Против часовой

       Когда вода вновь сомкнулась над головой Патрика МакКинни, ещё тёплого, но уже — неживого, Генри с глухим рычанием распахнул глаза.        Ещё один ключ, третий по счёту. Ему нужно было всего четыре — четыре измученные, загнанные жертвы. Макс ушла из-под самого носа — того, что от него осталось — до обидного легко, но он не спешил. В Изнанке у него в запасе целая вечность, липкая, послушная, лозами свернувшаяся у ног. Теперь, когда связь его разума с разумом несчастного МакКинни расколола барьер между мирами, они сами найдут этот раскол. Четвёртая, последняя трещина — всего лишь дело времени. Девчонка не сможет прятаться вечно за спасительной Кейт Буш — а он больше её не упустит. Генри умел учиться на ошибках и не отпускал так просто то, что однажды попало в его руки.        А ещё он помнил каждую свою жертву. Без преувеличения — каждую.        Маленький кролик, сестра Элис... Его мать. Пятнадцать подопытных детей — без имён, без прошлого, без будущего. Убивать их было едва ли сложнее, чем кроликов, попавшихся в расставленный силок. Кого-то он забрал раньше, кого-то позже, одних переломал за доли секунды — с особой, больной жалостью, — других нарочно мучил подольше, издевательски медленно ломая косточку за косточкой.        Никакой разницы между ними не было. Чопорная Вирджиния Крил или бессловесный комок шерсти — хрипели в агонии и истекали кровью они совершенно одинаково. Такими они и оставались в его памяти: замершие во времени, с пустыми глазницами, изломанные тёмные пародии на самих себя же. Его небольшая коллекция.        "Небольшая" — потому что будет больше. Правда, уже не избранных: просто горка бесполезного мусора, выметенного куда-то на край идеального, правильного мира. Его мира.        Может быть, только Одиннадцать, его почти совершенную копию, он увековечит отдельно, как ценнейший трофей. Лично разбить сосуд, когда-то содержавший отголосок его силы, казалось невероятно важным. Принятие, понимание — всё это обратилось в прах, когда она предала его, как все остальные до неё. Одним предательством больше, одним меньше... Жаль только, что она, единственная, кого он назвал бы равной — пусть это и было бы ложью, — добровольно предпочла жизнь самого обыкновенного, заурядного человека.        Было что-то очаровательное в том, что последней жертвой станет её рыжая подружка. Не столько месть, сколько демонстрация того, от чего она отказалась — и всё ради глупых привязанностей. Генри скривил в неясном выражении безгубый рот: не то презрительно, не то торжествующе. Эмоции, и без того неяркие, за годы в Изнанке сплелись во что-то холодное, едва разделимое, словно он сам и твари, подвластные ему. Да. Макс Мэйфилд умрёт сегодня, но прежде...        Прежде он взглянет на Одиннадцать. Не из страха — с силой или без, для него она была одинаково слаба. Из любопытства.        Чердак — перевёрнутая тень того, где Генри проводил дни когда-то — встретил его привычным синеватым сумраком и шуршанием. Повинуясь воле хозяина, лозы, до того будто дремлющие, сползли с балок и с перекрытия. Не в первый раз он сливался с ними, не в первый раз прикрывал глаза почти устало, пока они вонзались поочерёдно в спину: абстрагировался от реальности, медленно проваливаясь в пустоту сознания. Не в первый раз сбрасывал с себя толстую оболочку из слизи и мокрой серой плоти, едва мир вокруг сжимался до плеска воды под ногами.        