скоро кончится лето

Удушающий жаркий смрад автобуса сменяется легким свежим ветерком, и Антон блаженно вдыхает полной грудью; последние два часа в его жизни превратились в Ад на земле, а в легких прочно засели запахи пота и навоза, которые чуть рассеялись только сейчас. Скинув сумку с вещами и рюкзак прямо на траву, Антон от души тянется, поднимая руки и жмурясь, разминает плечи и трясет ногами, чувствуя, какой алюминиевой за это время стала задница. Мимо, толкаясь, ворча и громко переговариваясь, проносятся старушки и деды со своими огромными баулами и клетками с цыплятами, которые шуршат, пищат и оставляют за собой тоненький след из желтенького пушка. Антон с улыбкой провожает их взглядом и, вздохнув, поднимает с травы собственные вещи, потому что стоять на жаре становится просто невыносимо — уже с неделю стоят убийственные +35, и потеющий даже в +15 Антон уже потихонечку начинает сходить с ума. Все, о чем он сейчас мечтает, — залезть на свой любимый чердак в бабушкином доме и пролежать там на старом запыленном матрасе ближайшие несколько часов, попивая охлажденный черный Нести со вкусном лесных ягод. Но перед этим нужно еще пройти полтора километра до их маленького, но уютного домика, стоящего чуть на холме в окружении множества елок и кустов смородины, которые всегда видно издалека. Проходя асфальтированную дорогу от магазина до моста, Антон еще вполне неплохо себя чувствует и даже не замедляет шаг, с интересом рассматривая дома и теплицы в чужих дворах, которые за годы его отсутствия в деревне мало изменились, но соскучиться по ним он успел; отовсюду лают собаки, преимущественно здоровые и сидящие на толстых цепях, но Антон все равно старается держаться от них на расстоянии, чтобы не провоцировать. Асфальт заканчивается и терпение Антона тоже; дальше — мост, который уходит в гору, и, глядя на него, Шаст думает, что он бесконечный, а еще ужасно пыльный и жаркий. Футболку давно можно выжимать, вспотела даже задница, но делать нечего, поэтому Антон перекидывает ремешок сумки через голову и, вздохнув, идет дальше. На полпути слышит, как сзади несется машина, и наивно надеется на благоразумность водителя, но тот ни разу не сбавляет скорости и проносится мимо так резко, что у Шаста чуть ли кепку с головы не срывает; он придерживает ее и гневно смотрит вслед удаляющейся черной Ладе, отплевываясь от дорожной пыли. — Гондон, — цедит сквозь зубы, чувствуя, как на них скрипит пыль; плюется, кашляет и все-таки лезет в рюкзак за бутылкой, потому что мало ему жары, так тут еще этот козлина. Воды оказывается не так много, да и та мерзко-теплая; Антон морщится, допивая ее, сминает бутылку и сует обратно в рюкзак — кидать в кусты он не привык, даже если там и без него уже нагажено. Подниматься в гору тяжеловато, совсем не привыкшие к такому ноги начинают отваливаться почти сразу, но Антон морщится и терпит, преодолевая шаг за шагом, успокаивая себя тем, что скоро он окажется в спасительной прохладе дома и хотя бы до завтрашнего дня точно ничего не будет делать. Потому что завтра точно нужно будет прополоть несколько грядок, полить цветы, натаскать воды, растопить баню, возможно, покрасить ставни и окна, о чем бабушка говорила ему уже не первый раз. Антон не был в деревне с поступления в университет, то есть, уже два лета, поэтому давно пора было взять себя в руки и вместе со своей проснувшейся совестью махнуть к бабуле, которая хоть и понимает его студенческую занятость до конца июня и подработку после, все-таки скучает и ждет, ждет и скучает. Когда впереди наконец-то начинает маячить маленький домик на холме, сразу за которым начинается лес, Антон блаженно выдыхает и прибавляет шаг; дорога снова уходит вниз и идти становится легче, поэтому до ворот он долетает за считанные минуты и, путаясь в проволоке, открывает калитку, глядя на колышущийся от ветра розовый тюль, летом служащий бабушке дверью. — Бабуль! Я приехал! — орет с крыльца, разуваясь, сбрасывает опостылевшие сумки на лавочку и проходит на веранду; внутри пахнет прохладой и какой-то травой, то ли чабрецом, то ли душицей, Антон не разбирается. Тут чистенько и уютно, под столом ведра с собранными, еще зелеными помидорами, в сенках темновато и Антон тут же запинается обо что-то, еле сдерживает маты, едва не влетает в стену и улыбается, когда навстречу выходит бабушка. — Привет, Антош, — она тоже улыбается и раскидывает руки в стороны для объятий; Шаст с готовностью ее обнимает, перед этим чмокнув в щеку, и снова думает — бабушка такая маленькая, даже будто бы еще меньше стала за эти годы. — Как доехал? — Неплохо. Жарко тока, жуть. — Ой, не говори, все жду, когда хоть немного прохладней станет. Ничего так делать не могу, целыми днями валяюсь, а дела-то делать кто будет. — Теперь я, ба, — отходя на шаг, говорит Антон. — Со всем помогу обязательно. Но, если тока хотя бы завтра, устал не могу. — Да, конечно Антош, отдыхай с дороги, кто ж не дает-то? Есть будешь? Картошка молодая, огурчики малосольные. Компот вчера сварила. Семеныч вот уже две банки взял. Все ходит, ходит ко мне, то за одним, то за другим. И чего надо ему? — Подкатывает, ба, — хмыкает Антон, нагибаясь, чтобы пройти в дом. — Ну вот еще. Просто ему заняться нечем. Поле хорошо вспахал, тут не спорю, но я ему за это заплатила, а компот давать не собиралась. Ладно, пусть это будет платой за выкопанную картошку. — Ну вот видишь. Он тебе и помогает. Точно говорю, подкатывает. — Да ну его. Давай руки мой, да есть садись, пока не остыло. Через полчаса Антон выползает из дома наевшимся до отвала, но уставшим из-за этого еще больше; пузо мешается, Шаст кажется себе неповоротливым и жирным, так что хочется лечь и не вставать, чтобы не ощущать тяжесть собственного откормленного тела. Присутствует некоторое желание пройтись по окрестностям, сходить в лес, прогуляться до озера, но для этого надо хотя бы дождаться вечера, когда жара станет не такой адской, иначе можно свариться в первые же полчаса за пределами дома. Соседей вокруг их дома за это время стало еще меньше — семья, которая жила напротив, съехала, а их дом до сих пор так никто и не купил; сосед слева умер; женщина, которая жила через два дома, переехала в город, но по словам бабушки ее дом продали какому-то мужчине с пятью собаками. Даже петухов не слышно, потому что все, кто их держал, уехали или умерли, так что улица кажется непривычно пустой и тихой; Антон осматривается, приставив ладонь ко лбу на манер козырька, но не видит ни одного человека, даже во дворах никого нет, так что создается впечатление, словно деревня вымерла. Небо ядовито-голубое и солнце светит даже в тени, поэтому Антон все-таки уходит на чердак и проводит там несколько часов, перетряхивая старые вещи, книги, журналы, даже свои детские игрушки, которые были сосланы в деревню за ненадобностью. Такого барахла здесь много и Шаст так увлекается, что не замечает, когда цифры на экране телефона сменяются на 19:28, а он сам устает и залеживается до такой степени, что спина охуевает. Спустившись вниз, Антон заглядывает в комнату, где в большом кресле сидит бабушка; по телевизору идет Великолепный век, а это значит что до одиннадцати она точно будет занята только этим сериалом и беспокоить ее ни к чему. На улице становится заметно легче дышать, даже появляются первые редкие облачка, за которыми и прячется солнце, давая от себя отдохнуть. Антон надевает футболку, сует ноги в резиновые тапочки и выходит за ограду; озеро от их дома не так далеко, так что за серию Великолепного века он как раз успеет смотаться туда-обратно. На улице становится чуть поживей. Видимо, днем все валялись по домам из-за жары, но сейчас видны женщины в огородах, чьи-то дети на качелях, собаки, кошки, даже птицы летают туда-сюда активней, проносясь над самой головой. Откуда-то слышатся песни по Радио Ване, кто-то громко матерится, ржет лошадь, воет бредущая по дороге корова, которую Антон предусмотрительно обходит, чтобы не мешать и не драконить. Антон сворачивает с дороги на утоптанную в траве тропинку — дальше начинается лес, но ему не нужно идти через него, только пройтись вдоль, что он и делает, когда вдруг видит что-то среди деревьев. Думает сначала, что показалось, но потом вспоминает, что здесь недалеко есть дом; на отшибе, в заросшем саду, старый и странный, в нем, кажется, живет какая-то бабка, по слухам ведьма, на деле шарлатанка. Антон думает, что, может быть, это она, ведь здесь ее окрестности, ну или на худой конец это кто-то из местных, мало ли, может ягоду собирают. Правда, потом Антон присматривается и к своему удивлению понимает, что в подлеске ходит парень; молодой, высокий, с темными волосами, худющий. На локтевом сгибе корзинка, в которую парень то и дело что-то кладет, одежда висит на нем лохмотьями, но он почему-то передвигается по полянке, как какая-то лесная фея — плавно и неспешно, словно паря над травой, приседает у кустов, чтобы сорвать с них ягоды, ссыпает их крупными пригоршнями в корзинку, сует одну в рот и в этот момент замирает, так и держа пальцы у губ, потому что замечает Антона. Ровесников тут не так много, если они еще остались вообще, поэтому Антон улыбается и машет ему, надеется, что тот ответит и, возможно, они составят друг другу компанию. Просто интересно, кто он и что тут делает. Но парень совершенно не оправдывает его ожиданий. Смотрит еще секунду, а потом вдруг срывается с места и теряется среди деревьев так быстро, что Антон даже рта открыть не успевает. Он мечется взглядом, но парень словно сквозь землю проваливается, растворяется, исчезает, как будто и не было или показалось. Но он точно здесь был. Шаст стоит еще минуту, вглядывается в деревья, в лес, но больше никого так и не видит. Он даже не приходит к выводу, местный это был или нет, а может вообще видение, он не удивится даже; места здесь диковатые, а в лесу ведь и правда та бабка-ведьма когда-то жила, так что Антон способен поверить во многое. Стоять на месте не имеет смысла, а комаров в лесу в десять раз больше и кусают они больней, так что Антон возвращается к своему изначальному плану — дойти до озера.

•••

Домой Антон возвращается раньше, чем планировал, а еще очень рассеянным. Сбрасывает на крыльце тапки, путается в тюле, запинается об ведро с огурцами и почти что влетает в комнату, все еще оставаясь при этом задумчивым и отстраненным. — Антош, ты чего такой? — Естественно, бабушка не оставляет это без внимания, не может не заметить и очень удачно хватает его за руку за секунду до столкновения его лба с железной перегородкой. — Задумался, — бормочет тихо и смотрит в стену, вспоминая парня в лесу, который своим необычным внешним видом так сильно цепляется за мозг, что не выкинуть теперь. — Ба? — А? Антон медлит еще несколько секунд, вспоминая, как парень, увидев его, сорвался с места и исчез, и все-таки решает спросить. — Я парня в лесу видел… Ну, там же примерно, где дом той бабки стоит. Ведьмы. Высокий такой, худой, моего может возраста… Не знаешь кто это? — Как же не знать? Арсений это. — Какой еще Арсений? — Ну внук вроде как той самой бабки-ведьмы. Объявился неожиданно у нас, как раз после того, как ты ездить перестал. Живет там же, на окраине, в лесу его видят постоянно, странным чем-то занимается. — Например? — Обряды, говорят, проводит. А у людей куры пропадают. Мол, это он их ворует для своих жертвоприношений. А вообще, он хорошо в травах разбирается и часто помогает старикам с их болезнями. Даже я к нему ходила, как-то колено очень болело, думала на стену уже полезу. А он травки какие-то намешал, приказал пить неделю и боли как ни бывало. — Ба. — Антон укоризненно смотрит на женщину. — Ну ты чего, шарлатанам всяким будешь верить? — А где это он шарлатан? Помог ведь. Петровна, что через три дома живет, ты знаешь, оберег у него заказывала, от болезней. — И что, помогает? — скептически хмыкает Шаст, обходя бабушку, чтобы пройти на кухню. — И помогает. Еще же верить надо, Антон. — Ну да, буду я верить всяким врунам. — Антон берет графин с водой за ручку, думая, что он полный, но тот почему-то оказывается почти пустым, так что со всей приложенной силой Шаст просто бьет графином о дно шкафчика. — Блять! Стекло ожидаемо трескается, носика у графина как и не было; Антон вертит графин в руках и виновато смотрит на бабушку, которая только вздыхает. — Ничего не изменилось, да? — Она забирает у него кувшин и вместо него дает Антону в руки тряпку. — Ага, — бормочет Антон, тщательно собирая все осколки в ладонь. В детстве его неуклюжесть смешила и казалась милой детской неловкостью, с годами родители начали думать, что он просто от природы такой рукожоп и нужно быть осторожней, но со временем поняли, что с этим ничего не сделаешь и просто смирились, давали Антону в руки только пластиковую посуду и просили быть осторожней, так что в двадцать один у него до сих пор еще нет водительских прав — и страшно, и сдать не получается. Сам Антон жить с этим давно привык, относится как к чему-то само собой разумеющемуся, потому что с этим ничего не поделаешь и его рукожопость никуда не денется в одно мгновение. И ладно бы только это; иногда Антон на полном серьезе считает себя проклятым или что-то вроде того, потому что его неуклюжесть накладывается еще и на разнообразные неудачи, будь то элементарно попавшийся билет на экзамене, который он не учил, или жесткие отказы парней и девушек, так что фразу про то, что быть бисексуалом, значит получать в два раза больше отказов, Антон понимает в полной мере. На все эти мысли ложится их с бабушкой разговор про этого Арсения и тут же всего на секунду мелькает мысль «А может…», но Антон закапывает ее, не дав толком развиться до связной, потому что еще чего не хватало, связываться со всякими непонятными ведьмами с окраины. Звучит, как сценарий плохой сказки. На этом думать про Арсения Шаст перестает совсем; впереди два месяца ничегонеделанья, озеро, ягода и отдых-отдых-отдых, потому что наступающий учебный год обещает две курсовых работы и столько мозгоебли, сколько не было с поступления. Именно поэтому Антон решает поехать в деревню, чтобы отдохнуть и набраться сил, расслабиться и полностью изолироваться от внешнего мира с его интернетами и соцсетями. Ничего из этого, только купание, банька, может прополка, чтение старых детективных книжек и полное погружение в деревенскую жизнь. И для этого вовсе не обязательно верить во всяких ведьм с их обрядами и оберегами.

