Empty space

— Хён, мы ведь друзья? — спрашивает Чонгук, кусая губу изнутри. Ему по-прежнему не хватает смелости сказать, что он не хочет быть друзьями. Давно не хочет. — Конечно, — врёт Чимин. На душе почему-то так тоскливо. Он не уверен ни в чём, особенно в своих чувствах, но одно он знает твёрдо — они не друзья. Давно уже нет. Чонгук улыбается ответу, а внутри всё рвётся в клочья. Снова эта чёртова беспомощность. Снова этот грёбаный страх, сковывающий всё тело. Ему хочется завыть в голос, сорвать голосовые связки и сказать наконец то, что так давно сидит в нём, цветёт, как проклятый цветок под рёбрами, стоит ему увидеть улыбку Чимина, услышать его смех, заглянуть в эту манящую, завораживающую, магнетическую вселенную в его глазах… А сейчас цветок обрастает шипами, больно впиваясь ими в плоть. Чонгук — глупый мальчишка, влюбившийся так неосторожно в своего хёна. — Ты ведь приедешь летом? — спрашивает Чимин. Горло внезапно стягивает в тиски — хочется плакать. — Конечно, — врёт Чонгук. Улыбается так ярко и впервые так фальшиво…

***

Капли дождя застилают глаза, больно ударяются о щёки. Одежда насквозь промокла, прилипла к телу, но Чимину плевать. Он бежит что есть силы, опаздывает, задыхается, а слёзы льются ручьём, смешиваясь с пресными дорожками на лице. Он кусает пухлые губы, а кроссовки уже почти хлюпают. Аэропорт совсем близко, а времени так мало. Чимин не хотел прощаться, не хотел приходить провожать своего лучшего друга. Словно бы если он закроет глаза, то всё это обойдёт его стороной, случится, но не с ним, не взаправду. А сердце предательски ноет, болит и просит. Просит увидеть ещё хоть раз. Заглянуть в эту необъятную, искрящуюся сотнями ярких огоньков вселенную в глазах напротив, раствориться в чужой улыбке… запомнить её навсегда. Они дружат так долго, что кажется, вечность. А сейчас их вечность превращается в одно мгновение, которое вот-вот оборвётся, и Чимин не простит себе, если его упустит. Пусть больно, обидно, несправедливо, горько и внезапно… так одиноко. Он понятия не имеет, в какой момент всё изменилось. С каких пор Чонгук стал тем, от кого замирает дыхание и сердце отбивает неровный ритм? Это давно уже не та бескорыстная, тёплая, преданная и крепкая дружба, которая казалась прочнее стали. Вот только признать это оказалось так сложно…

***

Чонгук мнётся на месте, слушая бесконечный гул толпы в аэропорту. Та гудит, как пчелиный улей, раздражая всё больше. Он ждёт, но совсем не момента своей посадки на самолёт. Он ждёт Чимина. Надеется, что тот всё же придёт с ним попрощаться, но надежда с каждой секундой всё тает, а в груди всё сильнее сжимается сердце. Ему так хочется увидеть Чимина в последний раз. Чонгук знает, что это их последний: он не приедет на лето… Ни в этом году, ни в следующем. Он так решил. Наверное, это глупо. Правильнее было бы всё рассказать, попробовать открыться Чимину, ведь они дружат с детства, прошли через многое, стали друг другу буквально семьёй. Но Чонгук боится. Боится не быть отвергнутым, а испортить их отношения. Всё то, что их связывает. И да, он собственноручно всё обрывает, ставит в этой истории точку, где-то в глубине души надеясь, что когда-нибудь она вновь станет запятой; что он сможет забыть, переболеть, разлюбить и снова стать для Чимина другом, тем самым шестилетним мальчишкой, который помог ему спасти котёнка из ливнёвки. Чонгуку кажется, что это самый верный способ побороть свои неуместные чувства — прекратить общение, буквально перекрыть себе кислород и малейший доступ к Чимину, чтобы все старания не пошли прахом. Так правильно. Так должно быть правильно… Чонгук всё глядит в толпу, жадно проглатывая глазами каждый силуэт. Время идёт, поджимает, а ему хочется плакать. И сейчас он себя едва сдерживает, стирая рукавом толстовки сорвавшуюся слезу со щеки. Опускает козырёк бейсболки ниже, набрасывая сверху объёмный капюшон. Смотрит на часы, крепче сжимая в руке билет. В один конец. Сеул — Токио. Кусает губу до боли, сглатывая подступающий приступ истерики, вспоминая, как Чимин рассказывал, что в Токио есть Диснейленд, в котором он мечтает побывать. Как бы Чонгуку хотелось увидеть искреннюю, детскую, восторженную улыбку Чимина, когда бы они сходили туда вместе. Чонгуку бы очень хотелось стать частью этого момента, частью этого воспоминания. — Чонгук-и, нам пора, — говорит мама и крепче перехватывает ручку своей ручной клади, а Чонгуку хочется на маму накричать, сорваться и высказать ей всё, что он думает о ней, об отце, с которым та наконец развелась не так давно; высказать за все годы, когда она думала только о себе и продолжает это делать по сей день. А он никогда ей ничего не говорил, не рассказывал, как ему жилось всё детство среди истерик и скандалов, постоянной ругани, криков и стресса. И сейчас, когда ему нужно всего лишь ещё чуть-чуть времени, он готов впервые взорваться, разверзнув на маму давно бурлящий вулкан своих чувств и эмоций. — Сейчас, — отвечает рыком, резко обернувшись на неё и смеряя её уже совсем не детским взглядом, полосуя по живому глазами, будто лезвиями. А эти самые глаза наполнены такой болью, которую она никогда не замечала и так и не научилась… к сожалению. Чонгук оборачивается обратно, к плотной толпе, в которой наконец замечает тот самый, такой важный, долгожданный и необходимый ему, как воздух, силуэт. Чимин стоит посреди огромного помещения, мокрый, страшно запыхавшийся и непрерывно льющий слёзы, он то и дело кусает губы и слизывает с них солёную влагу. Ищет глазами Чонгука, надеясь, что опоздал не слишком сильно. И в какой-то момент, когда его случайно задевают снующие туда-сюда люди, он сталкивается со встречным взглядом напротив. Их разделяют десятки метров, но они оба смотрят друг на друга неотрывно, словно бы вокруг никого нет, только они двое. Вся толпа сливается в одну сплошную серую, безликую массу, и только они двое кажутся друг другу яркими пятнами. Потому что так и есть. Они яркое пятно в серой и унылой жизни друг друга; лучик пробивающегося сквозь плотные дождевые тучи солнца; крошечный кусочек тепла, в котором оба так отчаянно нуждаются. Так было всегда. Но так уже больше не будет… И внутри словно что-то умирает, отчаянно крича о помощи, но так и оставаясь беззвучным. Время будто замедляет свой ход, замирая. И в этой оглушающей, разрушающей «тишине» слышно только неровное биение сердца и тяжелое дыхание, срывающееся на хрипы. Секунды идут, время неумолимо от них ускользает, и Чимин больше не ждёт. Срывается с места, расталкивая толпу на своём пути, и добегает прямо до Чонгука. Не сбавляя скорости, врезается в него и обхватывает так крепко, словно сейчас упадёт с обрыва. И так и будет, как только Чонгук сядет на борт самолёта. Но сейчас у Чимина есть несколько минут, которые он не хочет тратить на что-то другое, а потому не выпускает Чонгука из рук. Обнимает так сильно, почти до боли, жадно впитывая чужой запах. Он уже знает, как сильно будет скучать. Чонгук еле стоит на ногах. Не потому, что Чимин буквально его обездвижил, а потому, что ломается изнутри заживо. Задыхается от боли и какой-то безысходности, собственной беспомощности и трусости, но обхватывает обеими руками Чимина в ответ. Они не слышат ничего, кроме прерывистого дыхания друг друга, гулкого биения сердец и тяжелых всхлипываний, которые невозможно остановить. Чонгуку ещё никогда в жизни не было так тяжело. И сейчас он абсолютно не уверен, что поступает правильно. Может, нужно было просто смириться? Привыкнуть к этим ненужным, непрошенным чувствам? Может, так было бы проще? Больно, но зато он рядом… Дерьмо. Но нет, не проще. Так нельзя и неправильно. И как любят говорить пресловутые романтики: «если любишь, надо отпустить». И Чонгук отпускает. С болью в сердце и неподъёмным камнем на душе. Потому что так надо. — Я буду скучать, Чонгук-а… — всхлипывая, бормочет Чимин куда-то Чонгуку в шею, скрытую капюшоном его толстовки. — Я тоже… даже не представляешь, насколько сильно… — хрипит в ответ Чонгук, крепче обнимая своего любимого хёна. — Прости, что тебе пришлось ждать меня. Мне… Я… я не хотел приходить, — признаётся честно Чимин, глотая очередные слёзы. — Не мог представить себе это прощание, не хотел прощаться, словно бы это навсегда, — на последних словах он ещё глубже зарывается лицом в плотную, но мягкую ткань на плече Чонгука, сжимая её в пальцах, будто пытается убедиться, что это реальность, что Чонгук реальный, перед ним, но вот-вот исчезнет из его жизни, ускользнёт из его объятий так же, как и ускользал каждый раз в его снах. — Хён… — Чонгук готов упасть на колени вместе с Чимином в обнимку, потому что ноги уже не держат, дрожат, как и всё внутри. И больше Чонгуку сказать нечего. Он не может заверить Чимина, дать ему правдивое обещание, что он вернётся; не хочет снова врать… А сказать то, что должен, что было бы правильно, слишком страшно. Настолько, что стягивает горло болезненным спазмом. И разжать руки оказывается ещё сложнее. Но приходится. Чонгук дрожащими пальцами сжимает мокрый свитер Чимина на плечах, комкает его, прижимая хёна ещё ближе в последний раз, а после порывисто отпускает, отступая на шаг назад, перехватывая обе руки Чимина своими. Гладит большими пальцами тыльную сторону его ладоней, смотрит в глаза, от вида которых хочется умереть, но никогда не видеть их больше в слезах. Ему пора уходить. Ему нужно. Он должен. — Прощай… — шёпотом говорит Чонгук, опуская взгляд, не в силах больше смотреть на Чимина. Сердце словно умирает, медленно и мучительно, оставляя на своём месте рваную рану. Он отпускает обе руки Чимина. Быстро поправляет бейсболку, натягивая козырёк ниже, пряча собственные горькие, обжигающие слёзы. И уходит, больше ни разу не обернувшись на Чимина, который так и стоит, будто брошенный щенок, весь продрогший, мокрый, с разбитым вдребезги сердцем и вырванным куском души. Чимин смотрит, как Чонгук отдаёт свой паспорт и билет на контроле, проходит досмотр. И по-хорошему Чимину бы уйти, не стоять вот так, потому что уже незачем. Но он не может сдвинуться с места. Чонгука и его мамы уже не видно, но Чимин словно бы ждёт, что это всё сейчас вмиг изменится; что Чонгук выбежит обратно, скажет, что не может и не хочет улетать. Но ничего не происходит. Его пару раз задевают прохожие, бормоча, что он мешается им на пути, но Чимин их и не слышит, только собственное, ноющее, больно пульсирующее сердце, которое бьётся всё тише, почти замирая. И уходит Чимин только тогда, когда видит на табло расписания рейсов, рядом с номером рейса Чонгука — «вылетел». Улетел… И будто забрал с собой всё — всё, что грело душу столько лет, что заставляло чувствовать себя счастливым. Чимин в один миг опустел, как наполненный сосуд, который по неосторожности разбили. И как себя склеить, он даже не представляет. И кажется, что вряд ли он когда-нибудь сможет это сделать. Чонгук сказал «прощай». У Чимина в тот момент картинка перед глазами словно лопнула, разлетевшись на множество мелких осколков. Но Чимин упрямо и наивно отказывается верить в то, что Чонгук попрощался с ним и правда навсегда. Он не мог. Он же обещал, что вернётся. Он ведь обещал…