Контур бледного лица в отражении пошёл рябью, стоило ему сделать шаг. Обожжённый молниями, покрытый ошмётками отмершей кожи там, в осязаемой действительности, в разуме своём Генри сохранил проекцию прошлого себя — даже рубашка на нём осталась той же, белой и хрустящей на сгибах. Это было так странно — он не сказал бы, что скучал по этому образу, стерильному почти, не подходящему тому, кем он стал... Кем всегда был. Но почему-то не мог вытравить его из подсознания, как бы ни пытался.        Ещё шаг. По чёрной воде расползлись круги. Отмеченных однажды Генри находил легко, буквально за секунды — насколько он воспринимал время, формальное всегда, мёртвое в его мире. Но он шёл, вглядываясь в пустоту, а Одиннадцать не давала о себе знать ни тенью, ни словом, ни даже дыханием — дыхания было бы достаточно.        Или слабого, едва слышного стона. В тишине разума он прозвучал как выстрел.        Там, далеко-далеко, на краю сознания — иллюзорном, разум безграничен, он помнил, — что-то трепыхалось, тревожа водную гладь. Совсем слабо, как бабочка, едва живая в паутине — но ещё живая. — Папа?..        Фигура человека вдалеке дёрнулась: можно было подумать, он услышал шёпот, расползшийся эхом по всей чёрной пустоте. Он отчаянно пытался перевернуться, и Генри увидел на мгновение его лицо, испачканное в песке. Свалявшиеся волосы и руку, протянутую... Нет, не к нему. К кому-то, кто, лёгкий и маленький, решительно двигался прочь — Генри чувствовал его удаляющиеся шаги прямо за спиной.        Её шаги. Одиннадцать. Совсем рядом — обернись и увидишь.        Генри не обернулся. Генри, подрагивающий, как натянутая до предела струна — смотрел, парализованный, точно перед собой, на протянутую бессильно ладонь.        А потом сорвался с места, подняв фонтан брызг. Даже отчёта себе отдать не успел.        Темнота, густая, без проблеска света, расплывалась с каждым шагом — медленно, как старая фотография, сквозь неё проступали очертания пустынных гор. В лицо ударил порыв раскалённого ветра. Отвыкший от тепла, Генри зашёлся кашлем — не помогло полное осознание, что всё это нереально, не больше, чем отражение в его голове. Песок, целое облако взметнувшегося песка, он был повсюду: оседал пылью в волосах, забивался в нос и в уши, противно щекоча. Это ощущалось, как если бы он заблудился в своей же иллюзии — слишком по-настоящему солнце слепило глаза, пробиваясь сквозь дым и всполохи огня.        Дым, огонь, обломки металла... Трупы. Много трупов, подстреленными птицами скорчившихся на песке. Кровавые пятна на белых халатах. Генри не трогала смерть прежде — он сам убивал, и куда мучительнее. Почему тогда от страха, кислого на языке, его трясло сейчас, как от удара током? — Папа...        Бреннер лежал на спине, раскинув руки, и ветер перебирал тусклое серебро его волос. Цепляющийся за каждый выдох и вдох, он казался сломанной, изуродованной куклой, тело которой неумолимо покидала жизнь — по капле крови, липкой на костюмной ткани; там, где под галстуком и чуть правее, обрамлённая грязной коркой, чернела глубокая рваная рана.        Папа умирал. Один, медленно цепенеющий в безжалостном жаре пустыни, и ни души на мили вокруг — ни одного человека, что и мог, и желал бы ему помочь.        Человека внутри Генри потерял задолго до того, как лишён был человеческого облика — прежнего себя, неестественно белого среди песка и гари. Жалость с детства оставалась для него пустым звуком — он не пожалел ни одну из своих жертв, как бы остро ни чувствовал их боль. Никогда.        Никогда прежде.        Чёрный и красный. Грусть и гнев. Его дихроматический мир не принимал странного, ни на что не похожего тоскливого осознания, что Папы больше не будет. Совсем. Ни в этом мире, ни в ином другом, ни в паутине Крила — он просто исчезнет, оставив лишь пустую окровавленную оболочку. "Нет. Нет".        