•••

Есть ощущение, что жизнь в деревне тянется медленней, чем в городах. Антон прожил тут уже пять дней, а кажется, будто не один месяц; хотя, конечно, учитывая образ жизни, который он ведет, это неудивительно — ленивые и размеренные дни, наполненные валянием на кровати-матрасе-кровати-траве, купание и порой прополка грядок. Возможно, Антон стареет, но этот монотонный процесс и правда успокаивает. В среду утром, проснувшись в час дня, Антон, все так же не торопясь, ест вместе с бабушкой, помогает ей собрать огурцы (несколько раз уронив ведро), а потом уже привычно идет на озеро, где, даже несмотря на стоящую все эти дни жару, людей не так много или нет совсем. Дело ли все в том, что неподалеку лес и этот странный дом с не менее странным Арсением в нем, но местные и правда стараются часто здесь не шастать. Антону же на роду написано этим заниматься. Шастать, в смысле. Проходя подлесок, Антон чуть замедляет шаг и поднимает очки на лоб, под челку; останавливается, вглядывается, словно надеясь, что таинственный парень сейчас снова возникнет среди деревьев, тенью передвигаясь от одного к другому, эфемерный и загадочный, словно эльф какой-нибудь. Но ничего в лесу нет. Правда теперь Шаст знает, что ему не показалось, бабушка же подтвердила, но это все никак не уменьшает странность этого Арсения. Почему он убежал? Антон вздыхает, опускает очки обратно на глаза и чешет пирсинг в брови, думает, что стоять и жариться тут смысла нет, поэтому идет дальше по тоненькой тропинке, которая, петляя, уходит дальше за пригорок. На озере никого. Приятный сюрприз, учитывая жару и время, поэтому Антон решает этим пользоваться и быстро снимает все ненужное, оставаясь в одних трусах; кладет телефон под полотенце и прячет все за деревом в тени, надеясь, что не упрут, все-таки люди в деревнях какие-то более честные. Ну, или хотят такими казаться. Вода в озере свежая и прохладная, чистая и голубая, даже синяя в центре, но светло-оранжевая у берега из-за взбаламученного глиняного дна; Антон ступает по нему босыми ногами, чувствуя, как глина совсем не противно забивается между пальцев, специально мнет ее и замечает, как берег и дно с наклоном уходят вниз, резко обрываясь под ногами. Сколько Антон себя помнит, бабушка всегда строго наказывала ему не плавать далеко в этом озере. «Оно очень глубокое, Антош, люди даже не смогли вычислить точную его глубину» Еще по деревне ходит много разных легенд и слухов. Некоторые думают, что в озере живут пираньи; кто-то говорит, что под озером находится целая деревня с полностью сохранившимся домами и даже людьми в нем, потому что когда-то земля под деревней осела и люди просто не успели спастись; другие любят истории о русалках, что живут на самом дне озера и забирают к себе тех, кто заплывает слишком далеко. Но любимые истории Антона из детства были не о русалках и не о затопленной деревне. Маленьким пиздюком он любил представлять, что в озере живет настоящее и очень доброе Лохнесское чудовище, которое обязательно покатает его на спине, будет всегда приплывать на его зов и питаться бутербродами с вареньем. Сейчас Антон, ясное дело, не верит ни во что из этого, поэтому отплывает все дальше и дальше от берега, туда, где вода становится совсем темной и холодной; здесь она не прогревается никогда, потому что, как бабушка и говорит, озеро глубокое и вода просто не нагревается в этих местах, оставаясь такой ледяной, что дыхание перехватывает. Антон проплывает еще немного и разворачивается, дышит глубоко, чувствуя, как тяжело даются вдохи, застревающие где-то посередине и не проходящие дальше; вода колючими иглами впивается во все тело, так что начинает мелко потряхивать, и Антон собирается уже плыть назад к берегу, когда внезапно понимает страшное: ноги его не слушаются. Он шевелит ими, но не чувствует, их словно нет совсем и страшно становится так сильно, что последние остатки самообладания машут Антону рукой. Он пытается не паниковать, не думать о плохом, но сердце колотится бешено и в ушах появляется звон, колоколами крича ему, что все плохо, плохо плохо плохо плохо… И становится на порядок хуже, когда что-то касается его откуда-то из глубины, мерзко, скользко, гладко, заставляя взбрыкнуть, что было ошибкой, потому что его тут же тянет вниз. Антон почти собирается закричать, звать на помощь, молить о ней, если понадобится, но над головой смыкаются ледяные волны, закрывая его от солнца, от неба, от всего мира, который мирно существует себе дальше, пока он, Антон, умирает. Он умирает. Он и правда умирает. Он зачем-то закрывает лицо руками, хотя это и бессмысленно, так он еще и не может плыть; губы плотно закрытыми держит, не дышит, хотя легкие рвет на мелкие кусочки от жжения и боли, дергается, бьется, пытается, но чем сильней, тем старательней его тянет все глубже ко дну, на самую глубину, где, возможно, и правда водятся какие-нибудь русалки, которые не оставят от него даже косточек или сделают одним из них. Когда его снова что-то тянет, на этот раз неожиданно вверх, Антон уже не сопротивляется. Это «что-то» настойчивое и сильное, рывками тащит его за собой, перед глазами проносится озерная муть, легкие горят, ноги, которые так невовремя подвели его, сейчас снова ощущаются, как и всегда, но Антон уже не чувствует в них надобности, он же все равно умирает. Когда неожиданно становится светло, а холодной кожи и волос касается ветерок, Антон понимает — не умирает! — и вдыхает так глубоко, как только может. Легкие режет еще сильней, больно, неприятно, глаза щиплет, грудь разрывает и холодно-холодно-холодно. Рядом кто-то есть, но Антон никак не может рассмотреть, моргает, жмурится, кашляет, отплевывается и слышит почти у самого уха: — Да не дергайся ты! Этот кто-то звучит зло, но и беспокойно одновременно и это почему-то заставляет Антона глупо улыбнуться, но потом снова громко надсадно закашляться. — Аккуратней! — снова прикрикивает чей-то молодой звонкий голос. Антон наконец-то находит в себе силы немного шевельнуться, поворачивает голову, смотрит на того, кто так ожесточенно пытается его спасти и… … и снова почти смеется. Этот самый Арсений с завидным упорством прет его практически на себе в сторону берега, кряхтит, пыхтит, фырчит, как ежик, но прет, тащит, а Антон думает, что вот откуда вообще столько силы в таком худом теле? Он порывается плыть сам, но ослабевшее тело путается в самом себе и их обоих на пару секунд утаскивает под воду, но всего на пару секунд, потому что Арсений быстро вытаскивает их снова и, отплевавшись от воды, орет на него. — Да ты можешь не мешать мне, в конце концов, ебан-бобан?! Антон смиряется и послушно притихает, позволяя своему герою спокойно допереть их до берега; когда под ногами впервые чувствуется дно, Арсений долго не думая сбрасывает Антона с себя прямо в воду, но тут уже даже детям по колено, так что во второй раз он точно не утонет. Если, конечно, не ляжет мордой вниз, но он пока не настолько дурак. Шаст ложится на спину прямо в воде, смотрит в небо и думает только красноречивое — пиздец, потому что пиздец, он только что мог вот так позорно и глупо умереть и никто бы никогда не нашел его тела в этом бездонном озере а бабушка бы так и не дождалась его вечером и звонила бы участковому звала на помощь соседей и плакала плакала бы потому что он тупой дурак который мало того что невезучий так еще и никого не слушает и мама бы тоже плакала когда узнала и поз бы охуел от такого поворота и наверное плакал бы тоже потому что все-таки они друзья давно уже и как же ты так мог шаст а? — Живой? — хрипло спрашивает голос над ним, и Антон поднимает глаза; на него сверху вниз перевернуто смотрит Арсений, стоит, упираясь ладошками в колени, нависает, капая водой с темных волос, и носом смешным шмыгает. — Живой, — так же хрипло, даже хуже, отзывается Шаст. — Ко мне пойдешь, — безаппеляционно заявляет Арсений. Антон смотрит, как он отходит, на дрожащих ногах шлепает по воде к берегу и поднимает с него тряпичную сумку; встряхивает, через голову на плечо вешает и, не глянув больше на Антона, как будто и не сомневается даже, что тот пойдет за ним, идет себе по направлению к лесу. А Антон-то ведь и идет; не подскакивает, конечно, потому что тело все еще тяжелое и вялое, дрожит, как желе, и не слушается, но словно само идет за Арсением, пока тот, все так же не оборачиваясь, идет впереди, мокрый, бледный и все еще очень худой. Какой-то… неестественно худой. Со странной сумкой наперевес, в каком-то рванье, напоминающем платье, но с шортами, кажется, а еще босиком и его бледные ступни неожиданно эстетично смотрятся на фоне зеленой-зеленой травы. — Подожди, — обессиленно шепчет Шаст; силы и правда вот-вот оставят его по ощущениям, потому что слабость накатывает такая, что идти становится физически больно. — Эй, русалочка, стой, говорю! Арсений неожиданно и правда останавливается; поворачивается и смотрит на него как-то… странно, в общем, не описать, да и Антону и не хочется как-то, потому что в голове каша, вязкая и противная, с комками, возможно, и очень охота, чтобы все поскорее стало, как надо. — Я не русалка, — говорит Арсений и голос его звучит при этом так твердо, удивленно и… оскорбленно, что Антон даже на секунду теряется. — Ну да. Я знаю, в смысле, просто… — Антон трясет башкой, лезет пальцем в ухо, чтобы попытаться выковырять из него воду. — Просто ты спас меня, как русалочка Ариэль, вот я и… Бля, куда ты идешь? Зачем мне к тебе? — Русалки никого не спасают, — все так же твердо и холодно говорит Арсений; удивление и беспокойство из его голоса куда-то исчезают. — Они только топят. — Да? — зачем-то переспрашивает Антон. — А в мультиках они всегда очень красивые и спасают всяких там принцев, моряков… — Тебе врали. Русалки топят. Я не успел понять, но, возможно, это они и хотели сейчас утопить тебя. Антон молчит несколько секунд, таращась на парня совершенно охуевше, а потом его пробивает на нервный смех. — Прикалываешься? — Идем, — так же через небольшую паузу, игнорируя его вопрос, произносит Арсений. — От тебя за версту несет неудачами. У Антона, разумеется, сразу появляются вопросы, но, кажется, Арсению на них сильно чихать, потому что он снова уходит вперед, пока тропинка от озера не уводит его в подлесок. — Блять, да подожди ты! Я хоть вещи заберу. Удивительно, но Арсений и правда его ждет; сидит у дерева, по-турецки скрестив ноги, и жует какие-то ягоды, все губы и пальцы у него в ягодном соке, который особенно выделяется на бледной коже. Окинув вернувшегося Антона взглядом, он сразу же встает с травы, отряхивается и, не сказав ни слова, идет дальше. Они идут недолго, но молча, пока впереди не показывается тот самый дом; раньше Антону доводилось видеть его только краем глаза, потому что бабку-ведьму, что там раньше жила, все боялись и стороной обходили и он с дворовыми пацанами в том числе, но ведь все равно иногда интересно было осторожно подобраться поближе, увидеть что-то, чтобы потом взрослым рассказать. Мелкий Антон любил фантазировать, что в озере у него свое личное Лохнесское чудовище, а дом этот на окраине, спрятанный в тени пушистых елей, на курьих ножках. Да, вот такая вот скудная детская фантазия. Взрослый Антон невольно присматривается к дому, но видит, что тот стоит себе, как стоят все обычные дома, на фундаменте, осыпавшемся кое-где и неровном, так что невольно проскакивает мысль все это починить. Сам домик тоже выглядит не особо устойчивым, того и гляди сдует неосторожный порыв ветра, ну или волк какой дунет; Арсений поднимается по скрипучей лесенке на крыльцо и открывает дверь ключом, который на веревочке висит у него на шее. Антон несмело проходит следом за ним в дом и даже оглянуться не успевает, как тут же бьется лбом о перегородку над дверью; матерясь, хватается за место ушиба и трет его, проклиная все, на чем этот дом стоит. — Аккуратней, низковато. — Спасибо, — недовольно бурчит Антон, уже сейчас понимая, что спасибо за свое спасение так и не сказал. — В смысле, спасибо, что спас. Правда. — Пожалуйста, — отмахивается Арсений; сняв сумку, кладет ее на край деревянного стола, шмыгает носом и лезет в ящики шкафа, иногда привставая на носочки. Антон тем временем все-таки осматривается, понимая, что, пока