***

И первое время кажется, что всё не так страшно, как могло казаться, потому что они переписываются. Каждый день на протяжении первой недели. На второй всё меняется. Разговоров меньше, переписки реже. У Чонгука в самом разгаре адаптация к новой стране, месту жительства, университету, в который он поступил на первый курс, языку. У Чимина своего рода — тоже… Адаптация к тотальной пустоте внутри и не только и отчаянные попытки в ней не задохнуться, не потеряться окончательно. В таком темпе проходит первый месяц. На втором общения становится ещё меньше. На третьем ещё. К четвёртому Чимину кажется, что он понемногу стал привыкать к этому разъедающему чувству внутри, словно оно было с ним всегда, как неотъемлемая часть его самого. Чонгук больше не пишет. Чимин тоже… Время теряет свой смысл, всю свою значимость, потому что Чимин уже не ждёт. Ничего. Ни сообщений, ни Чонгука. Но забыть его или вычеркнуть окончательно из своего сердца всё равно не получается. И Чимин пишет Чонгуку, регулярно. Вот только не в электронном виде, как раньше, а по старинке, на бумаге. Чимин не считал, сколько у него насобиралось таких писем, но верхний ящик его рабочего стола ими завален. И ни одно из них Чимин ни разу не отправил. Даже не пытался. И вот очередной такой вечер, когда Чимин пачкает бумагу своими мыслями, чувствами, которые не меняются: все письма об одном и том же. Словно бы у него задание от психолога по проработке своей травмы. Но беда в том, что не проходит, не работает, не лечится. А Чимин всё равно это делает. «Ты знаешь, я столько раз писал тебе письма и ни разу не осмелился отправить хоть одно. Мне столь многое хочется тебе рассказать, но больше всего сказать, что я страшно скучаю. Меня это пугает. Ведь моё «скучаю» изменилось, оно совсем другое, носит иной характер, смысл и чувства. Я скучаю, Чонгук. Я невыносимо по тебе тоскую. Мне так не хватает твоей улыбки, что порой мне кажется, что я задыхаюсь. Я никогда не замечал, насколько глубоко ты во мне сидишь, потому что ты всегда был рядом, а сейчас тебя нет и я вновь ощущаю себя тем одиноким восьмилетним мальчишкой, почти брошенным и принадлежащим самому себе. Прошло уже два года, а ты ни разу так и не приехал на лето, а ведь ты обещал. И я злюсь. Страшно-страшно злюсь, что ты солгал. Но я не лучше, ведь я тоже солгал тебе. Мы больше не друзья, Чонгук-и, и уже вряд ли когда-нибудь ими будем. Это письмо не дойдёт до тебя точно так же, как и все предыдущие, потому что я по-прежнему боюсь того, что чувствую; боюсь того, что начал понимать слишком поздно. Боюсь потерять тебя окончательно, но больше всего мне страшно признать то, что я давно уже потерял тебя. Иронично, правда? Зачем я продолжаю это писать? Не знаю. Мне нужно это сказать, потому что в противном случае я сойду с ума окончательно. И пусть это будет бумага, я отдам ей все свои чувства в надежде, что станет немного легче (не станет, но давай представим, ладно?). Мне жаль, что всё так вышло. Мне жаль, что я не смог сберечь нашу дружбу. Когда-то мы клялись дружить вечно, но и тут облажались. Чёрт. Обидно. Я надеюсь, у тебя там всё хорошо. Мне бы этого очень хотелось. Когда-нибудь, когда это отпустит, перестанет так болеть, я смогу вспомнить и с уверенностью сказать, что любил тебя. Любил больше, чем друга. Прости…

С любовью и невообразимой тоской, твой Чимин-хён.»