Он не был уверен, прошелестел ли это вслух или просто слишком громко подумал. Он не понял, в какой момент опустился рядом на колени. Не почувствовал даже обжигающе горячего песка под ногами — пустыня никуда не делась, но словно притихла и покрылась слоем мутного стекла.        Вероятно, всё же вслух: ресницы Бреннера, слипшиеся от слёз, дрогнули, открыв измученный угасающий взгляд. Папа услышал его, или, может быть, почувствовал, неважно — Папа знал, что он здесь. — Ге... Генри, — слова выходили оборванными хрипами, и на каждом выдохе что-то отчётливо просвистывало в его груди. — Мой... Хороший... По... Почему... — Не бойся, Папа, — Генри стиснул стремительно холодеющие пальцы Бреннера, как мог бережно — в его руках, одинаково ледяных что в реальности, что в иллюзии, они не согревались совсем. — Не бойся. И постарайся не шевелиться.        Три огнестрельных: одно по касательной, два сквозных, из них два практически неопасны, достаточно остановить кровь. Он учился убивать задолго до того, как его начали учить совершенно обратному — не дать умереть. Помогать и заботиться. Бесполезное, примитивное образование санитара, которым Генри заставили овладеть. Годами оно пылилось, ненужное, выброшенное куда-то к остальным бесцветным воспоминаниям. Кто бы мог подумать, что однажды он обратится к нему снова — только с инструментом самым совершенным, лучше скальпеля и бинта.        Папа дышал часто и неровно, с влажным хрипом, не способный на полноценный вдох. Он не двигался, будто действительно прислушался — или на большее ему уже не хватало сил, — но стоило Генри выпустить его руку, как он мелко задрожал снова в попытке приподняться — тщетной: — Не... Не уходи. Пусть... П-пусть ты мне... Только к-кажешься... Про... шу...        Бреннер никогда не боялся умереть, сколько Генри его помнил. Неудивительно, учитывая, кем и с кем он работал. Он боялся умереть один, понял Крил, вглядываясь в бледное, искажённое болью лицо — трепетно почти. Даже если рядом останется только плод собственного воспалённого сознания — дыхание перехватывает, словно его самого ранили в грудь — его хороший.        Папа тоже — его. Может быть, только сейчас, только в порыве слабости, застарелой больной привязанности, но — его. — Я не ухожу, — Генри поймал и мягко положил его дрожащую руку на песок. — Ничего не говори. Ты очень слаб сейчас, Папа. Ты будешь мне мешать. — Мне... С-столько нужно... Сказать тебе... — возможно, это последствия травмы — он не мог нормально выдохнуть, и каждое слово становилось пыткой, — но Бреннер всхлипнул, когда Генри утешающе погладил его по лицу. Пятна влажного песка остались на кончиках пальцев, словно Крил действительно был здесь. — Мне... Так жаль... Мой мальчик... Я дол... жен был... Раньше... — Чш-ш. Будет лучше, если ты немного отдохнёшь.        Стянуть повреждённую плоть на плече и бедре было бы несложно, не отнимая даже рук — хоть Генри и проделывал раньше подобное исключительно в противоположную сторону. Калеча и доламывая сломанное. Взгляд внимательных, как стеклянных глаз, больше изучающий, чем взволнованный — и с тенью непривычной ласки где-то в самой глубине, — застыл на зияющей ране в груди. Будет больно. А Папа и так не мог успокоиться, вздрагивал и задыхался — ежесекундно. И, несмотря ни на что, упорно пытался говорить — но уже не мог. — Не плачь, Папа, — рука Генри — белая, почти прозрачная — привычным жестом застыла перед мутным взглядом Бреннера, полусознательного без всякого вмешательства в разум. — Не плачь. Скоро всё закончится.