они шли, и все то время, что он знал о существовании этого дома, он представлял его себе, как домик типичной ведьмы из сказок и мультиков — со ступой и метлой, с большим камином, со всякими склянками и банками, черными кошками, пучками каких-то трав, развешенными всюду оберегами и ловцами снов. А на деле дом внутри оказывается обжитым совершенно обычно: с белыми полупрозрачными занавесками на окнах, простым обеденным столом со скатертью в цветочек, с обычной печкой и обычными шкафами, за дверцами которых ничего не видно, с дверью, ведущей в другую комнату и проходом, видимо, в зал, где виден край дивана со множеством подушек. Пара амулетов и правда находятся, а на столике у раковины стоят вполне себе ведьминские миски и бутылочки с чем-то непонятным и цветным внутри, но все это так уместно вписывается в общий интерьер, что при не детальном рассмотрении даже в глаза не бросается. — Садись, — коротко кивнув в сторону табуретки, Арсений снова принимается сосредоточено греметь чем-то в многочисленных шкафчиках и тумбочках, доставая на стол все больше и больше утвари. — Что ты делаешь? — присев на предложенное место, спрашивает Шаст. Арсений не отвечает минуты две. — Будем оберег тебе делать. — Он достает какой-то флакон, трясет его и, недовольно сморщив обкусанный нос, ставит обратно. У Антона же глаза удивленно округляются, а брови по лбу вверх лезут, прячась под челку. — Зачем? Арсений тяжело вздыхает, тонкими пальцами перебирая какие-то баночки в корзинке. — За тем, что на тебе гадость какая-то. Я ее чувствую. — Чувствуешь? — Да. Антон надеется на какие-нибудь разъяснения, но за коротким «да» так больше ничего и не следует. — И что это будет за оберег? — Сделаю — узнаешь, — не отвлекаясь от работы, отвечает Арсений. Шаст вздыхает. Разговаривать с ним как-то бесполезно. — А что за гадость тоже не расскажешь? На этот раз Арсений молчит дольше и движения его становятся какими-то заторможенными, словно он делает все на автомате, погружаясь в какие-то свои мысли. Шаст смотрит на тонкие запястья, иногда выглядывающие из-под широких рукавов белой рубашки, на острые коленки, узкие щиколотки и аккуратные ступни с приставшими где-то травинками и землей, думает — Арсений все еще в мокрой одежде, а сразу за его оберег взялся. Чудак. — Не могу точно сказать. Это не родовое проклятье и не порча, но что-то, что портит тебе жизнь, пусть и незначительно. Антон невольно вспоминает все свои мелкие-немелкие неудачи по жизни и думает, что Арсений, наверное, прав. Как и почему он «это» чувствует — хер знает, но почему-то верить ему становится как-то проще, хотя все его шаманство с травами и оберегами все еще попахивает надувательством. — Скептицизмом от тебя, кстати, тоже несет. Антон смотрит на него еще более ошарашенно. — Мысли не читаю, не боись, но кое-что чувствую. Некоторые эмоции и ощущения. Ты мне не веришь и это твое право. Я бы тоже не верил. — Он наконец набирает все, что ему нужно и, разложив все необходимые предметы на столе, упирается в него руками, смотрит на Антона немного сверху. — Оберег носить-не носить дело тоже твое. Но мне почему-то кажется, что ты не дурак и если тебе это действительно нужно и ты понимаешь, о чем я говорил, ты поступишь правильно. Антон пристально вглядывается ему в глаза, поражаясь, какие они у него прозрачно-голубые, словно стекляшки, и яркие неестественно. Может линзы? Если этот чудак вообще знает, что это такое, а то живет себе в лесу, как дикарь какой-то. Арсений тем временем, видимо, устав ждать от него какой-нибудь реакции, отходит к раковине, берет с решетчатой подставки железную кружку, а с полки банку с какой-то травой; достает оттуда несколько листиков, потом кладет еще пару уже из плетеной корзинки, заливает все кипятком из допотопного чугунного чайника и идет с этой смесью к Антону. — Пей. — Это что? — с опаской спрашивает Шаст; из кружки пахнет мятой вроде, но мало ли. Арсений устало вздыхает, закатив глаза. — Чай. Листья смородины и мяты. Пей. Согреешься. Я пока переоденусь. Он ставит дымящуюся кружку на стол и уходит к той самой закрытой двери в углу комнаты; Антон ждет, что Арсений сейчас ее широко откроет, но тот просачивается внутрь сквозь маленькую щель, как мышка, и закрывается там. Какой скрытный, надо же. Антон в сухой одежде, но все равно чувствует, что он и правда сильно замерз, поэтому берет в руки кружку с чаем и принюхивается — пахнет действительно мятой и смородиной, приятно очень; делает глоток и чувствует, как тепло медленно растекается по телу вместе с жидкостью, оседая в желудке, и он моментально согревается, расслабляется, а дрожь стихает, так что даже нога прекращает выстукивать по полу рваный ритм. Арсений возвращается так же тихо и сквозь небольшую щель; на нем снова белая широкая рубашка, в которой он тонет, и большие светло-серые штаны; босые ноги как-то очень трогательно и по-домашнему выглядывают из-под штанин. Он садится за стол напротив Антона и с необычайно важным лицом принимается за работу — разворачивает веревку, зажимает ее конец тяжелой банкой и начинает вязать какие-то очень хитровыдуманные узлы, делая все так быстро и ловко, что Антон даже рот приоткрывает, наблюдая за этой тонкой работой. Арсений вставляет какую-то темную бусину и снова завязывает узлы, и так несколько раз и, глядя на то, что у него получается, до Антона доходит, что это будет браслет. — Браслет? — Да. — И его надо носить всегда-всегда? Арсений поднимает на него умные внимательные глаза, но работать не прекращает. — Сделаю так, что хотя бы до конца лета. — А ты и такое умеешь? — Какое «такое»? — Кто ты? — вместо ответа спрашивает Шаст. Ему этот вопрос кажется вполне логичным, учитывая всю странность поведения и деятельность Арсения, но тот явно не видит в этом ничего криминального. Шаст ожидает любого ответа или даже не ответа, у него в голове кучи вариантов, но когда Арсений отвечает, он понимает, что все равно никогда бы не смог угадать. — Потомок лесного Духа. — Чего? — совершенно тупо спрашивает Антон, даже не меняясь в лице, настолько высока степень его ахуя. Может ему послышалось? — Потомок лесного Духа, — как ни в чем ни бывало повторяет Арсений, и его голос даже не звучит раздраженно, может, методичная работа так на него влияет. — Духа этого леса. — Прикалываешься? — заторможенно спрашивает Антон. — Нет. — Пиздишь. — Нет. — Почему я должен тебе поверить? Арсений мельком смотрит на него и коротко жмет плечами. — Не должен. И ведь действительно. Не должен. Все эти обереги, амулеты, травки, помощь старикам с их ноющими поясницами и коленями — ладно, но потомок лесного Духа… Антон много, конечно, всяких фильмов и сериалов пересмотрел, с гордостью может сказать, что видал всякое, но такое удивляет. Потому что это не сериал, а его собственная реальная жизнь. И какой-то загадочный парень, спасший его от смерти, заявляет, что он потомок лесного Духа? Что ж, возможно. Допустим, сейчас, в этот данный конкретный момент Антон поверит в эту историю. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Разве потомку лесного Духа может быть так мало лет? — Мы перерождаемся из тела в тело. — Получается, до этого ты был той бабкой, которая тут жила? — Получается, да. — Ты был женщиной? — У души нет пола. Он отвечает быстро и отстраненно, видимо, погруженный в свою работу, и Антон бы с удовольствием ему не мешал, но вопросы у него еще есть и они сами по себе рвутся с языка. — Почему ты убежал тогда? Когда увидел меня. — То, что сидит в тебе, заразное. Я ушел, пока не стало поздно. Антон хочет сделать вид, что ему похуй, но все равно обижается на «заразное» и поэтому спрашивает уже раздраженно. — Как это ты щас тогда сидишь со мной, таким заразным? — Благодаря этому. — Арсений наконец отрывается от своего хитрого плетения и тянет за тонкую цепочку у себя на шее, вытаскивая из-под рубашки что-то блестящее; Антон понимает, что это кулон в виде бегущего волка, с нарисованными на нем символами, которые больше похожи на наскальные рисунки. — Мой оберег. — Арсений снова прячет его под одежду. — Помолчи, пожалуйста, я должен доделать работу. Антон послушно затыкается и даже проводит пальцами по губам, якобы застегивая замок. От чего-то тон Арсения усмиряет в нем любопытство и непонятно — просто так это произошло или по воле какой-нибудь магии. К слову, в магии Антон уже не сомневается, потому что доплетя браслет, Арсений подносит его к губам и принимается что-то шептать, неразборчиво, быстро, временами напевно, но так, что слова понять не получается, как не вслушивайся. — Давай руку. — Он протягивает свою к Антону и ждет, пока тот неуверенно не вкладывает в бледную ладонь свою. Арсений тонкими паучьими пальцами быстро завязывает узелок на шастовом запястье и снова что-то шепчет, опять же — неразборчиво. — Носи до конца лета. Когда наговоренные на тебя слова потеряют силу, браслет порвется. — Наговоренные? То есть кто-то это специально сделал? — Да. Может неосознанно, но кто-то наслал на тебя неудачи, может, не сильно страшные, но они точно портят тебе жизнь. — Портят, еще как, — фыркает Антон, рассматривая браслет; крупные бусины красиво переливаются, когда он поворачивает руку, а нить выглядит такой прочной, что кажется она просто не может порваться. — Ты плату какую-то за это берешь? — Нет. — Вообще? — Вообще. — На что ты живешь? — Мои родители самые обычные люди. Они дают мне деньги. Мое же дело жить здесь. Антон путается во всем этом еще сильней. — Погоди. То есть, ты родился у обычных людей, но сам ты потомок лесного Духа? Как такое может быть? — Дух перерождается, в ком захочет. На этот раз был выбран я. Вот и все. — И тебя устраивает такая жизнь? Типа… ну ты же молодой парень, а торчишь в этой глуши, занимаешься оберегами и помощью старикам. Тебе не скучно? — Это моя работа. — Это не ответ. — Антон уже начинает злиться, потому что Арсений даже в лице не меняется, смотрит равнодушно и прямо своими стеклянными глазами, которые будто бы в самую душу заглядывают и видят тебя насквозь. А может и видят. — Я Антон, кстати. Арсений кивает. Просто безэмоционально кивает. Бесит. — И что, за свою работу ты принимаешь простые «спасибо»? — Этого будет достаточно, если оно идет от души. — И ты поймешь, если это будет не так? — Да. — Пизда. — У тебя очень много вопросов, Антон. — Потому что знаешь, не каждый день меня спасает какой-то парень, который говорит, что он потомок духа Леса и который, похоже, владеет какой-то магией, что меня, вообще-то, немного пугает. — Не «похоже», а владеет. — Ну тем более, блять. — Антон ставит пустую кружку на стол и трет ладони друг об друга. — Пиздец это все какой-то. Как в фильме прямо. Хотя… больше, наверное, как в сказке. — Я бы не назвал свою жизнь сказкой. Антон поднимает на Арсения глаза, потому что впервые за все время их однобокого разговора, у того в голосе проскальзывают эмоции — грусть, тоска, насмешка, печаль, одиночество. Все это чувствуется в нем и в его голосе, даже в глазах, когда они встречаются взглядами. Конечно, он здесь одинок. Живет на окраине совершенно один, ни с кем не общается, а все местные от него шарахаются. Не позавидуешь. — Тебе пора идти. — Арсений встает и начинает быстро собирать все со стола. Его голос снова становится пустым и равнодушным. Антон вдруг чувствует себя очень лишним в этом доме, поэтому даже не собирается с ним спорить. Единственное… — А мы можем… — он кашляет, вытирает ладони о шорты, скребет пальцем пирсинг в брови и смотрит на Арсения. — Еще как-нибудь увидеться? Порыв внезапный, но Антону правда хочется еще раз с ним увидеться, хочется поговорить, расспросить обо всем, но не ради любопытства, а чтобы составить компанию, возможно, чтобы заставить Арсения чувствовать себя не таким одиноким. Неожиданно проснувшуюся жалость невозможно игнорировать, потому что перед Антоном словно выброшенный кем-то щенок, одинокий и не нужный, с ним хочется побыть хотя бы недолго. — Зачем? — Арсений оставляет все свои дела и смотрит ему в глаза. Читает. — Просто так, — жмет плечами Антон. — Возможно, — через невероятно долгую паузу отвечает Арсений. Антон улыбается. — Хорошо. — Хорошо. — Хорошо, — зачем-то еще раз произносит Антон. Странный день.

