Сожаления о жизни

Когда Сяо Синчэнь просыпается, вокруг него привычный мир звуков и ощущений, идущих под руку с неизменной чернотой. То, что этот мир теперь чужой, он понимает не сразу — проходят секунды спасительного забытья, рассыпаясь, как и его прежнее пристанище. Сначала медленно, лишь покрываясь трещинами, потом взрываясь острыми осколками. Каждый из них ранит, заставляет переживать самые ужасные моменты. Слышать невыносимую правду, ощущать ее пальцами, цепляться за лезвие меча, рассекая ладонь до крови. Отрицание врывается на место едва утихнувшим воспоминаниям. Пожалуйста, только не снова. Острая сталь не смогла отменить недопустимое. Не исполнила последнего желания. Избавление вырвали из рук. Помилование безжалостно отобрали. Сяо Синчэнь с всхлипом втягивает воздух — не получается. Пытается шевельнуть рукой, но тело словно из камня. Солома под ним колит ладони, а слева звучит отдаленный шорох чьих-то одежд, разбавив шум ветра снаружи дома. Шаги настораживают. Но больше всего настораживает то, что он различает, кому они принадлежат. Лишь на секунду — только на секунду — приходит наивная мысль о том, что ему всего лишь приснился страшный сон. Ничего непоправимого не случилось. Все осталось как прежде. Голос уничтожает эту фантазию с первой попытки. — Я уже заждался тебя, даочжан. Терпеливость и мягкость звучат в каждом слоге, наполняя последнее слово чем-то таким, отчего Сяо Синчэнь чувствует себя сдавленным со всех сторон отвращением. Ему удается заставить тело работать. Приподнять голову, отодвинуть локти, опереться на них, сесть. Меч прошел недостаточно глубоко, чтобы нельзя было вернуть его к жизни? Сяо Синчэнь касается пальцами шеи и натыкается на плотно затянутую ткань. Снова всхлипывает, чувствуя, как не может вздохнуть. Прижимает ладонь к груди и встречает полное отсутствие сердцебиения. Во мне нет жизни, — приходит запоздалое понимание. Он не ощущает жизни, зато ощущает усилившийся страх. Панику. Нет, кошмарный сон еще не начинался. Настоящий ужас только впереди. Часть этого ужаса имеет вполне материальную форму и голос из прошлого, которое Сяо Синчэнь мечтал забыть навсегда. Но прошлое вернулось. Преобразилось из того, что он сам к себе подпустил на близкую дистанцию. Скинуло маску и в одночасье из благодати обратилось несчастьем. Не думая, Сяо Синчэнь дергает руку на знакомый звон. Шуанхуа совсем рядом, дрожит от нетерпения, и стоит только дать ему волю, как он сам пронзит собственного хозяина. Но пальцы только успевают пройтись по рукояти — спасение вновь ускользает. Стремление довести дело до конца обрывается под тихий упрек: «Нет». — Хватит и одного раза. Пальцы сжимаются в кулак. Звук шагов удаляется, а вскоре следуют два коротких стука, давая понять, что меч поставлен в устойчивом положении. В углу или возле дверей. Сяо Синчэнь предполагает, что это за комната. Сжимаясь, он подтягивает к себе ноги, цепляется за знакомую ткань своих одежд. Шаги возвращаются, и от этого он едва не трясется. — Тихо, — просит голос, звуча совсем рядом. Чужие колени опускаются на пол. Сяо Синчэнь впивается руками себе голову, закрывая уши. — Уйди, уйди, исчезни, — начинает повторять он, запинаясь. — Не приближайся. Что ты сделал? Что ты со мной сделал? — Исправил твою ошибку, разумеется, — приходит ответ, и терпение иссякает. Теперь только раздражение, которое пугает еще сильнее. — Не надо, — хрипло произносит Сяо Синчэнь, с силой вдавливая пальцы в корни волос и лоскут ткани, но не чувствуя боли. — Нет. Нет. Пожалуйста. — Я вернул тебя назад — и вот благодарность, — звучит насмешка. — Как глупо. Глупый, глупый даочжан. Совсем не осознаешь, что получил. — Пожалуйста, — снова просит Сяо Синчэнь. В его мыслях все то, что он сделал. Обманутый из-за собственной же наивности. Жалкий слепец, убийца. Достойный лишь смерти. По щекам течет густая боль, а зубы впиваются в нижнюю губу, почти прокусывая насквозь. — Мда, — тянет голос из прошлого. — Я только это отмыл, а ты снова все портишь. — Прошу, — заикается Сяо Синчэнь. — Просто дай мне умереть. — Так ты уже, — со смешком отвечает голос. От него хочется взвыть. Кричать до боли, но из горла вырывается только слабый хрип. Зачем все это? Зачем? Зачем? — Что тебе нужно? — срывающимся голосом осмеливается спросить Сяо Синчэнь. — Поздно уже, даочжан, — отвечает голос с усталостью, и даже если он звучит иначе, Сяо Синчэнь помнит эту интонацию. Он помнит человека, который так ужасно