План наперекосяк

Привыкнуть к монотонной жизни деревни Аару было тяжело, особенно если раньше никогда не останавливался на одном месте подолгу, а список экспедиций и командировок давно больше походил на список дел. Аль-Хайтам чувствовал, как его разум горит от желания получать новую информацию, видеть новые пейзажи, слышать новых людей, но вместо этого он застрял в крохотном поселении посреди пустыни. Одни и те же разговоры, одни и те же данные — бесконечное колесо, в котором крутишься, как безмозглый хомяк. И хуже этого отвратительного ощущения клетки было только чувство надвигающейся опасности. Аль-Хайтам никогда не имел склонности поддаваться панике, рвать на себе волосы и видеть злой рок в каждом идиотском совпадении, но слишком многое указывало, что они в шаге от катастрофы. Двое предвестников в Сумеру, эксперименты во время Сабзеруса, похищение и пытки «хранителей», одобрение всего этого Академией и как пенка на кофе — создание нового Архонта. Аль-Хайтам любил стремительное развитие событий, но сейчас с раздражением чувствовал, что непоправимо опаздывает, и размеренное течении жизни в Аару, словно всё происходящее было лишь его галлюцинацией, сводило с ума. Голова болела чаще, становилось всё труднее сосредоточиться на книге, а сон стал так чуток, что ещё немного — и перейдёт в бессонницу. Медитация никогда не казалась приемлемым вариантом для расслабления, но сейчас Аль-Хайтам, злясь на самого себя, уже начинал задумываться, а не попробовать хотя бы пару мантр. В противовес этому Дехья и Кандакия будто горя не знали, с охотой показывая Люмин окрестности, а Сайно от скуки брался за любое дело, снижая преступность и без того тихой деревеньки до отрицательных значений. Наблюдая за ним, Аль-Хайтам практически испытывал зависть: генерал Махаматра, который, казалось бы, не мог существовать без Академии и её правил, обходил его по всем параметрам. По мнению Кандакии, у них с Сайно была прекрасная возможность наконец понять друг друга, чтобы не кидаться с оружием при встрече. По мнению Аль-Хайтама, он бы прекрасно обошёлся и без этой возможности. Его устраивала дистанция с Сайно, безопасная, холодная и тщательно обезличенная. Просто матра и писец, общающиеся только посредством документов. Никаких общих воспоминаний о временах учёбы, никаких общих дел и идей, лишь двое с трудом переваривающих друг друга коллег. Аль-Хайтам очень долго шёл к этому, здраво рассудив, что иметь в друзьях генерала махаматру куда опаснее, чем во врагах: никто не будет его осуждать за опасные решения, никто не попытается рискнуть собой, чтобы увести его из-под наказания Академии, никто не станет давить ему на жалость, говоря, что он рискует их отношениями. Всё это он высказал Кави много лет назад, когда тот только стал его соседом, и Кави с деланым недоумением округлил глаза: «а что, ты рассматриваешь с Сайно отношения?» В тот момент Аль-Хайтам понял, что соседство будет нелёгким. И нет, разумеется он не рассматривал Сайно как партнёра! Это было абсолютным абсурдом! Они слишком похожие, чтобы стать гармоничной парой. Методом «от противного» Аль-Хайтаму следовало бы завести партнёра, который будет не связан с Академией и предоставит ему надёжный тыл и тёплый дом, а не станет пропадать в пустыне или джунглях, выслеживая учёного и рискуя никогда не вернуться… Аль-Хайтам мотнул головой, отбрасывая глупые мысли, и скинул с плеча пальто, аккуратно складывая его на полку. За дверью ванной уже шумела вода. Судя по шлепкам босых ступней — Сайно был тоже там. Идея Кандакии купаться парами была воспринята без энтузиазма, но как необходимая мера: учитывая, что они все были скорее нахлебниками в Аару, чем гостями, экономить воду было просто необходимо. Особенно учитывая, что они так удачно разбились по гендерному признаку! Аль-Хайтам криво усмехнулся себе под нос, входя в ванную. Сайно и правда был там, уже без обычной шапки и ожерелья, в одних только поножах и шортах, и поприветствовал его коротким