•••

— Что ты делаешь? — Гулявник очень полезен, я делаю из него настои. Листья, цветки и стебли оказывают отхаркивающее, мочегонное, антисептическое и закрепляющее свойства. А сегодня идеальный день, чтобы его собирать. Они идут по тропинке, которую, кажется, может видеть один Арсений, поэтому Антон просто тупо идет за ним следом. Арсений вообще знает в лесу много тайных и незаметных троп, каждый куст и сучок, может рассказать о целебных свойствах практически любого растения, знает названия всех ядовитых ягод и где найти самую вкусную и сладкую голубику. С ним точно не заблудишься, он идет так, словно его ведет кто-то невидимый, двигается всегда бесшумно и плавно, а еще ходит по лесу исключительно босиком. Антон уважает эту его традицию и поступает так же; они оставляют обувь в подлеске и долго-долго бродят по заросшим полянам и тропинкам, собирают ягоды и травы, разговаривают и ни о чем не беспокоятся. Арсений многому Антона учит — рассказывает, какие части растений для чего пригодны, объясняет, как правильно их достать, рассказывает, как приготовить из них лекарство. Антон понемногу втягивается и запоминает, помогает собирать, один раз даже участвует в нехитром приготовлении лекарства от кашля, которое потом забирает какая-то женщина из деревни, чье лицо Антон вроде помнит, но имени не знает. У Арсения в голове какая-то своя планета; он знает и рассказывает так много, что Антон уже устает удивляться. Часто у них случаются просто монологи, когда говорит только Арсений; они лежат на ромашковом поле под звездным небом в ночь с шестого на седьмое июля, Арсений рассказывает о духах и Тайном народце, населяющем лес и его голос бесконечным эхом звучит у Антона в голове. Красиво. У Арсения голос красивый, звучный и мягкий одновременно, временами тихий или низкий, хриплый или надломленный, а смех переливчатый и очень звонкий. Антон смотрит ему в затылок, пока они уходят все глубже в лес, опускает взгляд на усыпанную родинками шею, на спину, по обычаю скрытую белой широкой рубашкой. В Арсении нет ни одной простой детали, он особенный в каждой своей черте, поведении и манере. Во всем интересный. Непонятный. Антон с детства обожал все непонятное, мечтал о собственном Лохнесском чудовище, верил в призраков и ловил домовых и, наверное, поэтому его так же тянет к Арсению, как к чему-то необычному, странному, захватывающему, к чему-то, что хочется изучить, понять, узнать и не только, как таинственный объект, но и как простого человека тоже. Потому что даже со всеми своими заговорами, заклинаниями, зельями и другими ведьминскими приблудами Арсений продолжает оставаться простым человеком — одиноким, отвыкшим от людей, но мечтающим о тепле и объятиях. До последнего им пока далеко, потому что уровень доверия все-таки не тот. И хотя временами Антону кажется, что он видит, как Арсений тянется к нему, тот никогда не предпринимает попыток сделать что-то открыто и уж точно прямо не говорит о своих желаниях (если они есть, конечно). Читать его все еще просто не представляется возможным. Они набирают стеблей гулявника в большую корзину и выкапывают несколько корней; Арсений еще раз коротко пробегается по тому, зачем ему это нужно, словно статью из журнала или Интернета зачитывая, а Антон слушает и кивает, иногда угукает. Порой он думает, что Арсений готовит его в свои ученики. Лето перестает быть томным однообразным и скучным, потому что с Арсением оно становится необычным и интересным. Они много вместе ходят по лесу и полям, варят отвары и мази, Арсений даже учит его варить настоящее мыло с цветочными запахами, полностью безвредное и даже полезное. У него дома много книг со странными названиями, в рваных переплетах и на непонятных языках; когда Антон его об этом спрашивает, он смотрит так, что Шаст думает — рад, что спрашивают, но гордится и умничает, хочет повыпендриваться, потому что обычно не перед кем. И Антон рад поспрашивать, потому что видеть восторг в голубых глазах нравится, потому что только ради этого все и стоит делать. Они еще немного бродят по окрестностям, находят несколько грибов, но несъедобных, Арсений кормит с руки белку и показывает Антону, как это делать, а потом они выходят к озеру — погода стоит жаркая и сухая, так что даже собственный язык кажется наждачкой. Со дня своего спасения Антон больше не купался в озере; и вроде бы страха такого уж сильного нет, а все равно неприятно как-то. Он больше не собирается плавать так далеко, да и арсеньев браслет на нем и так спокойней. Они раздеваются у деревьев до трусов, и Антон впервые видит Арсения таким… открытым. Тот все такой же худой, сейчас это видно особенно сильно — руки и ноги тоненькие, бледные, с яркими точками родинок, дуги ребер торчат, ключицы словно из мрамора сделаны, живот плоский, а бедра округлые и какие-то… выразительные. Арсения, наверное, не каждый назовет красивым, потому что его красота особенная и своеобразная, во всех его странных округлостях и узкой талии, в бледной родинковой коже и длинных ресницах; он видится Антону инопланетянином и поэтому ему хочется снова и снова Арсением любоваться, рассматривать его и изучать, но чисто со стороны, для души, а не для эксперимента. Шаст вообще до сих пор удивляется, что они так легко смогли найти общий язык. После второй встречи Антон снова напросился в гости, потом позвал гулять, потом попросил взять его с собой в лес за брусникой, и так день за днем они втянулись в общество друг друга, притерлись и теперь уже не могут раздельно. Образовавшаяся между ними привязанность и связь Антона волнует, будоражит, как что-то новое и интересное. С Арсением хорошо и легко, неожиданно просто общаться, несмотря на его некоторую диковатость и недоверие к людям. — Смотри, плот приперли. — Шаст тычет в упомянутый пальцем. — Странно, я думал его еще прошлым летом разобрали. — Арсений чешет комариный укус на плече и вдруг улыбается — широко, открыто, зубами, и Антон залипает. Ни разу его таким не видел. — Давай возьмем еды и вернемся, на плоту поплаваем. Антону эта идея очень-очень нравится. Они надевают только футболки-рубашки и быстро несутся к дому Арсения; собирают сыр, помидоры, огурцы, хлеб, сосиски, чипсы и печенье, Антон берет большую бутылку своего любимого черного Нести, который оставлял еще вчера у Арсения, а сам Арсений наливает свежезаваренный чай в небольшой термос. Расположившись на плоту, они отплывают подальше от берега (но не слишком далеко, Шаст, русалки) и принимаются лепить бутерброды сразу из всего — суют даже чипсы, даже ягоды, кусают так, что все вываливается и смеются с полными ртами. — Будеф? — Шаст протягивает Арсению бутылку с Нести, тот смотрит с подозрением, но все-таки берет бутылку и аккуратно делает глоток. И почти сразу выплевывает. — Ну ты чего? — Гадость какая, — кривится Арсений, возвращая бутылку Антону. — Бурда. Как ты пьешь такую гадость? Антон жмет плечами. — А мне нравится. — Еще и вредный к тому же. Нет там никаких лесных ягод. Одни красители и пищевые добавки. Вот, где настоящие ягоды. — Он поднимает собственный термос с чаем. — Душнила, — беззлобно улыбается Антон и получает тычок в плечо. — Знаю, что твой полезней, но что сделаю, если мне нравится? А ты и чипсы не ешь? — Шаст только сейчас замечает, что пачка пустеет только благодаря ему, Арсений же обходится овощами, которые ему приносят люди. — Не ем. — Зануда. — Антон мажет долькой помидорки Арсению по обрубленному носу; тот сводит глаза к своей кнопке, чем смешит Антона и он смеется еще сильней с ничего непонимающего лица Арсения, который все-таки тоже начинает смеяться. Они купаются и снова возвращаются на плот, Шаст здорово обгорает и Арсений зовет его к себе под предлогом дать хорошую мазь от солнечных ожогов. Сам же Арсений так и остается бледным. Они босиком плетутся до его дома; в лесу прохладней, Антон чувствует, как плечи и спину начинает щипать и едва сдерживает желание завалиться прямо на прохладную траву. — У меня так лицо горит, — ноет, не стесняясь, потому что всегда весело и классно, пока купаешься, и невыносимо уже после. С детства ничего не поменялось. — Потерпи, мазь быстро готовится и все пройдет. — Ты ж говорил она есть. — Забыл, что отдал последние запасы недавно. Головиным вроде. — Фу. Еще и этим. — Ну прости. В доме Антон сразу бахается на любимый диванчик у окошка, который Арсений использует в качестве лежанки, читает здесь книги и плетет браслеты; сам Арсений сначала выпивает стакан ледяной воды и только потом Антон слышит звон склянок и банок, стук пестика в ступке и какое-то бормотание, больше похожее на тихую песню. Опять колдует. Антон любит за Арсением в такие моменты наблюдать — тот всегда максимально сосредоточенный и внимательный, язык от усердия высовывает и ни на что не отвлекается, а когда шепчет свои заговоры так и вовсе глаза закрывает. — Ложись на живот, — просит Арсений, подходя к нему со ступкой; оттуда пахнет чем-то легким и травяным, а на цвет мазь оказывается светло-зеленой, без единого комочка. Шаст послушно укладывается на живот, подкладывает под голову руки, утыкаясь в них подбородком, и блаженно вздыхает, когда прохладная мазь касается разгоряченной кожи. — Ка-а-ак охуенно, Арс. — Не замечает даже, как безбожно сокращает чужое имя, а еще не видит, как взгляд Арсения быстро устремляется ему в затылок, а щеки едва заметно краснеют. Шаст чувствует, как Арсений мягкими аккуратными касаниями наносит мазь на его спину и плечи, но не растирает, делая все максимально аккуратно, чтобы не тревожить сгоревшую кожу. — Бля, Арс, у тебя руки волшебные просто, — практически неприлично стонет, но не обращает внимания, ему похуй, ему хорошо. Чужих красных щек Шаст не видит.

•••

Когда Антон приходит к Арсению в утро неожиданно пасмурного понедельника, тот стоит у кухонного стола и трет на маленькой терке колбасу. — Чего это у тебя такое? — спрашивает Антон, утаскивая с его дощечки колбасный кругляш. — Окрошка. — О-о-о, это я люблю. — Шаст довольно трет друг об друга ладони, пока жует. — Давай помогу? — Яйца тогда почисть. — А ты на магазинном квасе или на кефире? Или еще как делаешь? — спрашивает, пока очищает уже шестое яйцо; Арсений нарезает лук и делает это так мелко и аккуратно, что Антон невольно снова восхищается. — Я сам квас делаю. На хлебе. Антон даже яйцо откладывает и смотрит на Арсения большими глазами, пока тот продолжает невозмутимо работать. — Ты кто, блять? Моя будущая жена? — С какой стати? — Слишком подходишь по всем параметрам, — смеется Антон, кладя в рот еще один кусочек колбасы. — А ты ищешь такую, которая будет тебе готовить окрошку на домашнем квасе и мази от солнца? — Типа того. — А погадать тебе? На жену, — неожиданно предлагает Арсений. — А ты и это умеешь, — звучит даже не полувопросительно, потому что Антон уже не сомневается, заранее ответ знает — умеет. Конечно, как не уметь? Это же Арсений. — Умею. Так что? Шаст серьезно задумывается. Вообще, перспектива гадания прям на жену не сильно его привлекает, потому что он не уверен в том, что ему нужно именно это. А еще в том, что Арсений не старый дед пердун, несмотря на свои двадцать, и не начнет заливать про свадьбу и детей, потому что так положено. Хотя, вряд ли он такой, он просто не может быть таким и думать что-то настолько банальное при всей своей необычности. — Пожалуй, все-таки нет. Не надо. — Хорошо. — Просто говорит Арсений. — Хорошо, — зачем-то еще раз добавляет Шаст и улыбается, когда видит, как Арсений прячет смущенную улыбку. Окрошка без преувеличений получается шикарной. Антон ел окрошку мамы, бабушки, сестры, у Поза, даже сам пытался делать, но все это даже близко не стояло с тем произведением искусства, которое вышло у Арсения. Серьезно. Может, он туда щепотку магии какой положил или наговорил на нее что-то, но уже после первой ложки у Антона едва не случается оргазм, так это прекрасно. Он не стесняясь нахваливает Арсения все время, пока ест, а тот только смущенно улыбается в тарелку, макая картошку в окрошку. Они собирают посуду и вдвоем моют ее в тазике на крыльце дома. Антону хорошо, легко и спокойно, как не было уже очень давно. Как-то правильно.