предал его, растоптал, смешал с грязью, а теперь вернул, чтобы мучить дальше. — Я хочу, чтобы ты поужинал со мной. — Нет, — шипит Сяо Синчэнь и мотает головой. — Нет. В ответ он слышит раздраженный выдох. — Все равно не слушаешься? Ладно. Сяо Синчэнь вздрагивает снова, когда слышит возобновившийся шорох одежд. Больших трудов стоит осознавать, что происходит, не терять связь с реальностью, цепляться за звук каждого шага, шум вещей. Быть готовым... К чему? Разве у него есть силы чего-то ждать? Защищать себя? Единственное, на что он способен, — сжиматься в клубок и желать вернуться в небытие, где нет боли, где правда не имеет никакого значения. Когда шаги обрываются где-то за спиной, Сяо Синчэнь думает, что ему уже все равно, что сейчас произойдет. Но когда к затылку прикасается что-то острое, он все-таки невольно дергается и тут же замирает с мыслью: «Пусть. Пусть это убьет меня». Он ждет, но ничего не происходит, а потом снова слышит тот же раздраженный выдох. Что-то маленькое за его спиной швыряется на пол с высоким металлическим звуком. А он смел надеяться получить снисхождение? — Даочжан. — Голос снова оказывается сбоку, рядом. — Ты должен поесть. Я приготовил специально для тебя. В нем просьба. Даже немного жалобная. Как в моменты-возьми-меня-с-собой-на-ночную-охоту. Сяо Синчэнь стискивает зубы, отрицательно мотает головой. Хватит. Хватит. Оставь меня в покое. Но его не оставляют. Только уходят, чтобы вновь вернуться. Он узнает звук, с которым миска ставится на пол. — Ешь, — требует голос. Чужие пальцы настойчиво сжимают подбородок, заставляют поднять голову. Сяо Синчэня пробирает до костей от этого прикосновения. Он хочет сбежать на край света, но он так же теряет всякую волю и способность к сопротивлению. — Я даже готов кормить тебя прямо как маленького ребенка. Ну же, — говорит голос. — Открывай рот. Сяо Синчэнь сдается. Делает, что сказано, и во рту оказывается маленькая порция риса. — Жуй. Я серьезно должен учить тебя делать это? То, что это вареный рис, Сяо Синчэнь понимает лишь по форме крупинок и консистенции еды, хотя едой она ему не кажется и вовсе. Никакого вкуса или запаха. Ничего. Совершенная пустота, словно язык напрочь лишился всех рецепторов. Даже температура неясна. То ли рис холодный, то ли теплый. Медленно пережевав, он с трудом глотает и тут же понимает, что сделал это совершенно зря. Еще сильнее его сгибает в хрипе и глухом кашле. Все, что было во рту, теперь где-то на полу, и ему едва удалось достаточно наклониться в сторону. Горло после этого дерет неприятным ощущением. Сяо Синчэнь утыкается обратно себе в колени и дрожит, пока шаги опять удаляются. Миска ставится, возможно, на стол, и голос заговорщицким шепотом комментирует: — Ну конечно. Конечно, мертвецы не могут есть. Я знал это. Конечно. За этими словами следует резкое действие. Миска со звоном разбивается об пол — Сяо Синчэнь панически вздрагивает. Вскоре летит более громоздкий предмет, — звук от его удара скорее глухой, но тоже громкий. Почти тут же за плечо быстро хватает рука, и голос снова на уровне головы. — Ну вот что ты наделал? Это было обязательно, да? Обязательно было все портить? — Где Цзычэнь? — тихо спрашивает Сяо Синчэнь, игнорируя вопросы к себе. — Не знаю. — Раздраженный ответ. — Где-то снаружи. Какая разница? Ты что-то забыл? — интересуется голос и учтиво, с насмешкой, подсказывает: — Пламенные объятия лучших друзей, точно. А вы с ним теперь снова похожи. Как в старые добрые времена еще сможете сработаться вместе. Ты доволен? Увидел, к чему привели ваши действия? — Это не... — Голос Сяо Синчэня снова рвется, как старая бумага. — Не что? Разве я тащил его сюда силой? Разве я посчитал, что решением всех проблем будет лезвие меча в горле? О нет. Нет. Конечно нет. Во всем Сяо Синчэнь теперь видит лишь свою вину. Вина такая сильная, что он тонет в ней. Вдавливает зубы в губу, не чувствуя меры, прокусывая наконец до крови. Голос со вздохом говорит: — Ты настоящая беда, Сяо Синчэнь. Только бы взглянул на себя. Мне снова придется все переделывать. Сяо Синчэнь мечтает потерять сознание. Оглохнуть в довесок к слепоте, лишиться чувствительности окончательно, чтобы больше уже ничего не воспринимать, ни единого происходящего момента. Но судьба, как выяснилось, неблагосклонна к нему. Судьба его ненавидит. Как он ненавидит самого себя. Как его ненавидит тот, кто разговаривает голосом, звучащим рядом. К несчастью, слух все еще