хмурым взглядом. Напряжение, витавшее между ними, стало только ощутимее, но по крайней мере это напряжение не измерялось длиной копья: дни, проведённые бок о бок, заставили их притереться друг к другу, как протез притирается к кости. Это даже уже начинало раздражать. План держаться от Сайно подальше был придуман не просто так: слишком тяжело было не уважать его упрямство, слишком сложно не замечать, сколько шёпотков за своей спиной о «пустынной швали» он выслушал, но не стал припоминать, слишком глупо игнорировать собственный взгляд, задерживающийся на стройных ногах и вечно оголённой груди. Аль-Хайтам не собирался совершать ошибки и обнаружить в себе влюблённость в Сайно словно неизлечимую болезнь. Он собирался посещать все «медицинские осмотры», если можно так сказать, и не забывать свой план ни на день. Особенно когда все остальные планы выглядели так, будто собираются развалиться под фанфары. Сайно отвернулся, позволяя Аль-Хайтаму раздеться. Ванная в доме Кандакии была совсем небольшая, да ещё сейчас забитая вёдрами и табуретками, поэтому они постоянно сталкивались то локтями, то бёдрами, и то, в каком мрачном молчании это происходило, делало ситуацию до ужаса комичной. Они разделись, не проронив ни слова, прикрылись полотенцами и сели на низкие скамейки в пол оборота друг другу точь-в-точь две благопристойные барышни. Если Аль-Хайтам и чувствовал себя когда-то более глупо, чем сейчас, то теперь этот опыт уже ничто не переплюнет. На самом деле, исподтишка наблюдать за Сайно было даже… приятно. Когда тот летел по Академии с очередным заданием или источал недовольство в своём кабинете, его хотелось придушить, а не рассмотреть, но сейчас, отчётливо и неотвратимо, проявилась его красота. Весьма не вовремя, по мнению Аль-Хайтама, однако он не привык игнорировать случайные возможности. — Я чувствую твой взгляд, — коротко бросил Сайно, проводя мочалкой по ногам. На икрах и бёдрах у него было множество бледных и тонких шрамов самых разных форм. Их узор почти терялся на смуглой коже, но Аль-Хайтам, очевидно, временно сойдя с ума, протянул руку, чтобы ощутить неровные края кончиками пальцев. — Прикосновения тоже. Ты переходишь границы. Для кого-то, кто переходит границы, у Аль-Хайтама до сих пор не было до хруста выкручено запястье, но он в кои веки решил оставить это без комментариев. Вся ситуация и так была какой-то странной его же стараниями. — Неужели это того стоит? — Аль-Хайтам выпрямился, опрокидывая ковш воды, чтобы скрыть для себя надоедающий взгляд Сайно. — Я читал множество вердиктов суда по твоим заключённым, и большинство из них не представляют никакой научной ценности, чтобы так дорожить их жизнями. — Я конвоир, а не судья, — Сайно наконец отвернулся, перестав изображать из себя поруганную невинность. — Если тот, за кем я охочусь, погибнет, не получив обвинительный приговор, то он уже будет не учёным, преступившим правила, а жертвой невнимательности Академии. — Демагогия, — поморщился Аль-Хайтам. — Мы оба понимаем, что для тебя все они виновны. — Ты опять хочешь начать этот спор? — за длинной чёлкой лица было не видно, а безэмоциональный голос не давал подсказок, но Сайно точно должен был подкатить глаза. Если он вообще это умел. — И не тебе говорить про демагогию, не после попытки обменять себя на «хранителей». Аль-Хайтам слышал, как Дехья жаловалась, что поставь их с Сайно вместе и они начнут разговор на языке, непонятном простым смертным, и всегда насмешливо хмыкал на это: Сайно всегда был убийственно прямолинеен. Как и сейчас. Хотел бы Аль-Хайтам быть настолько глуп, чтобы не услышать в его словах иронию: да уж, не тому, кто говорит про личную выгоду, жертвовать собой ради людей. — Это было логичное решение, — отбрил он, скрывая нервную дрожь. — Я бы оказался в самом сердце клана этих Пустынников и легко мог узнать все их секреты. Это была полуложь, полуправда, как и всё, что он говорил. Едва предложение обменять себя на хранителей сорвалось с