•••

— Блять! Резко отбросив молоток в сторону, Антон трясет рукой с отшибленным пальцем, как будто это поможет, и шипит, шипит сквозь зубы, слыша, как из дома несется Арсений. Помог, называется, лестницу хотел подшаманить, чтоб не шаталась и не разваливалась под ногами, но не с его ж везением такими вещами заниматься. — Шаст, чего такое? — спрашивает обеспокоенно, показавшись в дверях; Антон видит, как его взволнованные голубые глаза мечутся по нему, и почему-то улыбается с этого даже через боль. — Молотком себе захуярил, не страшно. — Но больно же? — Арсений подходит ближе и опускается рядом с ним на колени. — Ну… Да. — От чего-то строить из себя непробиваемого-мне-все-нипочем парня сейчас не хочется. Палец краснеет и синеет, кажется, а еще болит жуть и очень хочется зачем-то сунуть его в рот или ледяную воду, но вряд ли это поможет. — Дай, — неожиданно говорит Арс и хватает его за больную руку; расправляет аккуратно пальцы, гладит своим указательным отшибленный шастов, пока тот смотрит и не понимает, что Арсений делать собирается. И тут происходит что-то вообще из ряда вон. Вот прям вообще. Кончик арсеньевского пальца начинает слабо светиться. Это точно не глюк, не болевой шок и не отблеск солнечного луча, Антон перебирает все варианты, но понимает, что ничего из этого не подходит, потому что объяснений происходящему нет. Он открывает рот, но снова закрывает и снова открывает, смотрит большими охуевшими глазами, как Арсений мягко ведет светящимся пальцем по его, и чувствует, как боль уходит вслед за покраснением. Перед тем, как убрать руки, Арсений что-то тихо говорит, а потом смотрит на него так невозмутимо, словно совсем ничего необычного сейчас не произошло. — Кто ты, Арс? — тихо и хрипло спрашивает Антон, хотя и понимает, что такой вопрос он уже задавал и ответ на него получил вполне однозначный. Но, кажется, даже он не способен объяснить… это. — Я же тебе говорил, — ожидаемо отвечает Арс и едва заметно пожимает плечами; садится, по-турецки скрещивая ноги, и смотрит на Антона совершенно спокойно. — Ты думал, потомки лесных Духов они кто? — Бля… Да откуда мне знать? Я таких впервые встречаю. Я вообще не думал, что такие бывают. Ну, я понимал, что ты колдуешь там что-то, заклинания твои эти все, зелья, варева… Но это же… Что это, Арс? Магия? Колдовство? Или это одно и то же? — Нет, не одно. Я не занимаюсь колдовством, это нехорошо, а мои силы частично черпаются из магического потока, который наполняет этот лес. Поэтому я не могу быть где-то еще. Я должен быть здесь. В другом месте я лишусь своих сил. — Потому что ты потомок этого Духа? — Да. Он был Сразу и есть Всегда, но с течением времени пропала необходимость в его постоянном нахождении на нашей земле. Поэтому есть мы — его прямые потомки. Мы — его часть и в нас его сила. Пока есть мы, есть и лес. — Пизда, — спустя небольшую паузу красноречиво выдает Антон. На большее его охуевший от такой информации мозг просто сейчас не способен. — Может быть, — вдруг улыбается Арсений; Антон смотрит на него и залипает, потому что Арс улыбается до очаровательных ямочек на щеках. — Ты второй, кто узнает это обо мне. — А кто был первый? — Мой отец. Он, мне кажется, так до сих пор и не пришел в себя. Мы не видимся. С тех пор, как я переехал в эту деревню. Он только иногда присылает мне деньги и кое-какие вещи, потому что знает, что я не выезжаю в город. — Совсем? — Я не могу. — Арсений жмет плечами и, хотя он улыбается, Антон видит в голубых глазах тоску. Может, он и не очень рад такой жизни, но сделать с этим ничего не может. И Антону вдруг так становится его жалко. Одного, в этой лесной глуши, где не с кем поговорить, где нет ничего, кроме деревьев и изредка заходящих к нему старых людей. А ведь Арсению двадцать, у него же должна быть другая жизнь. И Антон Арсения обнимает. Сгребает резко в охапку, прижимает к себе, слыша его удивленный сдавленный вздох. — Шаст, ты чего? — Ничего. Пожалуйста, скажи, что ты рад так жить. Иначе я заберу тебя отсюда, чего бы мне это не стоило. — Хорошо, я рад. — Бля, ну нет. — Антон прижимает Арсения к себе сильней и как-то отчаянно. — Скажи не потому, что я прошу, а правду. Ну. Арс? Арсений молчит непростительно долго. И Антон ловит себя на мысли, что даже боится его ответа. — У меня нет выбора, Шаст. Я должен жить здесь, должен присматривать за лесом, должен помогать людям. Так всегда было и всегда будет, в каком бы теле потомок ни переродился. Понимаешь? Из-за этого мне легче смириться с тем, что моя жизнь такая, но иногда… я все равно задумываюсь, что немного скучаю. По чему-то другому. Но все это не важно, поэтому я стараюсь часто об этом не думать. Антон наконец чувствует, как Арсений тоже его обнимает — аккуратно ползет руками на пояс и обхватывает, тычась носом в плечо. От него пахнет мятой и лесом, он теплый и какой-то маленький в его руках, неожиданно кажется Антону слишком хрупким и уязвимым. Антон не хочет уезжать и бросать его здесь.

•••

Дни до Арсения тянулись медленно, как сироп, а сейчас несутся, как метеор, и Антон находит себя собирающим голубику в лесу уже тридцать первого июля. Лютая жара сменяется прохладными пасмурными днями стремительно подступающей осени и на улице становится легче проводить почти 24/7, чем они с Арсом и занимаются. Антон кладет в корзинку еще одну горсть ягоды и поднимает глаза на Арсения. Тот, стоя на коленях возле куста, старательно срывает по одной ягодке и кладет в корзинку возле себя, лезет дальше между веток, пыхтя и раздвигая их руками. Антон смотрит ему в затылок, опускает взгляд на шею с тонкой серебристой цепочкой на ней, потом на браслет на собственном запястье; вздыхает. Произошло так много и так мало. — Думаю, пока хватит. У тебя сколько? — подходя к нему, спрашивает Арс; его корзинка полная, тогда как корзинка самого Антона полупустая. — Ты чего такой? — Арсений мгновенно меняется сам, вся его веселость куда-то прячется, а ей на смену приходят серьезность и волнение. Он садится рядом с Антоном на траву, привычно скрещивая ноги, ставит в образовавшуюся между ними ямку свою корзину; в глаза заглядывает своими голубыми, сейчас так красиво сочетающимися с ягодами голубики. — Шаст? — Не хочу уезжать, — прямо говорит Антон. — Но у тебя учеба. Работа. Друзья и семья там, в конце концов. — А ты здесь. — А я тут причем? — При всем, Арс, — вздыхает Антон и смотрит ему в глаза, большие и ничего не понимающие. — Я… привык к тебе уже. Очень. И не представляю, как смогу теперь без общения с тобой. Неужели для тебя все по-другому? Арсений долго-долго, целую вечность, кажется, смотрит ему в глаза; его взгляд блуждает по лицу Антона ни на чем особо не задерживаясь, но всегда возвращаясь к глазам. — Я стараюсь не думать об этом. Потому что если думать будет больнее. — Так значит у тебя все так же? — Шаст. — Арс вздыхает. — Скажи. Скажи, что я ошибаюсь. И не потому что я прошу. Ты стараешься не думать о том, о другом, об этом… Но так же нельзя. Жизнь проходит мимо тебя, пока ты не думаешь о ней и о себе. — Она и так проходит мимо, Антон, только если я буду думать, мне будет хуже, потому что изменить ничего нельзя. У меня была другая жизнь и я знаю, что это такое, но я никогда по ней не скучал. Никогда. — Здесь Арсений сначала делает паузу, потом уже набирает воздуха, как будто собирается сказать что-то еще, но почему-то резко передумывает и замолкает. Он снова так сильно и резко меняется, что Антону даже становится за себя стыдно. — Прости, — виновато бормочет он, опустив голову. — Сейчас дождь будет, идти надо. — Арс смотрит на стремительно темнеющее небо. Антону становится как-то неприятно от того, что Арсений проигнорировал его попытку извиниться. Дождь настигает их раньше, чем они успевают добежать до арсова дома, поэтому им приходится спрятаться под большими и пушистыми лапами ели, которые склоняются так низко к земле, что образовывают собой натуральную палатку. Шаст накидывает капюшон толстовки, а Арсений плаща, сидят, тесно друг к другу прижавшись, потому что места не так много, и молчат. И молчание впервые неуютное. Давящее, тяжелое и гнетущее. С привкусом недосказанности. — Арс. — Антон решается и нарушает тишину первым; из-за большого капюшона арсеньевского плаща ему не видно его лица, но это и не нужно, а еще так говорить становится немножко проще. — Правда, прости. Я зачем-то лезу туда, куда не надо и пытаюсь учить тебя жить, хотя и сам такое терпеть ненавижу. Просто… ты мне нравишься, наверно, и я поэтому пытаюсь до тебя достучаться. Хотя, опять же, это никак не должно влиять на тебя, я не имею право давить и просить тебя что-то изменить в твоей жизни, если тебя в ней и так все устраивает. Лес шелестит ветром и дождевой водой, пахнет прохладой и елками, а Арсений все продолжает молчать; его пальцы до побелевших костяшек сжимают края корзинки с ягодой и Антону очень хочется положить свою ладонь поверх его. И он, кажется, уже почти собирается это сделать, дергается, но в этот момент Арсений поворачивается к нему сам. Антон испуганно замирает и смотрит на него, замечая, что его взгляд снова гуляет по его лицу, но на этот раз не стопорится все время на глазах, а где-то гораздо ниже. Антон думает об этом, но сам с себя смеется, потому что такого просто не может быть, и именно в этот момент Арсений вдруг резко подается вперед; зажмуривается и накрывает его губы своими, а у Антона из ослабевших пальцев вываливается корзинка, рассыпая всю ягоду по траве. Невероятно все это. Они целуются в лесу, в дождь, под пушистыми лапами ели и губы Арса на вкус, как голубика, но прочувствовать это Антону толком не удается, потому что Арсений отодвигается так же быстро и резко, как и потянулся к нему. Прячет смущенное порозовевшее лицо за капюшоном и чуть отворачивается, чтобы сидеть к Антону полубоком, а Антон смотрит на него, растерянно хлопая глазами и не понимая уже ничего. А понимать и не хочется. Хочется, как говорится, жить в моменте.

