруг с ним случилось и зачем ему это? Определенно, напрасно он уделял им с сестрой так мало внимания. Впрочем, это еще не поздно исправить. Малыш смог его удивить, а такое удавалось немногим, очень немногим. Вряд ли у него получится, но… каждый сам выбирает свой путь и кто Чжулю такой, чтобы мешать людям делать выбор и следовать ему? ― Собираемся! Вэнь Чжулю, распорядись! В левой ладони еще живет призрак Цзыдяня ― упругого, гибкого, переполненного обжигающей силой и убийственной яростью, а правая рука… Он помнит, как коснулся живота мальчишки ― окровавленного, избитого, уронившего голову на грудь, ― помнит спутанные волосы под сбившимся на бок гуанем с лотосом, привычный ток ци под рукой, и трепет окутанного его силой ядра в пальцах. Захлебнувшись вдохом, мальчишка вскидывает голову, и сердце Чжулю пропускает удар. Второй. Третий. С бледного измученного лица на него смотрят знакомые глаза ― темные, с лаковым блеском и фиолетовым отливом, словно ночные фиалки, ― и в глазах этих ужас, боль, отчаяние. Как всегда. Цзян Ваньинь… Цзян Чэн… молодой господин Юньмэн Цзян… то есть уже ― просто господин. /Он ничего не должен ни Юям, ни Цзянам./ Золотое ядро бьется, судорожно трепещет в руке. Мальчишка молчит, не в силах издать не то что звука ― хрипа. Фиолетовые драпировки с лотосами исчезли, сменившись алыми ― с солнцем Вэней, но в зале по-прежнему пахнет дымом и кровью. На тренировочном поле догорают костры. Он совсем не похож на отца. Чжулю на миг прикрывает глаза, выравнивая ток ци. Золотое ядро бьется в ладони. Чжулю делает вдох. Резко сжимает пальцы и роняет безвольное тело на пол. Покидая Пристань Лотоса… наблюдательный пункт Юньмэн, Чжулю оборачивается, окидывает взглядом пестрые крыши над светлыми стенами ― здания и дворы, все эти годы бывшие ее домом, ― и, как когда-то, чуть слышно роняет в темноту, расцвеченную отблесками далеких огней: ― В расчете.

Вместо эпилога

Вот Падает снег На красное поле, На поле. И, Кажется, мне Больше не больно, Не больно. Как Алая нить, Песенка льется И льется. Мне Некого хоронить – Значит, меня Никому не придется… Немного Нервно «Необратимый процесс»