Чимин откладывает в сторону ручку, сворачивает аккуратно бумагу, не спеша, мягко поглаживая подушечками сгибы. Тормозит на мгновение, глядя на собственные пальцы: те слегка дрожат, но это лишь потому, что он силится не расплакаться снова. Вкладывает письмо в конверт, запечатывая его плотно, и бросает в верхний ящик стола к остальным, таким же запечатанным и не отправленным. Письма, которые никогда не дойдут до своего адресата; те, что хранят в себе его секрет. Он мог бы делать это в электронном виде, не складируя в ящике макулатуру, двадцать первый век на дворе, в конце-то концов. Но это совершенно другие ощущения, когда пишешь на бумаге от руки. В бездушных печатных, электронных буквах нет ничего, кроме чётких пиксельных границ; когда же на бумагу напрямую льются эмоции, они отражаются в каждом завитке, в каждой точке и запятой. Не даром психологи и графологи могут запросто определить эмоциональное состояние человека по его почерку, составить психологический портрет, описать характер, исходя из смысла и того, как это написано. Чимин совершенно не беспокоится о том, что кто-то его «разгадает»… Его письма никто никогда не увидит: ни психологи, ни графологи, ни Чонгук. Его послания продолжат пылиться в ящике до тех пор, пока Чимину это нужно. Когда-нибудь он сожжёт их все разом, вместе со своими непонятными, ненужными, неправильными и так и не озвученными чувствами. И ящик полнится ещё десятком писем, но всё реже и реже, пока в один прекрасный день, спустя ещё год, Чимин не запирает его на замок. Его собственный «ящик Пандоры». А ведь грозился сжечь всё когда-нибудь, но даже этого не смог. Хоть и искренне и наивно верит в то, что от тех чувств, что сокрыты в этих письмах, ничего не осталось. Они выжгли внутри дыру, которую Чимин отчаянно пытался чем-то заполнить все эти годы: иногда казалось, что получается, но, на самом деле, ни черта. Но его нынешняя профессия даёт Чимину возможность искусно делать вид, что получилось; что всё прекрасно и так, как и должно быть. Он — известная корейская модель, а держать лицо — его основная работа и наилучший навык, отточенный до идеала. Чимин настолько привык к этой маске, что даже когда у него подтверждается контракт с одним небезызвестным японским ювелирным брендом, съёмки для которого, конечно же, в Токио, он ведёт себя так, словно этот город для него ничего не значит. И по сути он и не значит: Чимин до этого ни разу не был ни в Токио, ни в Японии в целом. Словно подсознательно избегал даже малейшего шанса там оказаться. Но прошло уже десять лет. У Чимина слишком плотный график, чтобы отвлекаться на что-то другое, кроме работы. Но, по правде, Чимин себя в эти рамки загнал собственноручно уже очень давно, и выбраться из них теперь практически невозможно. А потому, кроме рабочих съёмок, в его планы не входит больше ничего, даже если когда-то — так давно, что, кажется, в прошлой жизни — Чимин мечтал побывать в Диснейленде в Токио. И вот когда он наконец здесь, на это нет ни желания, ни сил, ни времени. Трёхдневные съёмки для обложки глянцевого журнала, а после ещё несколько дней для съёмки брендового видеоролика. И с фотосессиями наконец покончено, а потому сегодня Чимин торопится на видеосъёмку. Он не опаздывает, но любит приезжать заранее, чтобы максимально избегать этой суматохи и беготни. Его менеджер уже на съёмочной площадке, общается с организаторами, операторами и непосредственно с режиссёром будущего видеоролика. Это не просто рекламная акция, а целая мини-история, крошечный фильм, рассказывающий весь концепт новой ювелирной линейки. И Чимин не в курсе, но именно режиссёр предложил Чимина в качестве модели, выдвинув его кандидатуру ещё до того, как встал об этом вопрос. И тот всем так понравился, что в дальнейшем рассмотрении других кандидатур и вариантов не появилось необходимости. Главный дизайнер буквально влюбился в Чимина, едва взглянув на его фото, а после просмотрел и всё портфолио, не в силах дождаться начала съёмок на пару с режиссёром. И вот второй стоит и обсуждает последние детали со всей командой, ожидая, когда модель будет полностью готова, чтобы приступить к съёмкам. Слышит, как всех оповещают о том, что Пак Чимин уже на съёмочной площадке, и, помедлив с пару секунд, разворачивается и идёт прямиком туда, останавливаясь рядом с оператором, а не у главных мониторов, откуда ему будет видна вся картина съёмки целиком и откуда он может руководить процессом, видя готовый кадр. Кто-то из стаффа обращается к нему, привлекая его внимание, которое целиком и полностью забрал на себя Чимин, до этого ни разу не поднявший глаза на съёмочную команду, сосредоточенный на стилисте, который привычно добавлял последние штрихи его образу. И в это самое мгновение Чимина словно пронизывает молния с головы до пят. На секунду ему кажется, что он ослышался. Но, подняв глаза, понимает, что нет. Он не верит ни своим ушам, ни глазам, бледнея в один миг. Сердце будто срывается с цепи, колотится в груди с такой силой, что, кажется, словно оно отчаянно хочет сбежать. Но прямо сейчас сбежать хочет сам Чимин. Это первое и мгновенное желание, панически возникшее в нём, когда он совершенно точно не ждал и не верил, что когда-нибудь снова встретит его. Словно призрака из прошлого. Чон Чонгука. Это кажется нереальным. Всё сейчас кажется абсурдным, какой-то шуткой, частью телевизионного шоу по розыгрышам со скрытыми камерами. Но все камеры, которые направлены сейчас на Чимина, не скрыты. Они прямо перед ним, и по-хорошему он должен сейчас отработать съёмку по договору, но он будто оглох. Персонал и оператор в их числе пытаются до него достучаться, уточняя уже дважды, готов ли он начать, но Чимин замер, словно словил кататонический ступор. И почему он так реагирует? Столько лет прошло, а он будто в одно мгновение превратился из тридцатилетнего мужчины в того маленького восьмилетнего мальчишку, который ревел посреди пустой улицы от беспомощности, слушая такой душераздирающий писк провалившегося в ливнёвку котёнка. Отчаянно раздирал руки в кровь, пытаясь протиснуть ладони сквозь металлические прутья, чтобы дотянуться до бедного животного. Вот только в тот день Чимин совершенно случайно встретил Чонгука, шестилетнего мальчугана, который бодро и с таким рвением кинулся ему помогать спасать этого несчастного котёнка. И в конце концов, крошечный, продрогший комочек шерсти был спасён на безграничную радость двум мальчишкам. Но сейчас вот у Чимина ощущение, что на этот раз Чонгук ему не поможет, никто никого не спасёт, а, наоборот, погубит. Погубит самого Чимина. Чонгук же снова возвращает всё своё внимание Чимину. Их взгляды наконец пересекаются, и на мгновение он ловит дежавю. Но сейчас всё иначе. Чувства другие, эмоции другие, ситуация другая. И в какой-то момент Чонгуку становится страшно. Страшно, что Чимин сейчас сорвётся и убежит. И нет, не потому что вся эта съёмка накроется медным тазом, а потому, что он снова потеряет его, как когда-то, десять лет назад, когда не хватило ни смелости, ни храбрости хотя бы просто признаться в своих чувствах. Да, Чонгуку понадобилось слишком много времени на попытку всё исправить. Такую кривую, но словно единственную. Потому что первые годы он отчаянно боролся со своими чувствами, хотел избавиться от них как можно скорее, рассчитывая, что сможет всё наладить, но быстро понял, что тщетно. Чувства никуда не делись, а стали медленно его подъедать изнутри. Это выматывало. Так сильно, что иногда казалось, что Чонгук не выдержит. Время шло дальше, жизнь продолжалась, но словно протекала мимо него. Он методично отучился в университете, получил своё режиссёрское образование, но забыть Чимина так и не смог. И по этой причине за все эти десять лет у него не было серьёзных отношений. Никаких, если быть точнее. Нет, он пытался. Много раз. Особенно усиленно тогда, когда старался выбросить Чимина из головы и из сердца, глупо старался заменить его кем-то другим. Но это оказалось ему неподвластно, а потому максимум, которым он ограничился, — это разовые перепихоны на одну ночь. Чонгук понял, что девушки в сексуальном плане его не интересуют абсолютно никак ещё в университете. В школе он об этом не задумывался, потому что был целиком и полностью поглощён Чимином и своими чувствами к нему, которые сперва отрицал, а после тщательно скрывал. А каждого парня, с которым случался спонтанный секс, Чонгук неизбежно сравнивал с Чимином, словно бы это какая-то неподконтрольная функция его мозга. Хоть и понимал, что это бессмысленно, глупо, неправильно и несправедливо по отношению к другим, но ничего с собой поделать не мог. Он оказался неизлечимо болен одним-единственным человеком. За которым, к слову, наблюдал долгие годы, как только впервые увидел Чимина на обложке модного журнала, после чего стал будто его фанатом. Все социальные сети штудировались Чонгуком ежедневно. Он даже включал редкие стримы Чимина — тот проводил их ночами, когда не мог уснуть. А вместе с ним не спал и Чонгук, заливаясь каждый раз алкоголем, потому что с каждым разом становилось всё невыносимее. Чимин так изменился, повзрослел, стал ещё красивее. Чонгуку руки ломило написать ему как на стриме, так и просто, хотя Чонгук даже не был уверен, что у Чимина сохранился его прежний номер телефона. Вряд ли, конечно же. Но Чонгук знал, что в потоке комментариев на стримах его сообщение затеряется, так и оставшись незамеченным. А писать в личку… Чонгук облажался. Очень, очень сильно. Он знал, что у него попросту нет права писать Чимину, вот так внезапно врываться в его жизнь обратно и требовать или рассчитывать на его внимание. Ошибки совершать всегда легко. Сложнее всего их исправить. Но сейчас… Когда к Чонгуку поступило предложение о съёмке видеоролика для этого ювелирного бренда, он даже не думал, что в итоге моделью для него окажется именно Чимин. Но когда он понял, что на эту роль ещё никого не выбрали, первым в сознании возник именно Чимин. И Чонгук не стал этому противиться и отбрасывать этот вариант, сразу же предложив его кандидатуру. И не только потому, что Чонгук вдруг понял, что это его единственный шанс что-то исправить, а и потому, что Чимин действительно идеально подходит на эту роль. Чонгук не уверен, что такой шанс ему предоставит сам Чимин. Что тот подпустит его к себе спустя столько лет. Но Чонгук не простит себя, если не попытается. Лучше поздно, чем никогда. И после этого немого, кажется, бесконечного зрительного контакта, который, на самом деле, длился не дольше пятнадцати секунд, Чимин наконец отмирает. Сердце продолжает колотиться, но ошибки быть не может. Это действительно Чон Чонгук. Он изменился с последней их встречи в аэропорту, когда улетал, но Чимин эти глаза, которые словно две необъятные вселенные, ни с чем никогда не спутает. Таких просто больше не существует. И всё, что Чимин так упорно трамбовал и прятал внутри столько лет, убеждая себя, что ничего не осталось, рвётся