•••

К Арсению приходит женщина из деревни за каким-нибудь средством от несварения для ее пятого ребенка, поэтому Антон, чтобы не мешаться под ногами и никого не смущать, сидит на крыльце дома и пьет Нести; третью бутылку за сегодня. На улице все еще дождливо и пасмурно и кажется, что теплые деньки ушли до следующего лета; почти каждый день идет дождь, сильный или слабый не важно, главное, что он идет и размывает дорожки, грядки у бабушки в огороде и берега озера, где теперь не покупаешься. Антон чувствует, как с каждым новым днем августа ему становится все тоскливее, а в голове без остановки крутятся слова из песни Виктора Цоя «Больше надежд нету, скоро кончится лето». Антон чувствует себя грязью в лужах на дорожке к дому Арсения. Почесывая отросшую бороду, Антон лениво пьет свой чай, который Арсений зовет не иначе как «вредной химической бурдой», и смотрит на редкие капли дождя, падающие с неба раз в несколько секунд. И думает. Думает-думает-думает, что Арсений, блять, в самом деле его поцеловал. Нет, сначала он сам как-то совершенно незаметно и невозмутимо сказал, что Арс ему нравится, а уже потом они целовались и Антон никогда еще не чувствовал настолько сильный душевный подъем. За свою жизнь Антон — без хвастовства — целовался очень много раз; трахался намного реже, но целовался очень много и часто, потому что любит поцелуи больше, чем секс, а еще, потому что это можно сделать быстрее и проще, чем перепихнуться. Антон целовался и с парнями, и с девушками, у него богатый опыт и ему есть с чем сравнивать, но при всем при этом ему не с чем сравнить поцелуй с Арсением. Он и аккуратный, и в то же время напористый, и неумелый, и готовый, и осознанный, и не очень, и мягкий, и уверенный в одно и то же время. Сколько бы Антон ни вспоминал, он не может припомнить, чтобы еще с кем-то было сразу столько всего, а ведь их с Арсом поцелуй длился не дольше пяти секунд. Дверь хлопает и крыльцо скрипит под чьи-то шагами; Антон смотрит, как та женщина уходит, накидывая на голову капюшон дождевика, и торопливо семенит в сторону деревни, над которой вроде начинает проклевываться сквозь тучи солнце. Появляется радуга. — Шаст. Арс зовет его тихо и неуверенно, а еще не подходит к нему, не садится рядом. Неужели стесняется? Или хуже — боится? Не хочет? — Заходи в дом. Он уходит, но оставляет дверь открытой; Антон сидит еще несколько секунд, глядя, как радуга постепенно исчезает, но потом со вздохом встает и заходит в дом. Арсений копошится возле стола, гремя склянками, бросает на него мимолетный взгляд и снова перебирает тонкими пальцами свои колбочки и бутылочки, перевязанные ленточками и кусочками ткани. Они молчат и молчат, и все кажется каким-то неправильным, но никто не решается сделать первый шаг; Антон отстукивает по полу нервный ритм, кусает губы, дергает штангу в брови и пилит Арсения взглядом, уже даже рот открывает, собираясь сказать хоть что-нибудь просто, чтобы сказать, но Арс его опережает. — Пойдем, покажу кое-что. Антон только смотрит на него ошарашенно, потому что, как и всегда, ожидал чего угодно, но не вот этого. И его ахуй становится только сильней, когда Арс приглашающе открывает дверь своей комнаты и выжидающе на Антона смотрит, одними глазами говоря «проходи». — Да заходи уже, — не выдерживает он долгого молчания, ну или думает, что без слов Антон все-таки не понял, и почти пинками заталкивает его в комнату. Первое, что бросается Шасту в глаза — закрытый черный ноутбук на небольшом столе у окна. Кроме него на столе ничего нет, там идеальный порядок и, наверное, даже ни пылинки; по обеим сторонам от стола две длинные полки с аккуратно выстроенными рядами книг, несколько баночек и бутылок, наполненными бисером и блестками, игрушки из Киндер Сюрпризов, нить гирлянды с лампочками в форме звездочек, несколько больших свечей и большой светильник в стимпанковском стиле, сделанный в виде ракеты. Окно приоткрыто и дождливый ветерок колышет легкий белый тюль и бумажную гирлянду над односпальной кроватью, заправленной пледом со звездочками. Несмотря на маленькость кровати, на ней несколько подушек в виде смайликов, огромная игрушка авокадо и подушка-кактус. На тумбочке коробка, снова игрушка авокадо и стопка из нескольких книг и блокнотов; у края кровати на полу Антон замечает пушистые тапочки в виде лягушачьих голов. — У меня была другая жизнь. — Голос Арсения как ножом разрезает тишину. — До восемнадцати я жил с отцом. Учился в школе, ходил в театральный кружок. Но всегда чувствовал себя… чужим. У меня никогда не было друзей, никто не хотел со мной общаться, потому что все считали меня странным. Наверное, потому что я с самого рождения был для того, чтобы в итоге оказаться в этом лесу, куда меня всегда неосознанно тянуло. Когда мне исполнилось восемнадцать, я больше не смог игнорировать это чувство и уехал. И все сразу встало на свои места. Я на месте. Надеюсь, ты понимаешь, что мне правда хорошо здесь и ничего там меня не ждет и не держит. Антон молчит минуту, другую, третью; думает и думает, прокручивает в голове все слова Арсения и мысленно дает себе подзатыльника за то, какой он конченый эгоист. Арс стоит совсем рядом, когда Антон поворачивается, и смотрит на него снизу вверх своими необычными глазами, как и всегда, в душу заглядывает, но сейчас как будто и кусочек своей туда положить пытается. — Прости, Арс, — наконец говорит Антон. — Прости, что давил и достал тебя этим. Просто мне казалось, что ты… что я для тебя что-то значу и ты… — Уеду за тобой в город? — Наверное, — Антон жмет плечами, только сейчас, услышав это вслух, понимая, как ужасно это звучит и выглядит. Просто он почувствовал что-то сильное, взял с чего-то, что оно есть и у Арсения, а теперь понимает, что даже ради такого Арс не может и не хочет бросить все для него привычное. — Блять. Какой я урод, а. — Не урод, — мягко улыбается Арс. — Просто ты… влюбился. Антон поднимает на него испуганный взгляд, хочет что-то сказать, но Арс его опережает. — Я это давно от тебя почувствовал. И сначала подумал, что сам начинаю чувствовать то же самое только из-за тебя, потому что я просто перенимаю чужие эмоции, но… Антон замирает в страхе, потому что вообще не понимает, чего можно ожидать после этого длинного «но», которое затягивается, ставя жирное многоточие в их разговоре. — Но, — когда Арсений снова заговаривает, Антон вздрагивает и понимает, что все это время даже не дышал. — Нет. Это не просто скопированные эмоции. — Арс смотрит ему в глаза, проговаривая следующие слова. — Ты мне тоже нравишься, Шаст. Антон дергается с места, едва Арсений успевает договорить, и с размаху в него врезается; тот охает, теряется, смотрит растерянно, но так и проглатывает все слова, потому что Антон его целует. И снова целует. И снова. И снова. Они дышат в коротких перерывах и снова целуются, мягко, тепло и мокро, неумело — со стороны Арсения, нежно — со стороны Антона. Почувствовав, как руки Арсения плавно обвивают его пояс, Антон смелеет и обхватывает ладонями его лицо, гладит большими пальцами щеки, пока целует, и чувствует, как Арс улыбается в поцелуй. — Нравишься, Арс, нравишься, очень, — отодвинувшись, шепчет Антон в его приоткрытые губы; чувствует, как Арс подрагивает мелко и дышит тихо, словно боясь спугнуть, глаза не открывает. — Просто ужас как. Я понимаю, что отношения не строятся за такой короткий срок и чувств возникнуть не может, но… может, у нас получилось? Потому что я столько всего к тебе чувствую. — И тебе это все не кажется курортным романом? После этого вопроса, заданного тихим надломленным голосом, Антон отодвигается и смотрит Арсению в лицо. И видит, что тот напуган. И вопрос этот задал по той же причине, и даже сам Антон об этом думал, потому что со стороны все и правда выглядит, как курортный роман, короткий, жаркий, нужный, но заканчивающийся и ни к чему не приводящий, не обязывающий. Но Антон так не хочет. Арс не короткая отпускная интрижка, он буквально стал для Антона смыслом всего за несколько дней, придал жизни цвет и вкус, окрасил ее в какие-то новые невозможные цвета. Он не увлечение, он — буквально все. И Антону плевать, если это звучит слишком пафосно. — Я не хочу ничего этого, если это продлится до конца лета, — видимо, не дождавшись от него реакции, снова заговаривает Арс. — Не хочу быть для тебя на один раз только, потому что я просто подвернулся под руку, не… — Арс, Арс, Арс, стой. — Антон хватает Арсения за плечи, смотрит ему в глаза, замечая, что те испуганные и, кажется, уже на мокром месте. — Я… да у меня даже в мыслях не было, что это на один раз. Что ты на один раз. Ты не подвернулся под руку, ты правда прочно засел у меня в голове еще с первой нашей встречи, и я ни разу не думал, что смогу остановиться просто уехав. Я, может, и похож на такого козла, но я не такой. Я бы никогда не стал так пользоваться человеком. — По щеке Арсения все-таки бежит слеза, и Антон быстро стирает ее большим пальцем. — Ну, Арс. Ты мне не веришь? — Я боюсь поверить, — звенящим от подступающих слез голосом говорит Арс. У Антона от этого звука кровь стынет. — Боюсь, что ты уедешь и мы больше не увидимся, потому что на самом деле я никогда не был тебе нужен. С каждым словом голос Арсения ломается все сильней, а еще Антон внезапно чувствует — дом будто бы приходит в движение; это едва заметно, но проявляется в звоне склянок, в дребезжании карандашей и ручек в подставке, в том, как колышется бумажная гирлянда, даже во внезапно поднявшемся ветре, который врывается в комнату через открытое окно гораздо наглее. — У тебя ведь вся жизнь там, в городе, а я кто и где, чтобы ты из-за меня… — Арсений, — неожиданно даже для самого себя очень повелительно и низко говорит Антон. Сам на секунду теряется и охуевает, но быстро принимает серьезный вид, чтобы у притихшего Арса не возникло сомнений в том, что он сейчас будет говорить максимально серьезно. — Я повторяю тебе: я даже не думал о том, чтобы закончить все это сразу после отъезда, просто потому что я уехал, а ты здесь и нам нет смысла что-то продолжать. Я… правда, пока и не думал, что делать, когда уехать мне все-таки придется, но знай — я точно придумаю, что нам делать. Потому что я не хочу тебя отпускать. Арсений бродит взглядом по его лицу, смотрит с надеждой по-прежнему влажными глазами и молчит. А потом просто обнимает. И лес за окном разом успокаивается, и ветер, и звон. Становится так тихо, что Антон думает — успокоилось вместе с Арсением. — Я тоже не хочу тебя отпускать, — шепчет Антону в шею, обдавая ее теплым дыханием. — Значит и не отпустим, — рассеянно гладя его по спине, говорит Антон.