губ, а за спиной прерывисто вздохнул Сайно, его словно окатило ледяной водой — план был слишком рискованным даже для него. Море песка, невыносимая жара и Пустынники — не то поле действий, с которым ему привычно иметь дело, но отступать было поздно. Если Аль-Хайтам чем и славился, так тем, что не совершает ошибок, даже если это означает, что он просто очень хорошо умеет их маскировать. — Секреты нужно суметь кому-то передать, — Сайно глянул на него сквозь пряди чёлки, и Аль-Хайтам с трудом подавил желание тяжело сглотнуть, слишком уж горячим был его взгляд. На мгновение мелькнула запоздалая мысль: может не только он один находит в чужой внешности что-то, достойное внимания. — Ты вписал меня в свой план, даже не спросив моего мнения? Не слишком ли ты много берёшь на себя, писец? Они сидели друг напротив друга в одних полотенцах, а разговоры вели словно бы в кабинете матр. Словно ничего не происходило, всё было под их контролем, и вот-вот главной проблемой Аль-Хайтама станет необходимость проскользнуть на несанкционированную экспедицию под носом Сайно, а не придумать, как предотвратить грехопадение Академии и эксплуатацию их собственного Архонта. Словно рядом с Сайно… всё было нормально. — Если ты не бросаешь преступников в пустыне, генерал, то не бросил бы и меня, — Аль-Хайтам, повинуясь сиюминутному желанию, протянул руку, отводя чёлку с алых глаз и медленно скользя пальцами по щеке вниз, к подбородку. Справа на челюсти был тонкий кончик шрама. — Тебя пытались прирезать? — Со мной многое пытались сделать, — Сайно, как и прежде, не отстранился. — И ты вновь переходишь границы. — Я всегда их перехожу. — Неверно, — Сайно упрямо смотрел на него, позволяя изучать шрам, уходящий ему на горло, и будь рядом Дехья уже бы заулюлюкала, а Кандакия — сделала довольное лицо, но они были одни, и Аль-Хайтам мог не думать о глупом поведении дураков. — Будь это так, я бы давно стал тебя преследовать, а не присматривать. — Ты присматриваешь за мной? — кожа Сайно была слишком мягкой и нежной для кого-то, кто столько времени проводит в заднице мира по уши в дерьме. Аль-Хайтам видел, в каком виде он возвращается после долгой охоты, и то, каким медовым после всего этого осталось его тело, было самым настоящим преступлением. — Да, — Сайно похоже совсем не смущался его любопытства. — Не поднимая чёлки. Аль-Хайтам безмолвно уставился на него, задержав пальцы на правой ключице, чуть более шершавой, чем левой — видимо, старый и хорошо залеченный шрам от ожога. — Это шутка, — Сайно ухмыльнулся. — Ты должен понять. Аль-Хайтам поморщился, меняя позу на табуретке, пока ноги окончательно не затекли. Сайно кашлянул. — Дело в том, что из-за моей причёски… — начал было он, видимо смирившись, что не услышит смеха, но Аль-Хайтам сердито махнул рукой. — Я всё понял. Лучше бы ты сказал «одним глазом». — Это не так смешно. — А что, тебе показалось, что с твоей-то шутки я рассмеялся? Сайно снова потянулся за мочалкой, но его обычно спокойное лицо теперь выглядело словно бы… немного расстроенным. — Остальные матры смеются с моих шуток. Аль-Хайтаму захотелось ткнуть его носом в ведро между коленей. Уму непостижимо, как Сайно с его умением читать по лицам так просто купился на лицемерие матр! Неужели он и правда верит, что смешно шутит? Это казалось ещё более абсурдным предположением чем то, что Сайно за ним присматривает, а не выслеживает, как пёс лису. Возможно Аль-Хайтаму следовало поднять эту тему раньше, использовать в их очередном споре как победный аргумент, но точно не тогда, когда он половину Сайно руками огладил, а остальную половину огладил взглядом. И уж точно не тогда, когда только рядом с ним впервые за несколько дней перестал думать о надвигающейся катастрофе. Всё шло наперекосяк. Надо было это заканчивать. — Ты не должен так им доверять, — вместо этого сказал он и тут же окрестил себя идиотом. Он невообразимо отупел в деревне Аару, иначе никак нельзя было объяснить всю ту чушь, что сейчас