наружу с удвоенной силой. Словно все те чувства наконец нашли своего истинного, подлинного хозяина, кому принадлежали и предназначались всё это время, а теперь стремятся к нему, как две половинки одного магнита, притягивающиеся друг к другу противоположными полюсами. Чимин даже не представлял, что почву из-под ног у него выбить оказалось так легко и просто. Но он, в конце концов, профессионал, а потому поспешно отворачивается от Чонгука, хоть и понятия не имеет, как им избежать в дальнейшем зрительного контакта, когда тот оказался режиссёром этого чёртового рекламного ролика. Ну просто насмешка судьбы какая-то. Ладно. Чимин делает глубокий вдох и протяжный, медленный выдох, пытаясь унять своё сердце, которое грохочет в ушах. Ему кажется, он ощущает какую-то слабость во всех конечностях, но нет, не хватало ему ещё сознание тут потерять. И если для всех остальных это будет совершенно неожиданно, то вот Чонгук может с лёгкостью догадаться, что причина в нём. Или просто Чимин себя накручивает. Не суть. Нельзя! Категорически. Он сжимает и разжимает пару раз кулаки, встряхивая обеими кистями после, пытаясь согнать напряжение. Выходит, мягко говоря, дерьмово. Но всё лучше, чем обливаться потом от нервов в разгар съёмочного процесса. Чимину надо просто мысленно переключиться. Попытаться абстрагироваться и обезличить Чонгука. Проще сказать, чем сделать, но выбора у Чимина нет от слова «совсем». И Чимин действительно поистине профессионал, чем не перестаёт восхищаться как главный дизайнер, который почти пищит от каждого удачного кадра, так и вся съёмочная команда, когда Чимин, словно какой-то терминатор, переключается и отрабатывает весь запланированный на этот день материал как на духу. Без значительных заминок, пересъёмок и неудачных кадров. Съёмочный павильон огромный, и у Чимина три сменные локации, в каждой из которых ему меняют его образ. И за всё это время Чонгук ни разу к нему не подходит, не пытается начать разговор, даже элементарно поздороваться, потому что хорошо понимает, что это может сбить весь рабочий процесс: совершенно неизвестно, чем именно закончится их разговор. Десять лет немаленький срок. За это время Чимин мог как забыть Чонгука на хрен, так и возненавидеть его до мозга костей, тая обиду все эти годы. И Чонгук готов к любому из этих вариантов. А потому он также отрабатывает весь процесс, отсняв нужный материал. Все довольны. На площадке слышны аплодисменты и довольные выкрики «снято!». Все очень устали, а у Чонгука и вовсе внутри всё, будто желе, дрожит. Он волнуется. Нет, он чертовски нервничает. Но тем не менее всё равно идёт к гримёрке Чимина, буквально караулит у двери, не рискуя стучаться и напрашиваться прямо туда, не зная, переоделся ли Чимин уже. И когда из гримёрки выходит менеджер Чимина, Чонгук осторожно уточняет у него, может ли он пообщаться с Чимином. Менеджер сперва теряется на пару секунд, готовый было уже идти к машине, которая должна отвезти его и Чимина в их отель, но, услышав просьбу Чонгука, заглядывает обратно к Чимину. — Чимин, — обращается к нему менеджер, не входя в гримёрку, стоя буквально в дверях, придерживая ту рукой, не распахивая полностью. — Тут режиссёр хочет с тобой поговорить. Ты как? Я могу сказать, что ты устал, — менеджер говорит не слишком громко, чтобы его не слышал Чонгук, но достаточно, чтобы услышал Чимин. И Чимин понимал, что разговора с Чонгуком не избежать. Его бы скорее больше поразило, если бы Чонгук не попросил о разговоре, проигнорировав вообще сам факт их встречи спустя столько лет, словно ничего не произошло и они друг другу абсолютно чужие, незнакомые люди. Но Чимин знает, что не готов к этому разговору, хоть, признаться честно, множество раз крутил себе его в голове, проигрывал, как кадры из фильма, представляя, что скажет сам; что скажет ему Чонгук. Но когда это всё становится явью, приходит какая-то сумасшедшая растерянность. Мысли мечутся в голове, словно дикие. Чимин тяжело и почти больно сглатывает, потому что горло начинает стягивать узлом на нервах. Но в итоге он только кивает, соглашаясь. — Если хочешь, можешь меня не ждать, а ехать сразу в отель. Я сам доберусь, или пришли за мной обратно машину. Я не знаю, насколько может затянуться этот разговор. Чимин говорит спокойно, не понижая тона: ему всё равно, услышит ли его Чонгук, стоящий за дверью, или нет. — Всё в порядке? Мне стоит волноваться? — настороженно спрашивает менеджер. Ему это всё не очень нравится. Особенно такая загадочность. — Я скажу твоему бодигарду, чтобы никуда не уходил и ждал тебя тут у двери. Это не обсуждается! — твёрдо заявляет менеджер. — Хорошо, — соглашается Чимин. — Но в этом нет такой необходимости. Всё будет хорошо. Как оказалось, этот режиссёр мой давний знакомый, — говорит Чимин, которому самому слух режет это «давний знакомый». Он вообще понятия не имеет, в каком они с Чонгуком теперь статусе друг для друга. Почему-то хочется плакать… — Ладно, — неуверенно соглашается менеджер и в итоге выходит из комнаты, говоря стоящему в паре шагов от него Чонгуку, что тот может войти. Окидывает Чонгука колючим, оценивающим взглядом с ног до головы, но больше ничего не говорит, не угрожает и не предупреждает, что тут охрана и лучше Чонгуку вести себя прилично. Менеджер Чимина привык к разным выходкам, вплоть до домогательств, поэтому всегда настороженно относится к тем, кто жаждет побеседовать с Чимином тет-а-тет. Но раз уж Чимин заверил, что они с Чонгуком знакомы, так и быть. Но охрану всё же приставляет к гримёрке, стоит Чонгуку наконец скрыться за её дверью. И тот мнётся при входе, не рискуя проходить в комнату глубже. Смотрит на сидящего в кресле у зеркала Чимина. Боже, кажется, Чонгук даже не продумал, как начать этот разговор. С банального «привет, давно не виделись»? Блять, конечно давно. Десять ебучих лет. Чонгук чувствует себя деградирующим идиотом. — Ты прекрасно выглядишь, — в итоге Чонгук выбирает комплимент. Но не для того, чтобы умаслить Чимина, а просто констатирует всем известный факт, не в состоянии это проигнорировать. Чимин же на это только хмыкает. Чонгук ведь не ради этого припёрся к нему в гримёрку, увидев впервые за столько лет? — Ты тоже, — отвечает Чимин тем же. И это не ответная лесть или элементарная вежливость. — Хочется сказать «ты так повзрослел», но десять лет говорят сами за себя, — со смешком произносит Чимин, вставая с кресла и поворачиваясь наконец к Чонгуку лицом. Он опирается поясницей о трюмо. Хочет скрестить руки на груди, приняв закрытую и отталкивающую позу больше на автомате, но в итоге только опирается обеими руками о край стола, скрестив вместо рук ноги в щиколотках. Он не намерен язвить, огрызаться, ругаться или выяснять отношения, предъявляя Чонгуку какие-то претензии. Они уже давно не дети. Да и по факту, никто никому ничего не должен и не должен был никогда. Слишком много времени прошло. — Не думал, что это окажется так сложно, — говорит Чонгук, имея в виду этот разговор, оттягивая ворот своей чёрной водолазки. У него даже пересыхает во рту. Ей-Богу, как мальчишка. — Я правда не знаю, с чего начать, но я действительно рад тебя видеть. И Чонгук не собирается врать, что это такая неожиданная, но приятная случайность, или сходу вываливать Чимину, что, вообще-то, он планировал увидеться, рассчитывал на это, раз уж много лет следил за жизнью Чимина во всевозможных соцсетях; что это благодаря Чонгуку Чимин сейчас здесь. Это откровение будет выглядеть как минимум странно. — Смотря чего ты хочешь от этого разговора, — прерывает чужие муки Чимин, говоря ровно, насколько у него получается держать свои эмоции в узде. Хочется казаться спокойным и равнодушным, но у Чимина всегда плохо получалось скрывать свои эмоции перед Чонгуком. Но раньше в этом и необходимости не было. — Чонгук, прошло десять лет, мы уже давно не дети. Нет нужды так сильно напрягаться, — словно бы беззаботно бросает Чимин, отталкиваясь от столешницы. — Я тоже рад тебя видеть. — И тут Чимин даже не лукавит, хоть и оказался в полнейшей растерянности от этой встречи, застигнутый буквально врасплох. — И я впечатлён, что ты исполнил свою мечту и стал режиссёром и что у тебя всё хорошо сложилось. Я действительно рад за тебя, — тянет улыбку. Поправляет рукава лонгслива, опуская их вниз, натягивая на самые пальцы. Чимин не может стоять на месте без дела и просто смотреть на Чонгука, который никак слов подобрать не может, а ведь пытается — это видно. — Да… десять лет… — повторяет за Чимином Чонгук с такой горечью в голосе, словно ещё мгновение и ударится в слёзы. Так отвратительно, как сейчас, Чонгук себя ещё никогда не чувствовал. Не считая того раза, когда душа рвалась на куски, отчаянно желая остаться с Чимином рядом. — Слушай… — внезапно начинает снова. — Раз уж мы встретились… — Чонгук, конечно же, не намерен прямо сейчас бросать все карты на стол, но он чувствует, что другого шанса у него не будет. — Сколько ты ещё будешь в Токио? Когда у тебя самолёт? — спрашивает осторожно, заглядывая в чужие глаза будто с мольбой. Забавно вышло, что Чимин оказался здесь, в Токио, именно в этот период своей жизни, но это даёт Чонгуку шанс воплотить кое-что важное. Для них обоих. — Послезавтра, — спокойно и ровно отвечает Чимин, хоть и не скажет, что ожидал этого вопроса. Он не может разобраться в том, что именно сейчас чувствует. Прошло столько лет, его чувства менялись с одних на другие, пока не залегли где-то так глубоко, что Чимин правда верил, что их больше нет. Даже наивно радовался этому. Чимин давно уже не злится на Чонгука, что тот однажды просто взял и исчез из его жизни, хотя обещал совсем обратное. Но увидеть его оказалось больнее, чем он мог предположить. Все позабытые чувства всколыхнулись в одно мгновение, поднимаясь со дна, стоило Чимину увидеть Чонгука, его глаза… И вся трудность заключается в том, чтобы вовремя затолкать их обратно. Загнать снова в ларец, запереть и выбросить от него ключ. — У тебя есть планы на завтра? — по-прежнему осторожно спрашивает Чонгук, словно подбирается к дикому, неприрученному, загнанному в угол животному шаг за шагом. Он прекрасно помнит, какой завтра день, и, естественно, у Чимина могут быть на него планы, в которые Чонгук уже давным-давно не входит. А правильнее сказать, не имеет права в них в входить. Чимин хмыкает, понимая, о чём Чонгук спрашивает, к чему всё ведёт. Чимин не может сказать, что поражен тем, что Чонгук всё ещё помнит. В этом весь Чонгук, и Чимина радует, что есть вещи, которые не меняются, не изменились и, очевидно, не изменятся никогда. Чимин снова улыбается, но вот в этой улыбке нет ничего, кроме едва прикрытой горечи и… тоски. Конечно, это всё слишком спонтанно, учитывая, что они увиделись впервые за долгое время, но… — Нет, — коротко отвечает Чимин. И он не врёт. Он уже много лет не празднует собственный день рождения, потому что он никогда и не любил его. И только Чонгук придавал этому