•••

Антон терпеть ненавидит мыться в бане. Душно, жарко, дышать нечем, хуже, чем в Аду, а уж про то, как страшно набирать воду из бачка с горячей водой, он вообще молчит. Все время, что Антон живет в деревне, он моется у большой вагонетки прямо на улице, потому что вода за день хорошо прогревается и можно выходить во двор в чем мать родила с куском мыла и губкой, что он и проворачивал, не стесняясь даже редких соседей. Но когда Арсений неожиданно предлагает ему помыться в бане вдвоем, Антон не может отказать сразу по двум причинам: первая простая — не хочется Арса расстраивать и хочется во всем ему угодить; вторая — немножко эгоистичная и пошлая — Антону тупо хочется получше рассмотреть Арсения, тем более, учитывая то, что на нем не будет совершенно никакой одежды. Даже трусов. Антон простой парень, поэтому не видит ничего зазорного в желании увидеть голым объект своей сильной влюбленности. Дом Арсения стоит в небольшом саду, огражденном полуразвалившимся забором из потемневшего дерева; сам сад давно зарос травой, кустами сирени и желтой малины, которую они не успевают собирать; Антон фоткается с ветками сирени и даже записывает кружочек Позу на фоне этого вида, на что тот присылает смайлик, закатывающий глаза, а немного погодя все-таки пишет, что рад, что Антон отдыхает. В глубине сада стоит небольшая, но очень уютная банька с маленькими окошками и дверью, в которую, чтобы войти, Антону приходится здорово нагибаться; внутри тоже находиться трудновато, потому что потолок низковат, а деревянные перекладины и того ниже, и Антон постоянно бьется головой и матерится, но стоически терпит, потому что Арсений ходит довольный, а радовать его оказывается очень сильно приятно. Антон топит баню, Арс моет тазы и ковшики, приносит мыло и шампунь; он и сам летом редко моется именно в бане, чаще на озере или в тазу на улице, ведь ему-то тем более некого стесняться в своей глуши. Но сегодня неожиданно накатывает желание попариться, поэтому Антон понимает это, наверное, слишком буквально и топит так, что в бане дышать нечем уже через десять минут, так что моются они с открытыми дверями. Антон почему-то был уверен, что Арс будет смущаться, стесняться, зажиматься, возможно, даже так и не решится раздеться, но — Арсений спокойно раздевается первым и невозмутимо ходит по бане, наливая в тазы воду, пока стеснительным из них двоих вдруг оказывается Антон, который почему-то стремается снять трусы, хотя вроде бы стрематься ему и нечего. — Шаст, чего сидишь? — закономерно спрашивает Арсений, намыливая терку; он сидит на верхнем полке, поставив ноги на нижний, и его собственные колени прикрывают пах, но Антон все равно стесняется туда смотреть. — Тебе спинку потереть? — спрашивает чисто риторически, чтобы занять паузу, пока он раздевается и аккуратненько вешает свои трусы на гвоздь, но Арс и не думает игнорировать его вопрос. — Если можно. Можно, конечно, блин. Даже нужно. Арс сует ему в руки терку и торопливо поворачивается спиной; Антон даже подумать не успевает о том, как было бы плохорошо, если бы Арсений вдобавок уперся руками в полок, а еще бы совершенно незаконно и бессовестно бы чуть прогнулся в спине, как тот внезапно, словно прочитав его мысли, делает это. Осознанно он это делает или нет — Шаст в душе не ебет (в бане ебет, ага, если бы, ха-ха, блять), но он это делает и приходится приложить огромные усилия, чтобы не пялиться. Антон брешет и не краснеет, потому что он просто не может не смотреть. Не может не смотреть на усыпанную звездами-родинками спину, шею, острые крылья лопаток, даже ямочки на пояснице, и, о господибожемой, на округлые молочные ягодицы с россыпью родинок на левой и одной крупной родинкой на правой. Шаст сглатывает шумно, руки поднимает, собираясь уже заняться делом, потому что тормозит слишком долго и это уже выглядит подозрительно; слышит буквально, как руки со скрипом поддаются, тянутся, неловко начинают тереть арсову спину. От плеча к плечу, вниз вдоль позвоночника, снова наверх и опять вниз, у самой шеи, с нажимом, у поясницы… — Шаст, больновато уже, — вдруг говорит Арс. — Ой. — Антон резко одергивает руки, глядя на местами покрасневшую спину Арсения. — Прости, пожалуйста, я… кхм, увлекся что-то. — Я заметил, — хмыкает Арс; он разворачивается к Антону лицом и щеки у него красные-красные, а глаза яркие и блестящие в свете единственной в бане лампочки. — Тебе потереть? — А… Да. Наверное, — мямлит Антон, пока Арс уже поворачивает его к себе спиной, отбирает терку и принимается сосредоточено, но совсем не больно тереть. Его движения плавные и мягкие, он спокойно водит теркой по шастовой спине, пока тот стоит ни жив ни мертв, не дышит даже, кажется, и смотрит в стену, стараясь уловить кожей каждое, даже самое малюсенькое, прикосновение арсовых рук. И каково же его удивление, когда касания ловить не приходится. Они чувствуются очень отчетливо и явно происходят не случайно; Арс вместе с теркой ощутимо ведет по коже кончиками пальцев, гладит подушечками у самой шеи, а потом вдруг — уже совсем без терки! — просто ведет ладонью по спине Антона. И тот ожидаемо совершенно по-идиотски дергается. — Прости, — тут же как-то виновато и понуро бормочет Арс, убирая от него руки. — Нет, Арс, — Антон поворачивается и так же виновато смотрит на него, — это ты прости. Я… ну, от неожиданности просто. Тут он уже сам думает — какого хрена? Они ведь и целовались и обнимались и видели друг друга почти голыми на озере, так откуда эта неуместная нервозность? — Правда, извини, Арс. — Антон улыбается, надеясь, что Арсений улыбнется ему в ответ, но тот смотрит из-под ресниц и все еще выглядит провинившимся котенком. — Дай, — говорит Антон, мягко забирая из рук Арсения терку. Арс так и сидит на полке, поэтому Антон приседает перед ним на корточки и, глубоко вдохнув, словно перед прыжком в воду, аккуратно берет Арсения за щиколотку. Тот тоже дергается, но торопливо расслабляется и смотрит на Антона сверху вниз большими глазами, пока тот медленно ведет теркой по его ноге, трет икру, коленку, под ней, облизывается, проводя теркой по бедру и, достигнув паха, торопливо принимается за вторую ногу. Как бы ни хотелось потереть Арсения везде. Распаренный и разомлевший, Арс сидит себе расслабленно и едва ли сам не подсовывает Антону свои конечности, подставляясь и позволяя тереть абсолютно во всех местах. Антон смелеет тоже, трет спокойно бока и грудь Арсения, поднимается к шее и встречается с ним взглядом. У Арса лицо краснючее и непонятно уже, от жары это или от смущения, но смотрит он так, что у Антона в голове бьется только одна мысль — «я хочу его поцеловать». Арсений читает это в его взгляде или просто угадывает, но наклоняется к Антону первым и целует, надолго прижимаясь к его губам своими. В бане душно и без всего этого, Антон задыхается, но ни за что не хочет сейчас от Арса отодвигаться; целует его с готовностью, накрывает ладонями арсовы коленки, гладит их большими пальцами, слыша, как Арс сдавленно пытается дышать носом. Они отрываются друг от друга с влажным чмоком, дышат тяжело и смотрят-смотрят-смотрят в глаза, пока переводят дыхание, чтобы потом поцеловаться снова. Антон встает, потому что устает сидеть на кортанах, и, нависнув над Арсом, целует его снова, чуть напористей, может даже наглее, а еще наглости ему хватает на то, чтобы опустить ладони Арсу на бедра, такие мягкие и сочные, которые хочется мять и мять, прямо, как игрушку-антистресс. Арс тоже его трогает — обнимает за шею, шарит руками по спине и плечам, голову запрокидывает, когда Антон спускается поцелуями от его губ к шее. Антон беспорядочно целует гладкую кожу, понимая, что еще чуть-чуть и он просто не сможет остановиться, поэтому приходится взять яйца в кулак, приложить все усилия и нехотя, но отодвинуться, задыхаясь, но даже не пытаясь вдохнуть. Арс смотрит растерянно, но глаза довольные, а потом он и вовсе улыбается, оставляя последний поцелуй на антоновском плече. Сползает медленно с полка, чуть оттесняя Антона, и берет ковшик в руки, чтобы набрать еще воды. Антон с отключенным лицом смотрит, как он черпает целый ковш кипятка и думает — «ты мне, блять, так сильно нравишься».

•••

Небо в августе — звездная россыпь на темно-синем полотне. Антон видит несколько падающих звезд и даже успевает загадать желание. — Что ты загадал? — спрашивает Арс; он лежит рядом прямо на траве, сцепив пальцы в замок на животе, и примятые ромашки образуют корону над его головой. — Нельзя ж рассказывать. — Ерунда это все. Это придумали люди. — И они в это верят. — В этом все и дело. — В чем? — Во что люди верят, то и сбывается. Верят, что желание не сбудется, если его рассказать, так и получается. Нужно правильные сигналы в космос посылать. Так что если ты расскажешь и будешь верить в то, что это сбудется, оно и сбудется. Шаст хмыкает. — Какой ты хитрюшка. — Есть такое. — Все равно не скажу. — Ну и пожалуйста, — наигранно обиженно бубнит Арсений. — Ну и не нужно. Ну и не очень-то мне нужно. Антон смеется и привстает на локте, чтобы посмотреть на Арсения. — Ты знаешь этот мем? — У меня есть интернет. — И ты им прям пользуешься? — Иногда, — глядя в небо, говорит Арс. — Когда выдается свободное время смотрю сериалы. Я все-таки один живу и иногда даже такие голоса на фоне делают меня менее одиноким. Антон грустно поджимает губы. Смотрит на Арса еще несколько секунд, а потом придвигается ближе к нему и обнимает поперек груди, ложась повыше, чтобы иметь возможность уткнуться носом в его макушку. — А со мной жить ты бы хотел? Смог? — Шаст. — Что? — Ну это же невозможно. — Ты мне только что говорил про правильные сигналы в космос. — Правильные, а еще реалистичные. Нельзя думать и верить, что у тебя есть крылья, допустим. Это так не работает. — А наш случай и не из категории «Невероятное», Арс. — Но близко. — Прекрати так депрессивно думать, — немножко недовольно говорит Шаст; ерошит носом волосы Арса и чмокает его в голову. — Не посылай всякую хуйню в космос. Арс лежит какое-то время неподвижно, а потом вошкается и переворачивается на бок, ложась лицом к Антону; обнимает его за пояс, жмется, задирает голову и трется носом о колючий подбородок. — Постараюсь. — Молодец. В лесу тепло, поэтому они спокойно лежат так достаточно долго, наслаждаясь легким ночным ветерком и присутствием друг друга; Антон слушает дыхание и сердцебиение Арсения, вдыхает запах его волос и гладит его по спине, иногда массируя ее сквозь ткань рубашки. Арс расслабленный и мягкий, удивительно податливый в его руках, растекается едва ли не желейной лужей и дышит тихо-тихо. Спокойный. Антон готов лежать так хоть всю жизнь, хоть две жизни, ему хорошо, тепло и спокойно, лениво очень и кажется, что нет никакой другой жизни, никакой учебы на экономическом и подработки в салоне связи. Есть только эта деревня, этот лес и домик на окраине, в котором всегда пахнет травами и творится что-то необычное. Антон правда пока не знает, как им быть, потому что никогда до этого он в подобных ситуациях не был, да и обычные ситуации, если честно, решать никогда не любил. Наверное, в свои годы он все еще слишком инфантильный, все еще надеется, что кто-то решит его проблемы за него и поэтому часто в отношениях с ним люди просто не выдерживают роли «родителя» и сбегают. Антон не хочет для Арсения такой же роли и не хочет сам оставаться ребенком, потому что впервые замаячившие отношения это что-то большее, чем просто свидания, секс и совместное проживание. Они могут оказаться сложней, необычней, могут быть совсем непривычными и не такими, какими в понимании обычных людей должны быть отношения, но Антон их не боится и хочет попытаться их построить. Арсений засыпает у него в руках, умиротворенный и расслабленный, сопит ему в шею до самого утра, пока сам Антон не смыкает глаз ни на секунду, продолжая задумчиво гладить Арса по спине и плечам и думать, думать, думать…

•••

Они не проговаривают свои отношения вслух, но все как-то само собой становится очевидно и без капли неловкости. Антон может позволить себе поцеловать Арсения в губы при встрече, все время лезет обниматься и трогает при любых удобных и неудобных случаях, совершенно не стесняясь. Арсений хоть и ведет себя более сдержанно, но против ничего никогда не говорит; с готовностью ныряет в объятия, подставляет губы, щеки или даже шею под поцелуи и никогда не против постоянных касаний, взглядов и каких-нибудь откровенных слов (не в плане пошлостей, конечно, до такого они пока еще не дошли). Антон вообще не перестает удивляться, что у них так быстро получилось; ему всегда требуется много времени, чтобы к человеку притереться, понять его, полюбить даже, но с Арсением все случается в один короткий миг. Еще вчера тот спас его от глупой и нелепой смерти в озере, а вот они уже спокойно целуются на крыльце его дома, в лесу, на ромашковой поляне, прямо на тропинках до деревни, потому что аж чешется, как хочется. Все это магия, не иначе, но с Арсением Антон верит уже и не в такое; после того, как Арс признался, что от перепадов его настроения может меняться погода в лесу, Шаст уже ничему не удивится. Моментами у Антона и все-таки проскальзывает мысль — и правда попахивает курортным романом. Они ведут себя, как дети, радуются возможности побыть вдвоем, прячутся и стараются не думать, что когда-то это все закончится. Когда закончится лето. — Скоро кончится лето, — вздыхает Антон, жмурясь от яркого заходящего солнца. — Больше надежд нету, — тихо допевает Арсений. — Тоже слушаешь «Кино»? — Кто их не слушает? — Действительно, — хмыкает Шаст. — А любимая песня? — «Спокойная ночь», — тут же отвечает Арс. — Там такая музыка в конце космическая. Гениальная. А так еще, конечно, «Пачка сигарет», «Перемен», «Группа крови»… «Кукушка»! Обожаю «Кукушку». Нравится еще «Когда твоя девушка больна» и, может быть, «Алюминиевые огурцы». — «Алюминиевые огурцы», серьезно? — смеется Антон. — А что, — Арс пожимает плечами. — Она странная, но иногда мне хочется ее послушать. — Тогда ты прям ценитель вообще. Я так глубоко не слушал. Ну то есть, слушал, но не так, как ту же «Кукушку». Сегодня они снова в лесу, снова валяются на траве, греясь под последними жаркими лучами солнца в этом году. Прогреться хотят на всю зиму, как Крош с Ежиком. Бесит, что никак не получится. Арсений находит его руку и сплетает их пальцы; трет большим тыльную сторону ладони, смотрит в небо над ними, пока солнце скрывается за ветвями деревьев и облаками, думает о чем-то очевидно, Антон понимает это так, словно слышит скрежет думательных шестеренок в чужой голове. — Чего лицо такое сложное? — спрашивает все-таки, повернув голову, чтобы на Арсения посмотреть. — Ты скоро уедешь. Сказано так грустно и тоскливо, что у Антона сердце сжимается. Он сразу же подползает ближе к Арсению, чмокает его в щеку и трется лбом о его висок, пытаясь через эти маленькие знаки передать все то, что он чувствует — жалость, любовь, волнение, переживание. Всего не перечислить, Антон буквально переполнен эмоциями и чувствами к этому человеку, который лежит рядом и волнуется, неосознанно крепче сжимая его руку в своей. — Чего ты сам сразу так запереживал? — спрашивает Арс. — Ну как? — Антон чуть отодвигается. — Ты волнуешься и уже по мне скучаешь. И я тоже. И это меня нервирует. — Могу тебе ромашковый чай заварить. — Поверь, он не решит моих проблем. Арсений вздыхает и поворачивается к нему, ложась на бок; смотрит в глаза, потом проходится взглядом по всему лицу, то и дело застревая на губах, тянет руку и мягким жестом убирает со лба Антона отросшую кудрявую челку. — Не решит. Но я верю, что ты сможешь решить их сам. Антон улыбается, потому что ему приятна такая вера и что Арсений правда ждет и хочет, чтобы у их проблемы нашлось решение, хорошее, желательно, при котором они смогут быть вместе и все будет хорошо. Арсений его целует, и Антон почему-то сразу чувствует разницу между этим поцелуем и теми, что у них обычно бывают — этот более развязный, что ли. Смелый. Напористый. Антон только сильней убеждается в этом, когда ладонь Арсения сползает с его плеча на пояс, а пальцы сминают футболку, задирая ее. Арс и жмется ближе, трется об него, что уже совсем не кажется невинным, потому что Шаст внезапно чувствует проснувшееся желание, которое пока еще не совсем оформилось и взбодрилось, но уже сонным зверьком копошится внутри, грозясь превратиться в страшного неконтролируемого зверя, если Арс не остановится. — Арс, Арс, Арс, — отвернув голову, чтобы разорвать поцелуй, мямлит Антон; Арса, кстати, ничего не останавливает, его губы спокойно перемещаются на шею, сбивая Антона с мысли короткими теплыми поцелуями. Он трогает как-то неумело и неловко, то там, то тут, но Антону хватает и этого, чтобы начать кипеть. Он решается опустить ладонь Арсу на поясницу, надавливает, прижимая его ближе, но на этом все, потому что кажется, что пока им хватает и этого — просто касаться друг друга чуть откровенней, целоваться наглей и дышать одним воздухом, когда между их губами всего несколько миллиметров. Арсений мягко и не очень навязчиво трется об него, целует короткими касаниям и иногда сползает губами к подбородку или шее, чего Антону в моменте более, чем хватает. Он сам целует Арса в скулу, в нос, в уголок губ, наклоняется, чтобы чмокнуть в шею и под самым ухом. Арсений дышит чаще, чем обычно, мелко подрагивает и не открывает глаза; облизывает и без того влажные губы, привлекая этим внимание Антона, сглатывает и наконец смотрит на него — блестящими в солнечных лучах глазами, такими яркими, что невозможно просто, что они у него такие от природы. — Ты колючий, — говорит с улыбкой, снова укладывая ладонь Антону на щеку, гладит большим пальцем, а потом чешет, шурша щетиной. — Зарастешь так совсем, как какой-нибудь суровый лесник. — А ты тогда будешь моей лесной феей, — хмыкает Шаст. Арс улыбается и льнет к нему, вздыхает как-то удовлетворенно. Им хорошо.