срывалась с его губ. — Они могут получить досье на тебя в любой момент. Если Академия прикажет, то ты станешь для них таким же преступником, как и те, кого они ловили по твоему приказу. — Сомневаюсь, — Сайно бросил на него короткий, почти нежный взгляд, насколько могут быть нежными пылающие угли. — Они ведь смеются над моими шутками. — На самом деле им не смешно, — огрызнулся Аль-Хайтам, не понимая, почему начинает закипать. Разве его на самом деле могло вывести из равновесия то, что Сайно, так долго терпевший насмешки над «пустынной псиной, пробравшейся в Академию», так упорно шедший к своей должности сквозь всё пренебрежение, вправду поверил, что стал своим только из-за искусственных натянутых смешков коллег? Нет, абсурд! Он всё контролирует. Особенно всё то, что касается Сайно. — Я знаю, что им не смешно, — вдруг почти улыбнулся Сайно, и это выглядело как снег посреди пустыни. — Они смеются потому, что я их друг. Так же как ты спасал «хранителей» потому, что ты хороший человек, а не потому, что у тебя был логичный план. Аль-Хайтам порывисто вскочил с табуретки, едва успев подхватить полотенце, но не успел ни шагу сделать, ни огрызнуться, как Сайно вскочил следом и схватил его за руку. Пальцы у него оказались крепкие и горячие — на запястье словно застегнули нагретые пустыней кандалы. Интересно, так ли ощущали себя все сбежавшие учёные? Видимо вот настал и его черёд попасться неумолимому махаматре. — В плохих поступках важно не действие, а намерение, а в добрых — не намерение, а действие, — тихо процитировал Сайно любимый философский трактат Аль-Хайтама. — Именно поэтому я присматриваю за тобой, и именно поэтому верю матрам Академии. Пока мы оба следуем за этой истиной, всё будет хорошо, Аль-Хайтам. Тихо и назойливо капала из крана вода, вечерний воздух холодил мокрую кожу, пекла запястье ладонь Сайно. На мгновение всего этого стало слишком много, словно все чувства обострились и разом ударили в голову и сердце, и мелькнула мысль вывернуться, рубануть по смуглому предплечью, едко высмеять чужие слова и сбежать. Но это было бы слишком просто и трусливо, а Аль-Хайтам не терпел ни простоты, ни трусости. Он медленно обернулся, глядя на замершего перед ним Сайно, и свободной рукой отвёл чёлку с его лба. Возможно, открытое лицо с высоким лбом могло бы казаться уязвимым, если бы не упрямый, уверенный взгляд. Что-то с ними обоими произошло в деревне Аару, или у Кандакии в предках были жрецы и она их заколдовала, или им просто нельзя было так долго находиться друг рядом с другом, потому что они были слишком похожи, словно две половинки одного целого. Как же стремительно всё шло наперекосяк… И как же хотелось ничего с этим не делать. — Что ж, будь по-твоему, — произнёс Аль-Хайтам как будто не своим голосом, послушно поворачивая руку ладонью вниз, чтобы пальцы Сайно скользнули между его пальцев, переплетаясь в замок. — Но скоро нам предстоит столкнуться с Академией, и тебе придётся дорого заплатить за свой идеализм. Сайно вместо ответа потянул его обратно к воде, увлекая на табуретку, но, когда попытался отпустить руку, Аль-Хайтам потянул его ближе, к себе между коленей. Намёк был слишком очевиден, и Сайно послушно опустился на пол ванной, позволяя увлечь себя в холодное бережное объятие. Аль-Хайтам прижал его сильнее, чувствуя, как идеально упираются лопатки ему в грудь, а позвоночник — в пространство между ними, и как волнующе неровно стучит чужое сердце, и как тихо, явно сдерживаясь, дышит Сайно. Сколько они так будут сидеть? Не станет ли это для них преградой в будущем? Может во время сражения с Предвестником, или с Академией, или с новорождённым богом они выберут друг друга вместо чего-то более логичного и рационального? Оставалось надеяться, что план держаться подальше от Сайно будет единственным, который провалился, но сейчас, положив щёку на его белые волосы и наощупь изучая шрамы, пересекающие ключицы, Аль-Хайтаму было слишком спокойно, чтобы об этом переживать.