***

— А ты неплохо освоил нашу профессию, хм?        Улыбка вышла откровенно нервной, хотя Оуэнс и пытался звучать как можно более искренне. Подопечный Мартина — бывший подопечный, колко отдало в голове, и он не был уверен, его ли это мысль или надиктованная извне — кинул исподлобья взгляд, лишённый чёткого выражения, но и только. Генри никогда не проявлял открыто подлинных эмоций. А ещё — никогда не понимал шуток. — ... Извини, — уголки рта Оуэнса резко, как по команде, поползли вниз. Лоб и рассечённая скула ныли, но в качестве облегчения страданий Сэм мог рассчитывать разве что на пакет с подтаявшим льдом.        Вряд ли Первый — Генри — настолько расщедрился бы: он и так продемонстрировал сегодня добродетель, ни в какой степени ему не свойственную. Ну, по крайней мере раньше Сэм был в этом убеждён.        За годы совместной работы с Мартином Бреннером — человеком, который рвался исследовать невозможное и приручить неуправляемое, — работы нервной и опасной, на долю доктора Оуэнса ни разу не выпадало такого количества потрясений в один день. Первое — исключительно положительное: Одиннадцать, их девочка, их умница, восстановилась полностью, если не стала ещё сильнее — и о чёрт, он поспорил бы с Мартином, кто из них больше гордился ею! Второе — казалось, хуже некуда: с ним "поговорили" люди, подчинённые Мартину лично — даже не в заложники взяли, а вышвырнули, как отработанный ресурс, с глаз долой. Третье — оказывается, хуже можно было: люди Салливана вскрыли их убежище с лёгкостью консервного ножа и, как он подозревал, устранили всех, кто остался внутри и всех, кто попытался выбраться наружу. Просто великолепно.        Четвёртым потрясением стал Генри, материализовавшийся на пороге привидением — белый, в белой одежде и с болезненно белым Мартином на руках. Вернее, в руках — удерживая его, долговязого, длиннее его самого, прямо в воздухе, выставив напряжённые кисти перед собой. "Идёмте, Сэм" — Первый, любитель шоу, выглядел взбудораженным и по-особенному злым, ограничившись щелчком сломанного наручника вместо приветствия.        Отказывать Первому, когда он злился, — материальному или иллюзорному, — означало не дорожить жизнью. За сегодняшний день Оуэнс и так балансировал на грани слишком много раз.        Молчаливый, без намёка на тонкую свою полуулыбку, пристроившийся у постели прямо на полу Генри не походил на того, кто убивал буквально наклоном головы. Обманчивое впечатление. Сэму пришлось напомнить себе, что одна... Хорошо, две спасённые жизни, его и Мартина — слишком мало в противовес нескольким десяткам убийств, начиная с маленьких детей. Сложно было бы перечислить все и не сбиться со счёта.        Так зачем он здесь, этот дьявол, спрятавшийся за кукольным личиком ангела?.. — Как ты... Вообще попал сюда? Нет, я не настаиваю, если тебе комфортнее не распространя... — По лестнице, — только и повёл плечами Первый, не поворачивая даже головы. Снова — без намёка на улыбку. Не шутит. — Если Вы переживаете, что зайдёт кто-то ещё — будьте покойны, никто не зайдёт.        Никто не зайдёт. — Ты погляди, дышит ещё. Живучий, старый чёрт. — Прикажете устранить? — Оставь. Сам откинется. С таким не выживают.        Чёрные очки, чёрные волосы, чёрная кожа, блестящая на солнце. Он единственный в мундире — Крил, подхватывающий Бреннера под спину, безошибочно определяет в нём главного. "Он. Он причинил боль Папе".        Гнев вскидывает хищную голову — Генри вскидывает руку, пока иголки ползут по его хребту, как у разозлённой бойцовской собаки. Человек с чёрными очками приближается не спеша, оглядываясь по сторонам, будто пытается разглядеть что-то сквозь жёлтую песочную завесу. Их взгляды, кажется, пересекаются на мгновение — нет, только кажется. Человек смотрит сквозь прозрачную фигуру Крила, щурит глаза вдаль — должно быть, на смешной фургончик, унёсший с собой Одиннадцать.        Ему не нужна Одиннадцать — не сейчас. Всему своё время. С девчонкой он рассчитается потом.        Салливан — он подошёл достаточно близко, чтобы разобрать фамилию на шевроне — наконец видит Бреннера. Он смотрел на него и раньше, но не видел. — Что за чертовщи...        