дню особую значимость, всегда радостно восклицая, что его любимый хён стал старше и ещё красивее. Всегда устраивал ему праздничные сюрпризы и яркие поздравления, считая этот день действительно важным, потому что он подарил Чонгуку такого друга. И только благодаря Чонгуку Чимин правда чувствовал свою значимость, нужность, важность и ценность. Чонгук всегда умел читать Чимина, даже если тот упорно старался всё скрывать, маскировать. И даже спустя столько лет Чонгук всё ещё не утратил эту способность, или, быть может, Чимин только перед Чонгуком не умеет скрывать свои чувства? А потому отрицательный ответ не становится для Чонгука открытием, скорее подтверждением. — Тогда скажи мне, где ты остановился, я заеду за тобой. Ты не против? — собрав всю храбрость в кулак, наконец, спрашивает Чонгук. Конечно, если Чимин ему откажет, настаивать или сталкерить, выслеживая его, Чонгук не будет. Но попытается добиться ещё одной встречи любым из доступных, морально допустимых способов. Чимин всё смотрит на Чонгука, удивляясь тому, что даже по прошествии лет он ведёт себя, как и раньше: что-то планирует, придумывает, не спрашивает, а просто либо ставит перед фактом, либо устраивает сюрпризы, так и не объяснив ничего. Совсем не изменился. Не считая внешности, конечно же. Пирсинг, значительно нарощенная мышечная масса. Всё это делает Чонгука ещё более неотразимым, чем тот был раньше. У Чимина от осознания мурашки по коже. Тот уже не восемнадцатилетний мальчишка, которого Чимин провожал тогда весь в слезах и соплях в аэропорту. И если отбросить всё то, что так противно и мерзко скребётся внутри, поднимаясь из глубин, словно восставший из мёртвых карабкается из-под земли наверх, то Чимин ощущает какую-то… гордость? Восхищение определённо. — В этом ты ни капли не изменился, — с улыбкой говорит Чимин, понимая, что Чонгук хочет, как и раньше, отметить его день рождения. И будь это не Чонгук, Чимин бы отказал. Хоть и должен был бы отказать даже Чонгуку. Особенно сейчас, когда прошло столько лет, и как бы Чимин это ни отрицал, но обида в нём всё равно присутствует и никуда не делась, а Чонгук, как ни в чём не бывало, вновь врывается в его жизнь, переворачивает всё внутри, возрождает то, что, казалось, уже давно погибло, обросло сорняками и покрылось тысячелетним мхом. — Хорошо. Не против, — в итоге отвечает Чимин, не веря сам себе. Стоило ведь отказать. Вежливо объясниться, сказав, что как раньше уже, к сожалению, ничего не будет. Особенно вот так, с бухты-барахты. Но Чимин словно не слышит вопли собственного разума, подчиняясь тому, что томилось внутри так долго. Чонгук мысленно выдыхает, он не надеялся на положительный ответ, но страшно хотел, чтобы Чимин в итоге согласился, позволил ему попробовать всё исправить, даже если открыто о своих намерениях Чонгук никак не заявил. Со стороны Чимина это может быть чем-то вроде доброго жеста в знак памяти об их дружбе, не более. И, если честно, Чонгук думал, что Чимин пошлёт его на хер, едва ли не сразу же, как увидит на пороге своей гримёрки. Но тот, очевидно, держится из последних сил: Чонгук бы сам себя послал куда подальше, а ещё бы смачно врезал, сходу, как только увидел ещё там, на съёмочной площадке. Но у Чимина выдержки всегда было куда больше, чем у Чонгука. Что всегда Чонгука в его хёне восхищало. — Отлично, — воодушевляясь, говорит Чонгук, но не рискует слишком открыто показывать свою радость, чтобы Чимина не спугнуть. — Могу я подвезти тебя? Прости, я слышал, что ты отпустил своего менеджера… — снова как-то неловко мнётся Чонгук. И к отказу он тоже готов. Чимин не обязан соглашаться. Чонгуку хватит и того, что тот не отказал во встрече, особенно в такой важный день. — Я тут не один, — намекает на ждущего за дверью телохранителя Чимин. — И уверен, мой менеджер уже выслал за мной машину обратно. Но спасибо за предложение, — мягко улыбается Чимин, отказывая. И почему-то ему становится как-то неловко за этот отказ, потому что он знает, что мог спокойно написать менеджеру, что доберётся сам, а бодигарда отпустить, заверив, что всё в порядке и в его защите нет необходимости. Но Чимин хорошо понимает, что попросту не вывезет этого. Не сейчас. У него столько мыслей в голове, а внутри буквально водоворот из всех чувств и эмоций. Он уже согласился на встречу, поддавшись порыву, не опираясь на здравый смысл. Но прямо сейчас ему нужно немного времени, как бы абсурдно это ни звучало, учитывая, сколько уже этого времени прошло. Нужно всё переварить, осмыслить, принять ту истину, где они с Чонгуком всё-таки встретились, когда Чимин в это уже не верил и даже не рассчитывал на это. И Чонгук не расстраивается, спокойно принимая ожидаемый отказ. Слабо улыбается. — Наверное, мне стоит уже уйти, но я почему-то не могу… — внезапно признаётся Чонгук. — Я действительно очень рад тебя видеть, Чимин-а… — смотрит прямо в глаза. И руки жжёт от желания подойти ближе и обнять. Чимин же молчит. Ничего не говорит, никак не отвечает, потому что внезапно снова подкатывает ком к горлу. Чёртов Чон Чонгук. Чимин уже слишком давно не чувствовал такой острой необходимости набухаться. Чем и планирует заняться в ближайшее время. И эту неловкую паузу, в которой повисла давящая тишина на мгновение, прерывает стук в дверь гримёрки. — Господин Пак, у Вас всё хорошо? — громко интересуется бодигард Чимина. — За Вами уже прибыла машина. Менеджер Ким настоял, чтобы я Вас сопроводил до отеля, — басит мужчина, ожидая ответа или того, что Чимин выйдет из гримёрки наконец. — Д-да, — с какой-то заминкой отвечает Чимин, словно выдернутый резко из какого-то омута. Чимин начинает суетиться, крутится вокруг себя в растерянности, ища свою сумку. Он уже давно успел переодеться, только макияж для съёмок не стал смывать, потому что долго и геморно: лучше он сделает это в номере отеля, со всеми своими привычными средствами по уходу. — Я могу тебя проводить до машины? — вдруг спрашивает Чонгук, когда Чимин находит сумку и хватает её. — Эм… — теряется на пару секунд Чимин, застывая на месте. — Да, думаю, можешь, — как-то смешливо отвечает Чимин. В вопросе нет ничего такого, но Чимину почему-то хочется рассмеяться. И это нервное, он это знает. А потому прикусывает губу изнутри, чтобы не заржать, как идиот, без причины. И эти минуты, пока они втроём идут к служебному выходу из здания, где на заднем дворе уже ждёт Чимина привычный чёрный автомобиль, кажутся вечностью. Для Чимина так точно. И это так неловко, потому что они все молчат. И вряд ли это по причине того, что рядом с Чонгуком и Чимином, чуть позади, идёт третий лишний, в присутствии которого вести личные разговоры не очень-то хочется, хотя в рабочие обязанности бодигарда входит не развешивать уши. Но на самом деле, как бы парадоксально это ни было, Чимину с Чонгуком просто нечего сказать друг другу. Вот в данную минуту точно. Заводить какую-то непринуждённую беседу ни о чём сейчас будет максимально нелепо, потому что между ними слишком ощутимый барьер в десяток лет, чтобы общаться так, словно они никогда и не расставались. Приблизившись к машине, телохранитель Чимина сразу же открывает ему пассажирскую заднюю дверь, приглашая сесть. Тот мнётся, не торопясь сразу скрываться в салоне, а как-то неловко поворачивается к Чонгуку. Смотрит прямо в глаза, не зная, что сказать, как попрощаться. Кажется, это всегда будет даваться Чимину сложно, сколько бы ни прошло лет, сколько бы они с Чонгуком ни не виделись. — Оставь мне свой номер, пожалуйста, — Чонгук протягивает свой телефон Чимину. Всё, о чём они говорили, был не пустой трёп, и Чонгук намерен завтра позвонить Чимину или написать, чтобы уточнить адрес его отеля. Чонгук настроен совершенно серьёзно. Чимин также вспоминает о том, что согласился на встречу и на то, что Чонгук должен завтра за ним заехать. Он берёт чужой телефон как-то заторможенно, и их пальцы неизбежно соприкасаются. Первый физический контакт за столько лет, который у Чимина проходится едва не электрическим импульсом по всему телу, пуская вдоль позвоночника мурашки. Он почти вздрогнул. И, бросив быстрый взгляд на Чонгука, словно проверяя и его реакцию, Чимин опускает глаза в экран и быстро вбивает свой номер, никак не подписывает себя, оставляя это за Чонгуком. Чонгук же смотрит на то, как Чимин вбивает каждую цифру, с замиранием сердца. И даже не представляет, как удержался от того, чтобы не перехватить пальцы Чимина и не дёрнуть того за них на себя, чтобы наконец обнять. Ему так катастрофически мало этого секундного момента, мимолётного прикосновения. И, получив назад свой телефон, Чонгук сжимает его едва не до хруста. Но ломать телефон сейчас на эмоциях нельзя. Там для него сохранена жизненно важная информация, которую он не может потерять. Он смотрит на Чимина, который смотрит на него в ответ и также молчит. Не прощается, не сбегает, как мог бы. Просто смотрит. — До завтра? — первым нарушает затянувшуюся паузу Чонгук, когда водитель деликатно сообщает, что нужно ехать, потому что пропуск на эту парковку ограничен по времени. Чонгук будто уточняет, переспрашивая, не передумал ли Чимин за эти недолгие минуты. — До завтра, — подтверждает Чимин. Снова коротко Чонгуку улыбается и ныряет в салон машины. Следом за ним садится и его бодигард. Стёкла в машине тонированные, и Чонгук не видит, смотрит ли в этот момент на него Чимин или нет. А Чимин смотрит. Не может не смотреть. Чонгук стоит на улице ещё какое-то время, провожая взглядом машину Чимина, пока та не скрывается за поворотом. Крепче сжимает в руке телефон, пряча его после в карман джинсов. Всё вышло как-то скомканно. Вся эта встреча вышла не такой, какой себе её много раз представлял Чонгук. И это злит и раздражает, но всё вышло, как вышло. Видеть Чимина по ту сторону экрана, когда он даже не подозревает, что Чонгук за ним наблюдает, — это одно. А встретиться впервые за десять лет лицом к лицу… Чёрт! Чонгук возвращается обратно в здание, но не торопится обратно на съёмочную площадку, чтобы пересмотреть ещё раз отснятый материал. Тормозит в том же широком коридоре, по которому они шли с Чимином молча. Прислоняется лопатками к бетонной стене и запускает обе ладони в волосы, сжимая их и ероша после. Его всего трясет, хочется разрыдаться, как мальчишке. К нему словно вернулась вся та беспомощность и тот страх, который всё сломал ещё много лет назад. Накатывает разом, как лавина. Но Чонгуку больше не восемнадцать. Он не совершит больше тех же ошибок. И даже если Чимин не примет его, как бы того хотелось Чонгуку, он больше не сбежит. Останется рядом, хотя бы как друг. Былой дружбы не вернёшь, но можно построить новую. Чонгук к этому готов. Потому что за столько лет понял только одно: что лучше он будет страдать от безответных чувств, чем страдать от отсутствия Чимина в его жизни в целом. Многие люди продолжают вот так любить одного человека всю свою жизнь. И, похоже, Чонгук теперь тоже входит в их число.