•••

Антон впервые остается ночевать у Арсения дома. Он бы сделал это уже давно, но сам Арс никогда не предлагал и не проявлял инициативы, в этом плане держась от него чуть на расстоянии. Наверное, его дом — его крепость, и Антон с этим не спорит. Сначала Арс неловко предлагает ему лечь на диване у окна, но потом тут же эту мысль отбрасывает и, немного подумав, все-таки зовет Антона в свою комнату. После того первого раза Антон там больше не был, поэтому оказавшись в комнате снова, начинает осматриваться, подмечая идеальный порядок и запах апельсинов от потухших свечей. В кровать ложатся вместе, но Арс быстренько шмыгает под одеяло и накрывается по самый нос, пока Антон спокойно ложится, накрывается и тянется через Арса, чтобы выключить светильник в форме стимпанковской ракеты. В погруженной в темноту комнате тихо; когда глаза немного привыкают, Антон наконец-то может рассмотреть Арсения, так и лежащего под одеялом с крепко зажмуренными глазами. Антон смотрит и смотрит на него, а потом под одеялом тянет к нему руку; нащупывает сначала локоть и чувствует, как Арс вздрагивает, ведет выше к запястью, тянет на себя и наконец сплетает их пальцы. — Никогда не спал с кем-то в одной кровати? — Никогда, — в тон ему тихо отзывается Арсений, открывая глаза. Кровать узковата для них двоих, поэтому они лежат достаточно близко и соприкасаются коленями, но Антону хочется быть ближе, хочется касаться, да хоть под кожу залезть. Почему-то от близости с Арсом его всегда колбасит, как школьника. — Но тебе… нормально? — спрашивает, большим пальцем вырисовывая узоры на тыльной стороне ладони Арсения. — Да, потому что это ты, — как само собой разумеющееся говорит Арс; Антон собирается ему что-то сказать, уже даже рот открывает, но чувствует, как колено Арса медленно проникает между его собственных, и моментально забывает, что вообще хотел. Шаст чуть приподнимает ногу, потому что Арс давит сильнее, вклиниваясь, но хочет не просто сплести их конечности, а вполне однозначно давит на шастуновский пах, заставляя его охнуть от удивления. Они встречаются взглядами прямо, как в кино; смотрят друг на друга долго, пристально, а потом вдруг тянутся навстречу, сначала медленно, а потом очень быстро; сталкиваются губами со вздохом, прижимаются ближе, касаются тверже. Антон сжимает пальцами талию Арсения сквозь ткань футболки, двигает его к себе, чувствуя, как тот трогает его самого, беспорядочно шаря руками по телу, словно не зная за что зацепиться. Антон точно будет вспоминать эту ночь каждую минуту вдали от Арсения. Как тот прекрасен в слабом свете луны, проникающем в комнату; как он красиво выгибается под его руками, как плавно двигается, как звучно или тихо стонет, толкаясь бедрами вперед, в его кулак, как сам сжимает его пальцами, как шепчет его имя, просит быстрее, теряется, пыхтит, мечется, вздыхает, очаровательно жмурится и скулит, кончая до дрожи во всем теле. Впервые Антон совершенно не задумывался о собственном удовлетворении, настолько, что когда Арс валит его на спину и решительно заявляет, что хочет сделать то же самое, теряется даже, но не отказывается, и не только, потому что хочется ему, а в первую очередь, потому что этого хочется Арсу. Тот пусть и действует неумело, но старательно, слушает подсказки Антона и даже не фырчит на него за это; он только смотрит внимательно и по наставлению слюней добавляет, двигает рукой быстро, резко и мокро, как Антону нравится, пока сам Антон низко стонет, запрокидывая голову и жмурясь до звезд перед глазами. В домике на окраине леса в ту ночь просто неприлично шумно.

•••

Антону хочется поступить, как Мэйбл из Гравити Фолз — спрятаться в огромном шаре, в котором всегда будет лето, все будет, как ему нравится, а рядом будет Арсений. Хочется замариноваться в этом отрезке времени, которое они провели вместе, вдали от всех людей, купаясь, гуляя в лесу и занимаясь всякими ведьминскими арсеньевскими делами. Антон тоскливо смотрит на дату на экране блокировки и вздыхает. Он собирался уехать двадцать пятого, чтобы успеть подготовиться к новому учебному году, но сегодня уже тридцатое, а он все еще в домике на окраине, пьет заваренный Арсом чай из засушенным листьев мяты и смотрит на стремительно желтеющий лес. Все так меняется с наступлением осени. И хотя стоят жаркие +25, на улице все равно как-то зябко, солнце греет уже совсем не так, а ветер заставляет плотнее кутаться в кофту. Арсений больше не ходит босиком, носит кофты и уютные свитеры, заготавливает травы на зиму и не зовет его в лес лежать на ромашковом поле. Теперь они чаще целуются в доме, греются у печки и спят под теплыми одеялами, тесно прижавшись друг к другу. Совместные ночевки положительно влияют на Арсения и он становится смелее, а может, все дело просто в том, что Антон скоро уезжает и Арс хочет насладиться временем с ним. Он часто просто подолгу сидит у Антона на коленях, и Антон с уверенно может сказать, что несмотря даже на затекшие ноги, это буквально лучшее времяпровождение в его жизни. Он обнимает Арса за пояс, иногда запуская руки под теплый вязаный свитер, целует его в открытую шею, гладит мягкую кожу боков и поясницы, щекочет плоский живот и редко, но все же, позволяет себе скользнуть руками в чужие широкие штаны. Арсений его не останавливает, лезет тоже, подставляет шею под поцелуи и размякает в его руках, как кулич в молоке. Арса хочется тискать и Антон это делает при любом удобном случае, жамкает, как кота, трогает, мнет, гладит, чешет, щекочет, натрогаться не может, потому что понимает — дней осталось не так много. Вернее, их не осталось совсем. Тридцать первого утром Арсений нахмуренный и грустный. Слоняется по дому, переставляет тарелки и банки, делает вид, что занят, но не может делать ничего, даже элементарно траву связать в аккуратные пучки, потому что все из рук валится и ничего не хочется. Он стоит у стола и старательно мнет что-то в ступке, когда Антон подходит к нему и обнимает со спины. — Я приеду на Новый год, — шепчет ему в затылок и чмокает следом. Арс замирает, даже, кажется, не дышит, но спустя секунды возвращается к своему занятию. — Я с ума сойду за это время. — Я тоже. — Антон жмется к Арсу плотнее и, обвив руками его талию, наклоняется к шее, ведет носом до уха и чмокает за ним. — Но у меня вряд ли получится приехать до. Если только… забить на учебу на пару дней и рвануть к тебе. — Ну нет. Не во вред учебе, Шаст, — строго говорит Арс, отставляя ступку; кладет ладони на шастовы предплечья и мягко сжимает. — Ладно? — добавляет, видимо, потому что молчание Антона ему не нравится. — Ладно, — спустя еще несколько секунд, сдаваясь, отвечает Антон.

•••

Как же плохо, плохо, плохо, плохо. Антон только это и думает, пока нервно выстукивает по дороге носком кроссовка и каждые пять секунд смотрит на экран телефона, проверяя время. То непривычно быстро близится ко времени прихода автобуса и с каждой минутой Антон чувствует себя все сильнее разбитым. Арсений сидит с ним рядом на лавочке в автобусной остановке и хрустит маленькими желтыми яблочками, которые ему передала бабушка Антона. Бабушка, конечно, не в курсе обо всех нюансах их «дружбы», но Арсения приняла тепло и сказала, что тот может приходить к ней, когда захочет. Арс улыбнулся и принял предложение, но, когда они с Антоном остались вдвоем, добавил, что без него в этом доме ему будет еще тоскливей, чем в собственном. Шаст смотрит, как Арс облизывает пальцы от яблочного сока, а, поймав его взгляд, смущенно улыбается; губы Антона тянутся в ответную, но грустную улыбку. На остановке больше никого нет, поэтому Антон двигается к Арсу ближе, по-собачьи тычется носом в висок и вдыхает запах — летний, мятный, травяной, Родной. За такой короткий срок, но да, родной. Арс поворачивает голову и трется носом о нос Антона, целует его в колючий подбородок; Шаст ловит его губы своими, прижимаясь надолго, и чувствует, как Арсений дрожит. Когда к остановке все-таки подходят люди, в основном бабушки и дедушки, приходится все-таки чуть отсесть друг от друга; некоторые косятся на Арсения не очень дружелюбно, кто-то наоборот улыбается и даже втягивает его в разговор. Арс с готовностью отвечает на вопросы, советует какие-то травы и обещает нарвать их в лесу к следующим выходным. Антон его слушает и смотрит тоскливо, понимая — уже скучает. Арсений замечает подъезжающий автобус первым и говорит об этом; все вокруг начинают суетиться, подбирать с земли сумки, и Антон делает то же самое, когда Арс вдруг резко хватает его за руку и утаскивает за остановку. Антон не успевает спросить его в чем дело, потому что Арс прижимает его к остановке и целует, целует так, как не целовал еще ни разу — отчаянно, глубоко и солено; Антон убеждается в этом, когда Арс отодвигается и его голубые глаза стеклянные от слез, а по щекам бегут мокрые дорожки. — Арс, — только и может сказать Антон, порывисто его обнимая; тот всхлипывает громко, но как-то торопливо себя затыкает, трется мокрым сопливым носом о его грудь и что-то тихо-тихо бормочет. — Все нормально, — говорит, но голос дрожит и доказывает, что не все нормально, но Антон, конечно же, об этом лишний раз говорить не будет. Он только сильней Арса к себе прижимает и целует в лоб, в закрытые веки и губы, напоследок прижимаясь к ним особенно надолго. — Ну все, все, иди, Шаст, опоздаешь. «И не уеду никуда» — думает, но вслух не говорит, чтобы больней не делать. — Я напишу тебе, как приеду, — улыбается Антон, и Арс кивает, с улыбкой тоже, хотя взгляд его так и говорит «это все не то, совсем не то». Антон заходит в автобус и проходит в самый конец, садится у окна, хочет на Арса глянуть еще разок, но того уже нет у остановки — убежал. Антон вздыхает понимающе и тянется, чтобы привычно потеребить нить арсеньевского браслета на своем запястье, но пальцы неожиданно натыкаются только на голую пустую кожу. Шаст смотрит на руку и понимает — браслета нет, порвался, наверное, а он и не заметил. Забыл, что не будет у него такой арсовой частички, потому что, видимо, все случилось, как тот и говорил — гадость та ушла, а браслет порвался в конце лета. Все, как обещал. Автобус трогается с места.

•••

Держа браслет на раскрытой ладони, Арсений улыбается уголком губ; у него получилось. Заразы нет. Антон свободен. Все хорошо.