Получивший ранения, в отсутствие помощи смертельные безоговорочно — подполковник отдавал приказ стрелять на поражение, — старик приходит в себя... Нет, это ещё было бы объяснимо, но объяснить происходящее не получается никак — Бреннер совершенно точно не приходит в сознание, его приподнимают чужие руки, не давая коснуться лопатками земли. Невидимые и неосязаемые руки. Словно на неё напал призрак. Невидимый монстр из другого измерения. Всё, что случилось в Хоукинсе, связано с воспитанницей Бреннера.        Всё это время Оуэнс был прав, успевает понять Салливан. И он тоже был прав. Ошибся только в одном — в самом-самом главном.        Прежде чем что-то — кто-то — с хрустом ломает ему шею. — ... ты ведь их убил.        Выражение трогательной задумчивости на лице Первого, как по щелчку пальцев, сменилось даже не ядовитой улыбкой — оскалом. — Вам их жаль, доктор? — на этом изящном наклоне головы у Сэма невольно дрогнули руки. — Мне вот, — театрально выдержав паузу, Один отвернулся и поправил тонкое больничное одеяло, сползшее Бреннеру на колени, — ничуть.        Ещё бы ему было жаль: Оуэнс вовремя проглотил ехидное "о да, ты-то жалеешь максимум о том, что сделал это слишком легко". На его памяти Один не просто убивал — ему нравилось забирать жизнь с особой, красивой в его извращённом понимании жестокостью, и нехудожественное сворачивание головы было самым безболезненным, что он обычно предлагал. С такой точки зрения расправа над людьми Салливана и вправду выглядела актом неслыханного гуманизма. — Он поправится?        Оскал исчез: Сэм не видел, может быть, отвернувшийся Первый всё ещё улыбался, но безумная ухмылка убийцы не соответствовала бы этому тихому вопросу. Генри так и сидел, положив голову на край кровати, рядом с бессильной рукой Мартина — так осторожно, будто мог, бесплотный, задеть трубку капельницы.        Даже в бытность свою санитаром он не казался Оуэнсу таким одиноким. — Ну, ты добротно его зашил, и крови он потерял меньше, чем мог бы, так что... При отсутствии инфекции у старины Мартина все шансы выкарабкаться, — он хотел произнести это тоном пободрее, но прозвучал в итоге так, словно выдыхал с облегчением. — Правда, на его месте я бы не лазал по другим измерениям ещё хотя бы пару месяцев. Атмосфера твоего мира, насколько я знаю, с его лёгкими не лучший выбор. — Вот как.        Крил, спокойный, едва ли не дремлющий у Бреннера под боком. Оружие массового поражения, чей таймер по неведомой причине встал на месте. Возможно, Оуэнс тоже получил пулю, и происходящее чудится ему в бреду. Только и всего. Это выглядело бы разумнее всего. — Зачем тебе это. — Это был вопрос, доктор? — прищур голубых глаз напомнил Сэму о затаившейся кошке — в любой момент готова выпустить когти, просто пока нет надобности. — Вы могли бы спросить что-нибудь более полезное. Например, почему в Хоукинсе умирают дети, или почему я не дотянулся до Одиннадцать, раз уж она была здесь, или почему... — Это легче объяснить. А вот то, что ты сделал... Что продолжаешь делать...        Может быть, зря он перебил Первого — всё равно. Глупая, нелепая абсолютно мысль вселяла в Сэма странную уверенность, что на него Крил руку не поднимет — даже если захочет. По крайней мере, пока он единственный врач на ближайшие тридцать миль. — Забавно, не правда ли? Ты — или твои питомцы, они ведь всё равно часть тебя? — ты мог убить Мартина как минимум... Дважды? Трижды? Тогда, в Хоукинсе... Когда девочка открыла Врата. Твой монстр... Он ведь всех их убил. Всех, кто оказался тогда в школе.        Генри молчал и, казалось, даже не моргал. Оуэнс расценил это как разрешение продолжить: — Мартин рассказывал потом, что он даже укусить его не успел, так, царапину оставил. По сравнению с теми, кому лица отгрызли, знаешь ли.        