***

Чимин входит в свой номер, закрыв за собой дверь и прижавшись к ней спиной. Спускает с плеча сумку и швыряет куда-то вглубь номера. Упирается затылком в деревянный массив и закрывает глаза, крепко их зажмуривая. Глубоко вдыхает, а после протяжно выдыхает. Но без толку. Сердце всё равно колотится, как сумасшедшее. У Чимина до сих пор ком в горле. Он не мог позволить себе разреветься прямо в машине, при водителе и охране. Ему не нужны лишние вопросы и внимание к нему и Чонгуку. Если менеджер узнает, что он плакал, всю душу из него вытрясет, чтобы понять, кто такой этот режиссёр Чон Чонгук, что его с Чимином связывает и может ли это давнее знакомство повлечь за собой какие-либо проблемы как рабочего, так и личного характера. Им только сталкерства не хватало. И без того больных фанатов достаточно. Чимин резко отлипает от двери, распахнув уже начавшие краснеть и наливаться влагой глаза. Гулко шагает по номеру, направляясь прямиком к кофейному столику у большого и с виду комфортного дивана, где уже стоит бутылка дорогого шампанского в ведре со льдом, как комплимент от отеля, и два бокала рядом. Чимин достаёт бутылку, протирает её хлопковой салфеткой, до этого аккуратно сложенной и лежащей рядом. Откупоривает пробку, которая с чуть приглушенным хлопком грозится сорваться куда-то к потолку, но Чимин успевает её перехватить, зажав пальцами. Смотрит на сиротливо ждущие на столике два бокала. Всё по классике, по правилам этикета, но Чимин только хмыкает такой иронии. При всей его известности и востребованности, как модели, Чимин настолько одинок, что порой хочется взвыть. И нет, конечно же, у него есть друзья в модельном бизнесе, но это всё не те люди, кого Чимин мог бы поистине назвать близкими, кому мог бы с лёгкостью вывернуть всю душу, не боясь того, что её ему могут запросто ранить. Вновь хмыкнув, Чимин прикладывается к горлышку сразу губами, забивая на чёртовы бокалы. Ему бы набухаться, желательно в слюни. Но вот с одной бутылкой он этого не добьётся. А потому звонит сразу же на ресепшн, заказывая в номер чего покрепче: бутылку виски, к примеру, и лёд. Тот, что в ведре из-под шампанского, не пригоден для употребления, да и наполовину растаял уже. Чимин вешает трубку и снова присасывается к бутылке. Шампанское бьёт пузырьками в нос, залпом много не выпьешь, и Чимин чуть шипит, встряхивая головой, а после и стирая тыльной стороной ладони потёкшую каплю с подбородка. Он падает на тот самый диван, кажущийся таким удобным. Тонет в мягких подушках и запрокидывает голову назад, на спинку. Смотрит в потолок на собственное отражение в зеркальной люстре над ним. Кажется себе пиздецки жалким сейчас, и не только видя своё искаженное отражение. Всё это время, все эти ёбаные годы он думал, что сильный, что справился, пережил, переболел, но… Стоило Чонгуку вновь появиться в его жизни, как Чимин осознал собственную безнадёжность. Чонгук — его неизлечимая болезнь. А сейчас у Чимина случился непредвиденный рецидив. Чимин бухает весь вечер, планируя продолжать так и всю ночь, пока не убьёт эту чертову бутылку виски и свою печень. И так забавно, что за все это время, будучи на грани истерики, Чимин так ни разу и не расплакался. До этого момента. На часах ровно нули, а в кармане Чимина вибрирует телефон. Он заторможенно соображает. Но почувствовав вибрацию снова, опускает руку на бедро, спуская одну ногу с сиденья дивана, чтобы иметь возможность залезть в карман джинсов и достать этот грёбаный телефон. Он так и не переоделся с момента, как вернулся в номер со съёмок. Не смыл этот чёртов макияж. Он просто методично набухивается. В номере полумрак, горит только торшер, стоящий недалеко от дивана, ближе к панорамному окну, слабо освещая просторную комнату. Окна не зашторены, а потому с улицы тоже падает слабое освещение из отблесков ярких неоновых вывесок города. Но тем не менее Чимин всё равно морщится от яркости экрана, снимая телефон с блокировки. Два сообщения от неизвестного номера. Обычно Чимин с большой осторожностью читает подобные сообщения, получая их не так чтобы часто, но обычно, когда до такого доходит, ему приходится менять номер телефона, потому что, очевидно, кто-то слил или продал его личный номер очередным сталкерам. Но сейчас определённо не тот случай, потому что в превью одного из сообщений Чимин видит текст и на мгновение замирает, таращась в то и дело расплывающиеся буквы. Открывает полноценно сообщение, когда его перекидывает в чат с неизвестным абонентом. «С днём рождения, Мин-а» — читает Чимин, хорошо понимая, от кого это поздравление. Так его называл только Чонгук. И после Чимин не позволял так сокращать своё имя больше никому. Не сказать, что многие уж больно рвались, но тем, кто пытался, была всегда грубо прочерчена граница, за которую нельзя переступать. Может, по этой причине Чимин так и не смог ни с кем сблизиться, подружиться так, чтобы крепко и надолго. Он сам возвёл вокруг себя стены, не позволяя никому подойти ближе. И следующее сообщение вконец срывает последние клапаны, отчего щёки Чимина начинает заливать слезами. «Прости меня…» — текст плывёт уродливым пятном перед глазами. Но сдерживать себя уже не получается. Чимин сжимает в руке телефон и ревёт, едва не подвывая от накатывающей истерики. Он ничего не отвечает, опускает телефон на диван рядом. Подтягивает вторую ногу обратно, поджимая колени к груди, упираясь босыми стопами в мягкость сиденья. Обхватывает свои ноги руками, обнимая, и утыкается лбом в колени, начиная плакать почти навзрыд. Как долго он держал это в себе, что сейчас оно так больно рвётся наружу, раздирая всё внутри в мясо? Чимин не помнит, как уснул прямо на этом диване, попросту отключившись. Не столько от всего выпитого алкоголя — бутылку виски, к слову, он так и не допил, — сколько от эмоционального истощения. Ощущение, что он выплакал все слёзы, обрушившиеся на него, словно цунами. Просыпается Чимин где-то к полудню. Диван удобный, но спина и шея всё равно затекли. А ещё Чимин даже не переоделся со вчера. Он прокручивается на диване, неохотно открывает один глаз, морщась от яркого дневного света, освещающего его номер. Чимин недовольно мычит, утыкаясь лицом снова в мягкое сиденье дивана. Во сне он разбросал все диванные подушки, которые ему, очевидно, мешали. И, на самом деле, Чимин даже не испытывает страшного похмелья, к которому морально готовился ещё вчера. Голова только гудит, но не раскалывается, как могла бы. И сильно хочется пить. Чимин нехотя подбирает под себя ноги, лёжа на животе, и начинает потихоньку подниматься, распрямляя спину и уже садясь на диване. Не перестаёт морщится от яркого света, бьющего из окна. Растирает лицо руками, а после всё же встаёт на ноги. Те слегка ватные, но всё не так плохо, как могло бы быть. Это радует, несомненно. Чимину не хочется обниматься с белоснежным другом в ванной, выворачивая себя перед ним наизнанку буквально. Только принять душ, почистить зубы и наконец напиться воды, потому что кажется, что язык присох к нёбу. И перед тем, как свернуть в ванную, Чимин лезет в мини-бар, доставая оттуда бутылку минеральной, негазированной воды. Выпивает её почти всю залпом, едва не подавившись последними глотками. Отшвыривает полупустую бутылку на стол и идёт наконец в ванную, на ходу стягивая с себя вчерашний лонгслив и расстёгивая пуговицу на джинсах. Он тормозит у раковины, заглядывая в зеркало. На пару секунд не верит его отражению, почти пугаясь. Но потом, приблизившись, убеждается, что это не мерещится ему с бодуна. Его волосы после нескольких укладок для съёмок топорщатся в разные стороны, словно Чимин не человек, а видавший виды веник, прошедший не один год усиленной эксплуатации. Под глазами отёки, на щеках разводы от потёкшего макияжа, который Чимин вчера размазал, рыдая. Губы искусанные, чуть воспалённые. Господи, если бы его сейчас кто-то увидел, точно бы подумал, что Чимин не просто сам бухал, а пережил этой ночью что-то очень страшное. И не дай Бог бы такое увидел менеджер Ким. Тот бы уже наяривал заявление в полицию, распинаясь о физическом и, судя по всему, психологическом насилии над его подопечным. И вместо того, чтобы умыться, Чимин стягивает с себя джинсы сразу с бельём, залезая в огромную душевую. Включает режим райского душа, настроив воду на оптимальную температуру — морозить яйца, чтобы прийти в себя, нет необходимости. И пока струи мягко массируют ему плечи и шею, Чимин прокручивает вчерашний день, неизбежно вспоминая Чонгука. И только в последний момент, когда выключает воду, вспоминает о том, что так опрометчиво согласился на ещё одну встречу сегодня. Чимин стоит ещё пару секунд с закрытыми глазами, пока остатки воды стекают с волос вниз по лицу. Сдувает с губ влагу, облизывая их после. Заглаживает мокрые волосы назад и выходит из душевой, стягивая с вешалки банный махровый халат. Выходит в гостиную, намереваясь позвонить на ресепшн и заказать кофе себе в номер. Но не доходит и пары шагов до стационарного телефона, как где-то на диване звенит его мобильный. Снова сообщение. Чимин догадывается, от кого оно. Это несложно, потому что планов у него до недавнего времени не было, о чём его менеджер был хорошо осведомлён. И сердце, сука, ёкает от мысли, что это Чонгук. А телефон снова отзывается звонким сигналом об очередном сообщении. Чимин не выдерживает и идёт к дивану. Роется в мягких подушках сиденья, находя свой смартфон, провалившимся где-то между ними. В превью снова незнакомый номер. Сердце стучит громче. И с первых же слов Чимин убеждается в догадке. «Привет. Я надеюсь, ты хорошо поспал, Мин-а. Напиши, пожалуйста, где ты остановился, чтобы я заехал за тобой» Чимин сглатывает, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается. Это… от предвкушения? Боже, Чимин правда безнадёжен. Он только этой ночью морально разлагался от раздирающей боли и внезапной тоски внутри, а сегодня его сердце трепещет от мысли, что они с Чонгуком увидятся снова. И по-хорошему им бы поговорить нормально, разобраться в том, что и когда пошло не так, что привело их обоих туда, где они сейчас; что развело их на целых десять лет. Но Чимин не уверен, что готов к этому разговору прямо сейчас. «Я буду к 17:00» Чимин понимает, что слиться прямо сейчас будет глупо и слишком палевно, но, честно говоря, он и не хочет. Где-то в глубине души, под слоем закостенелой с годами боли, томятся всё ещё те самые тёплые и трепетные чувства, которые взяли на себя смелость руководить парадом, отбрасывая отголоски разума. А те надрывно кричат, что в итоге будет только хуже, ещё больнее; что ничего уже не вернёшь и как раньше, уже не будет. Никогда… «хорошо» — отсылает короткий ответ Чимин, а следом, вместо того, чтобы написать название отеля или его адрес, он отправляет Чонгуку сразу свою геолокацию. Чимин снова кусает губы — давно он избавился от этой привычки, и вот она появилась снова. Это верный признак лишь того, что он по-настоящему и слишком сильно нервничает. Чимин наконец подписывает номер Чонгука, сохранив его в список контактов. Смотрит на время в верхнем левом углу экрана телефона, понимая, что у него ещё часа четыре до того, как он снова начнёт задыхаться от тахикардии, которая неизбежно проявляется рядом с Чонгуком. Чимину бы поесть, но нервы скручивают желудок в тугой узел — велика вероятность вывернуть всё съеденное обратно, да и, по сути, кусок в горло не лезет. Но кофе ему нужен и срочно.