работает. Сообщает о том, что поблизости вода, о том, что человек из его прошлого тоже все еще здесь. Его взаимодействий с телом Сяо Синчэня становится больше. Когда он надавливает на бедра, чтобы разогнуть колени. Когда перекидывает через него ногу, садится сверху и берет его за запястья. Сяо Синчэнь замирает в полном ужасе. Он позволяет потянуть вперед, положить свои ладони на поясницу. Его держат в таком положении пару секунд, а когда отпускают, руки безвольно падают и остаются лежать на чужих бедрах. — Скоро ты больше не сможешь этого делать, — говорит голос и прерывается звуком падающей воды. — А мне наконец не придется отмывать тебя. Щеки бережно касается мокрая ткань — не холодная, не горячая, — ведет вниз и повторяет это движение. Сяо Синчэнь срывается в бездну отчаянья. Он хочет вырваться из этой близости, но не может. Хочет сбежать, но ноги кажутся прижатыми намертво. — Прекрати кусать губу, — просит голос, когда мокрая ткань начинает скользить по другой щеке. — Ты ее уже до крови раскусал — сейчас потечет. Ну что за дурость, даочжан? Тебе так нравится причинять себе увечья? Сначала отдал свои глаза, потом вскрыл себе горло, теперь это. Разве хоть раз подобное кончилось чем-то хорошим? Разве хоть раз подобное исправило твои ошибки? Нет. Ошибок становилось лишь еще больше. Ну же. Что за лицо? Совсем не ценишь мою заботу. Так сильно обижен на меня? За то, что я показал тебе, какой этот мир на самом деле? Ты вынудил меня сделать это. Тебе просто нужно было подумать чуточку дольше, прежде чем заняться тем, что ты так любишь, и я бы не занялся тем, что я так люблю. — Не надо. Прошу, — едва разборчиво говорит Сяо Синчэнь. — Не надо. Кусать губу, — устало отвечает голос. Мокрая ткань исчезает, ладонь стискивает подбородок и большой палец проходится по нижней губе, размазывая кровь. — Ты причинишь себе вред, потому что не понимаешь, когда нужно остановиться. Стой, ты и при жизни не понимал, какая досада. Всегда перегибал палку. Таких, как ты, нельзя подпускать к острым предметам. А теперь из-за тебя мы больше не сможем поесть вместе. Это того стоило? Скажи мне. Ну же, в самом деле, даочжан. Хватит. Ты совсем забыл, кто я? — Голос нарочно меняется, и от этого Сяо Синчэня передергивает в ужасе. — Вспомнил, кем был в далеком прошлом, и тут же забыл, кем я был последние два года? У тебя было столько поводов заподозрить меня в чем-то, столько шансов прогнать, но ты не воспользовался ни одним. Все было хорошо, ведь так? Тебя все устраивало. — Да что тебе надо? — Эти слова хочется прокричать, но кричать не получается — только шипеть со злостью. — Я ведь уже сказал. — Снова насмешка. — Мы не сможем вместе есть, но все еще можем сидеть вместе за одним столом. Можем ходить покупать продукты, готовить ужин вместе. Ты принесешь мне конфеты снова, даочжан? Сяо Синчэнь склоняет голову, когда пальцы освобождают из захвата его подбородок. — Ни за что, — шепчет он. — Никогда. — Никогда? — В чужом голосе детская обида, и он звучит по-новому, словно человек из прошлого вдруг стал тем ребенком, про которого рассказывал свою историю. — Что же может заставить тебя передумать? — Не... — Сяо Синчэнь обрывается на полуслове. Замолкает, потому что боль снова тянет его глубже. Ладонями, впивающимися в скулы. Ощущением мягкой щеки, прижатой к губам. К нему льнут так отчаянно и требовательно, что становится еще страшнее. Дыхание шумное, паническое. Как бывает, когда остро хочешь что-то найти, но никак не можешь. Когда лицо медленно отстраняется, а руки ослабляют хватку, Сяо Синчэнь все еще не может вымолвить ни слова. Только чувствует, как подсыхает, стягивая кожу, размазанная по губам кровь. — Не делай скоропостижные выводы, даочжан. — Голос звучит надломлено, но возвращает себе силу, когда на грудь, в области остановившегося сердца, ложится ладонь. — У нас еще много работы. Придется подумать, как заставить тебя поменять ответ. А еще подумать, как заставить тебя снова дышать. Сяо Синчэнь не отвечает. И не только потому, что все последние слова ассоциируются у него лишь с безумием. Он бы предпочел ничего не слышать, предпочел бы смерть даже тогда, когда его вытащили обратно. Вынудили вернуться. Теперь внутри него открывается бездна. Пустая, безжизненная. Так кажется поначалу, а потом он замечает в ней что-то. Едва заметное. Нечто крошечное, разбитое на уродливые кусочки, склеенное обратно неестественным образом. Непрошено и абсолютно бесчеловечно.