Генри приподнял голову, гипнотизируя Сэма тем же стеклянным взглядом, но не проронил ни слова. — Или ещё... Раньше. В тот день, когда ты вырвался. Медицинский персонал, охрана... — в горле противно запершило. — Дети. Мартин был с Десятым, когда ты... Когда ты... — Когда я что, Сэм? — ласковая усмешка в голосе Первого плавно сточилась до чего-то колючего и злого. — Когда я избавился от маленькой бездарности, которой никогда не должно было существовать?        Защищается. Если бы угрожал, Оуэнс уже ощутил бы хватку невидимой руки на шее. Хотя бы символическую. — Пусть так. Но ты ведь не избавился от самого главного. От причины, не от последствий, — Сэм сглотнул, предательски — пусть всего на миг — зажмурившись. Один не шелохнулся. — Ты оставлял его в живых всегда. Всегда, Оди... Генри. Я поверю во что угодно, но не в совпадение и не в жалость. Не в твоём случае.        Вздохнул ли Первый или усмехнулся? С ним никогда нельзя быть уверенным до конца. Единственное, что Оуэнс отметил наверняка — Генри отвернулся снова, как только синий лёд в его глазах медленно и верно пошёл трещинами.        Не стоило давить на него больше. Если не из инстинкта самосохранения, то хотя бы из уважения к личности, отнять которую у Первого не смогли ни двадцать лет взаперти — в лаборатории, — ни ещё семь после — в параллельном мире.        Тем более что Сэму и так всё стало безнадёжно понятно. — Оставайся здесь. — Простите, доктор? — Оставайся здесь, — говорить с Генри, улыбающимся безукоризненно чисто, было проще — всё равно что с относительно предсказуемым санитаром Крилом. В конце концов, он не убил его раньше и вряд ли убьёт теперь. — Я имею в виду... Он искал тебя всё это время. Ему все твердили, что это бессмысленно, опасно, что мы подвергаем риску стольких людей... Что ты бы вернулся сам, если бы хотел. Хотя бы когда Одиннадцать открыла проход.        Лицо Первого, повёрнутое в профиль, стало непроницаемым. — Это всё ведь... Тебе не нужно, — как бы ни храбрился, Оуэнса тревожно сверлило чувство, что он ходит по краю пропасти, и от падения его удерживает только Мартин — такой измождённый и слабый под одеялом. — Когда он очнётся... Он будет так рад увидеть тебя, Генри. Пусть даже... Монстром. — ... таким, каким ты стал. Так рад, — Сэм выдохнул, нервно сцепляя пальцы в замок на животе. — Я знаю, что тебе не всё равно. Не могу поверить, если совсем честно, но точно знаю. Было бы так, Мартин не пережил бы сегодняшний день. А если бы ты искал мести... Не дожил бы и до него. Но ты ведь не этого хотел.        Зная вспыльчивый характер Первого, так и не задушенный навязанной, выученной покорностью, Оуэнс ожидал всего, но в первую очередь — стянувшейся на горле невидимой петли, ни увидеть её, ни ослабить, ни вдохнуть. Однако Генри не двигался, похожий больше на статую, чем на призрака; у него даже ресницы не шелестели, как приклеенные. Если бы не еле слышное дыхание Мартина, впору было бы подумать, что Первый загнал их обоих в свою жуткую ловушку безвременья.        Он выпрямился резко — почти отпрыгнул от койки. — Я и прежде замечал за Вами, Сэм, некоторую... Склонность к сентиментальности, — холод сквозил в его улыбке, в каждом неровном вдохе, и одному Богу известно, билась ли под ним пустая насмешка или ярость. — Но не думал, что Вы вдобавок настолько глупы.        Исчезновение Первого, растворившегося в воздухе мгновенно и без следа, больше всего напоминало бегство.

***

       Его выбросило обратно на чердак в тот же миг — в скользкое хищное тело, тяжело подвисшее между полом и крышей в синеватых просветах. Мутные глаза обожгло солёным и едким: не иначе как на контрасте тьмы Изнанки и знойной Невады. Дёрнулись, взволнованные, лозы, но так и не выскользнули с чавканьем из-под лопаток: Генри ещё не велел им убираться.        Одиннадцать. Одиннадцать. Успокоиться. Сосредоточиться. Выкинуть из памяти безвольную руку в его ладонях — человеческих. Он и так потерял слишком много времени. Я придумала, как защитить Макс. Прямо отсюда.        Сэм Оуэнс, старый дурак. Будто он вот так просто променяет совершенный мир, с таким трудом возведённый, дело всей его жизни — на ожидание у Папиной постели.        Ни за что.        Не раньше, чем заберёт Макс Мэйфилд и откроет последнюю дверь.