***

Чонгук, получив такую заветную геолокацию Чимина, улыбается, словно подросток, которому дали шанс и зелёный свет на попытки завоевать сердце того, кто так давно бередит душу, лишая сна. Мог бы, счастливо подпрыгнул бы на месте, но он в машине, за рулём, едет в магазин за всем необходимым, что им обоим понадобится на этот вечер. Чонгук не придумал ничего лучше, чем осуществить давнюю мечту Чимина, хотя он понятия не имеет, быть может, тот уже давным-давно исполнил её сам, без Чонгука. И вероятность этого почти стопроцентная, потому что… а почему нет? Но даже если и так, не страшно, Чонгук исправит ситуацию по ходу дела. Он подъезжает к отелю Чимина немного раньше обговорённого времени. Сидит в машине на подъездной территории, припарковавшись так, чтобы никому не мешать заезжать и выезжать. Нервничает, постукивая пальцами по рулю. В кармане джинсовки два заранее купленных билета в Диснейленд. Чонгук не знает, сказать Чимину сразу в машине, чтобы понять, окажется ли это таким сюрпризом, каким бы хотел его сделать Чонгук, или будет возможность сразу изменить планы, отменив парк развлечений, если Чимин там уже был и вряд ли захочет сейчас туда снова. Чёрт… Он отправляет Чимину сообщение о том, что уже внизу. Пишет марку и номерной знак машины, чтобы тот сразу без труда её нашел, но Чонгук уверен, что не сможет усидеть на месте и выпрыгнет из машины, как только Чимин выйдет из отеля. Что именно так и происходит, когда стеклянные двери разъезжаются в стороны, а оттуда выходит Чимин, весь в чёрном, держа в руках такого же цвета бейсболку, которую не успевает натянуть на голову. Чонгук окликает его, подняв руку. Их взгляды встречаются. У Чонгука нервная и какая-то дурная улыбка на губах. У Чимина тоже — слабая, но тщательно удерживаемая. Чонгук спешит обойти машину, чтобы открыть переднюю пассажирскую дверь. Боже, он что, собрался вот так за Чимином ухаживать? Серьёзно? Чимин едва не начинает краснеть, всё-таки натягивая быстро бейсболку. Но не потому, что ему стыдно, что кто-то увидит его и то, как перед ним вот так открывает дверь машины другой мужчина, приглашая его сесть, словно даму. А потому, что не хочется вот так быстро спалиться своими пылающими щеками. Он поправляет тёмные волосы, заправляя выбившиеся пряди за уши. — Привет… — начинает он первым, подойдя уже достаточно близко, когда Чонгук вдруг лезет в машину, на пассажирское сиденье. — Привет, — бойко отвечает Чонгук, вынырнув из салона с огромной охапкой голубых незабудок, завёрнутых в бумажную обёртку и перетянутых лиловой лентой. — С днём рождения, Мин-а! — протягивает букет Чимину, который только и таращится то на букет перед собой, то на Чонгука. Тот до сих пор помнит. Даже об этом. — С-спасибо, — как-то неуверенно благодарит Чимин, забирая букет. И сейчас бейсболка его не спасает абсолютно никак, потому что у Чимина алеют кончики ушей, когда же сам он опускает голову, пряча лицо под козырьком. Невольно нюхает букет своих любимых цветов, улыбаясь, уже не в силах сдержать этот порыв. — Ты готов? — уточняет Чонгук с улыбкой, хоть и щёлкает пальцами на нервах. Ему определённо нравится реакция Чимина, особенно то, что тот не дал ему по морде этим же букетом, заявляя, что это выглядит слишком странно и двусмысленно, якобы Чонгук Чимина пытается склеить, а ещё неуместно сейчас, потому что Чонгук проебался уже давно и по полной. И цветами такое не загладишь. Но именно так Чимин это сейчас и воспринимает — как способ извиниться. Вот только за что именно? — Наверное? — честно отвечает Чимин, давая понять, что, на самом деле, ни в чём толком не уверен. Чонгук же только хмыкает, улыбаясь. Это лучше, чем категоричный отказ. — Тогда садись, — приглашает жестом Чимина сесть в машину. Придерживает дверь, а после и закрывает её, когда Чимин усаживается на пассажирском спереди, в обнимку со своим букетом. Не подумал положить его назад, чтобы тот не мешал ему всю дорогу, хотя он даже не знает, куда и как долго они будут ехать. Поэтому так и сидит, придерживая букет обеими руками, опустив его стебли чуть вниз, раздвинув ноги шире. Чонгук садится за руль, видит, как Чимин пытается пристегнуться одной рукой, второй придерживая букет, и не раздумывая тянется к Чимину, перехватывая у него из руки ремень и помогая пристегнуться, придвинувшись немного ближе. Делает это молча, даже не глядя на Чимина. — Порядок? — спрашивает после. — Удобно? — Мгм, — согласно мычит в ответ Чимин, снова вцепляясь в букет обеими руками. Это не было избито и «романтично», как в клишированных мелодрамах, когда мужчина тянется через всё сиденье, оказываясь слишком близко, чтобы дотянуться до ремня и пристегнуть спутницу, едва не касаясь её губ своими. Нет. Совсем нет. Но это выглядело как привычная забота от Чонгука, о которой Чимин уже успел позабыть, отвыкнуть. И Чимин не знает, что сейчас хуже: это, или если бы Чонгук повёл себя, как главный герой такого фильма?! Но продолжать думать об этом он не хочет. — Отлично. Чонгук уже пристёгивается сам и заводит двигатель. Им ехать не больше пятнадцати минут, если на дорогах не будет никаких пробок, но Чонгук уже пробил всё по навигатору, и пока что загруженность дорог ниже среднего. Доедут быстро. Но ему кажется, что за пятнадцать минут он весь изведётся. Он ведь так и не сказал Чимину, куда они едут. И тот словно чувствует его состояние, а потому нарушает неловкое молчание обоих, разряжаемое лишь слабой мелодией, доносящейся из динамиков: — Скажешь, куда мы едем? — Я чувствую себя глупо, но это вроде как сюрприз, — улыбается Чонгук как-то неуверенно. — Но буду чувствовать себя ещё более глупо, если сюрприз не получится, — давит нервный смешок. — Мы скоро приедем, ехать недолго, — словно бы успокаивая Чимина, что он не похищает его, увозя в неизвестном направлении, всучив перед этим букет цветов, как отвлекающий манёвр. — Но если я попрошу тебя закрыть глаза, когда мы будем подъезжать, ты сделаешь это? — спрашивает и бросает быстрый взгляд на Чимина, возвращая почти сразу глаза обратно на дорогу. Они как раз притормаживают на светофоре. Чимин сперва хлопает глупо ресницами, пребывая в растерянности ещё с момента их встречи у отеля, а после наконец отмирает. Боже. Почему это всё так неловко. Цветы. Сюрприз. Закрытые глаза. Чёрт. Они не виделись так долго, это всё так странно. И ощущение, что это не встреча двух старых друзей, а грёбаное свидание, становится всё отчётливее. У Чимина очередная каша в голове, но эти мысли просто добивают, крутясь без конца. — Если это важно, то… хорошо, — неуверенно соглашается в итоге Чимин. Уже терять нечего, что бы там Чонгук ни задумал. Не убивать же он его везёт, в конце-то концов. — Ну не прямо уж жизненно важно, — всё так же посмеивается Чонгук. — Но хотелось бы. В любом случае, получился у меня сюрприз или нет, мы узнаем, когда приедем, так что если ты не хочешь, можешь не закрывать глаза. Скажешь мне сразу, что всё зря и мы просто развернёмся и уедем, — снова смеётся Чонгук, но Чимин отчётливо слышит дрожь в его голосе, понимая, что тот… нервничает? Что он там придумал? Куда они, чёрт возьми, едут? И удивительно, что Чимину не пришла догадка в голову ни разу за всё время с момента их встречи у отеля. Но, видимо, мозг у него тоже работает с перебоями, а потому упускает очевидный вариант. — Скажешь, когда закрывать, — только и говорит Чимин, будто обречённо вздохнув. И минут через десять слышит от Чонгука просьбу, действительно закрывая глаза. Даже не подглядывает. Ему правда интересно, и этот интерес почти детский, а потому Чимин, как ребёнок, хочет и послушно ждёт этого сюрприза. Он слабо слышит какие-то посторонние звуки, перемешивающиеся с музыкой в машине. Не старается вслушиваться, но раз это не глушь какая-то, уже хорошо. Так ведь? И когда Чонгук глушит двигатель, музыка затихает, а звуки с улицы становятся более разборчивыми. Но понять, где они, Чимин всё равно не может. Предположений у него тоже нет. Мозг и правда тупит, как никогда раньше. Чимину уже немного неловко, потому что Чонгук ничего не говорит, только выходит из машины, хлопнув своей дверцей. И Чимин хочет было уже открыть глаза, наплевав на всё, но почти вздрагивает, когда открывается уже его дверь. А дальше теряется окончательно, потому что отчётливо понимает, что Чонгук ныряет в машину с его стороны. — Погоди, я тебя отстегну, — говорит Чонгук так близко, почти прислоняясь к Чимину, чтобы дотянуться до фиксатора ремня безопасности. Чимин чувствует запах Чонгука. Вдыхает невольно, сжимая пальцы на букете до хруста бумажной обёртки. Чонгук так приятно пахнет. Чимин готов поклясться, что перед ним сейчас его мощная и красивая шея. Хочется открыть глаза, чтобы убедиться в этом, но будет только хуже: Чимин уже не сможет стереть эту чёртову картинку перед глазами, и она будет преследовать его, пока Чимин не поедет кукухой окончательно. Замок щёлкает, и Чонгук аккуратно убирает ремень на место. Касается впервые намеренно руки Чимина, предлагая свою помощь, чтобы тот вылез из машины, перехватив его ладонь. Сердце Чимина уже бьётся где-то в горле. Всё это так волнительно. Рука Чонгука такая горячая, у Чимина же, наоборот, ледяная. Он нервничает. Дышит учащённо. Выбирается из машины, слышит, как Чонгук захлопывает пассажирскую дверцу, ставит авто на сигнализацию, и наконец Чимин чувствует на своих плечах чужие руки. Те касаются так аккуратно, едва ощутимо, осторожно, очевидно, боясь встретить негативную реакцию на этот несанкционированный телесный контакт. Но они всего лишь направляют, чтобы Чимин немного сдвинулся в сторону и слегка повернулся. — Открывай, — говорит Чонгук где-то очень близко и через силу заставляет себя отпустить плечи Чимина. Ему бы хотелось сжать их крепче, придвинуть Чимина к себе ближе и наконец обнять. Стиснуть в объятиях как можно крепче и попросить прощения. Снова. Уже вслух, а не в сообщении, раскаиваясь тому на ухо почти шёпотом. Но сейчас не время, это не тот момент, когда стоит начинать этот тяжелый, болезненный разговор. Чимин распахивает глаза не сразу, словно с опаской. Но когда видит перед собой монумент в виде небольшого водопада, посвящённый Диснейленду, его глаза раскрываются всё шире, и он резко поворачивает голову к Чонгуку, глядя на него так, что тот не может прочитать этот взгляд. Понять, что у Чимина в голове. Злится он или всё же рад? Удивлён или разочарован? — Если ты здесь уже был, то сюрприз не удался, — нервно смеётся Чонгук. — Мы можем уехать, но можем и сходить, даже если ты там уже был, — говорит, потому что Чимин вот молчит, ничего не отвечает. — Я знаю, что я мог опоздать с этим на хуеву тучу лет, но я помню, что когда-то ты мечтал здесь побывать. Чонгук запускает руки в карманы джинсовой куртки, потому что держать их свободно уже не получается: он нервничает не меньше Чимина, если не больше, а потому сжимает пальцы в кулаки. — Я живу здесь уже десять лет, но так ни разу тут и не был… — внезапно признаётся Чонгук. — Потому что когда-то мы хотели побывать тут вместе. — У Чонгука перехватывает горло, и он отводит взгляд от Чимина. Не может спокойно смотреть ему в глаза. У него ощущение, что он сейчас разревётся. Но это уже так себе сюрприз. — Я никогда здесь не был, — наконец говорит Чимин осипшим в одно мгновение голосом. Конечно же, он всё помнит. И не удивлён тому, что помнит и Чонгук, но всё же не ожидал этого. Особенно сейчас. Это так спонтанно. Всё это. Чонгук, их встреча, Диснейленд. Чимин дышит через раз, не в силах унять сердце, рвущееся наружу. — Хочу пойти, — звучит глухо, сбивчиво. Господи, да что они как два подростка, в самом деле. Уже ведь взрослые мужики. — Давай сходим, — уже чуть громче заявляет Чимин. И несмотря на то что всё это слишком неожиданно и так странно, Чимин не хочет упускать этот шанс. Ведь нет смысла кривить душой: он по Чонгуку скучал. Всегда. Даже тогда, когда убеждал себя, что забыл, переболел и отпустил. И сейчас, глядя на него рядом, Чимин не может сопротивляться этим ощущениям и чувствам. Чонгук наконец облегчённо выдыхает. С него почти семь потов сошло. Вроде бы пустяк, но он так переживал, как отнесётся к этому Чимин спустя столько лет. Но тот не высказывает ему ничего, не ругается, не злится, а это уже хороший знак. Хороший же? — Тогда отлично, — с широкой улыбкой говорит Чонгук.

***

Чимину тридцать, а глаза горят, как у ребёнка. От былого напряжения ничего не остаётся. На время их развлечений они ведут себя так, словно их дружба никогда не заканчивалась. Чимин уже не помнит, когда столько смеялся. Щёки болят, а губы липкие от сладкой ваты и мороженого. — Держи, — Чонгук натягивает Чимину поверх его бейсболки шапку в форме Микки Мауса, которую купил для него в одном из множества магазинов с диснеевским мерчем. Чимин заливисто смеётся, прижимая её крепче, чтобы не слетела. Он совершенно не против. Ему нравится. Чонгук снимает Чимина на камеру, которую прихватил с собой из бардачка машины, когда они оставили в салоне букет цветов, перепарковав машину Чонгука на стоянку на территории парка. Чимин не выразил никаких возражений на счёт съёмок, даже пару раз забрал камеру у Чонгука, чтобы поснимать и его. На аттракционах они не снимают, но вот когда идут в своего рода тир, где надо пройти несколько уровней, попадая мячиком в мишень, чтобы выиграть игрушку, Чонгук Чимина снова снимает. Все его промахи и попадания, болея со стороны, как самый верный фанат. В итоге они меняются, потому что у Чимина не получается, игра с подвохом, а вот Чонгуку удаётся всё-таки выиграть: его настойчивости и упорству можно позавидовать. Они выбирают игрушку: Чимин едва ли не сразу влюбился в огромного, ушастого Стича. Которого таскает по парку в обнимку. Правда, третьим пассажиром тот не идёт с ними, когда они катаются на аттракционах, почти на всех, кроме уж слишком экстремальных, к которым Чимин морально не готов, а Чонгук не берёт на себя смелость настаивать или уговаривать. А вот в комнату страха, куда Чимин на удивление согласился пойти, Стич идёт с ними. Чонгук почему-то думал, что Чимин откажется. Они шагают по тёмным комнатам друг за другом. Чимин идёт первым не потому, что самый бесстрашный, а потому, что просто зашел первым, а ещё его защищает его огромный плюшевый друг. И первые несколько пролётов, комнат и коридоров оказываются простецкими, отчего они с Чонгуком только хохочут, высмеивая спецэффекты. Но чем дальше они идут, тем становится более напряжённо, потому что звуки и музыка нагнетают атмосферу страха, а всё происходит не так предсказуемо, как было в самом начале. И вот теперь Чимину уже не так сильно весело. Он идёт, напрягшись, держа Стича за уши чуть внизу, чтобы тот не мешал обзору, которого по факту нет — кругом темнота, — ожидая какой-то подставы, которую предсказать уже не может и которая не заставляет себя долго ждать. Но Чимин, понимающий, что какая-то засада же должна быть, в итоге только вздрагивает, испугавшись, но не так чтобы сильно. А вот Чонгуку всё по боку, он смеётся, забавляясь, кажется, от всего подряд. Интересно, есть хоть что-то, что его пугает? Чимин не припомнит, на самом-то деле, чтобы тот чего-то вот так боялся даже в детстве. Чимин быстро отходит от испуга, словив настрой Чонгука, начиная смеяться вместе с ним и шагать дальше. — Мы бродим тут уже минут двадцать, — говорит Чимин и ныряет в очередную комнату. — Думаю, это последняя. — И стоит Чонгуку ступить за ним следом, как Чимин вскрикивает и почти подпрыгивает, отшатываясь резко назад, выпустив случайно игрушку из рук. — Блять! Чимин врезается лопатками в грудь Чонгука так сильно, что едва не теряет равновесие, но Чонгук, словно на рефлексе, обхватывает Чимина со спины обеими руками в районе груди, заключая в объятия. В комнате кромешная темнота, Чонгук даже и не понял, что тут было, что Чимин, будучи до этого таким храбрым, в итоге вот так сильно испугался. Но тут скорее сработал эффект неожиданности и то, что Чимин отвлёкся, не ожидая чего-то именно в этот самый момент. — Ты в порядке? — спрашивает Чонгук, а Чимин ощущает вибрацию чужого голоса спиной. Уши в момент закладывает от хлынувшего адреналина. Он не сразу понимает вообще, что происходит; что он буквально в объятиях Чонгука; что они так близко друг к другу, что Чонгук дышит ему в затылок. — Д-да… — запинаясь отвечает Чимин. И ему бы отпрянуть от Чонгука, но он почти до хруста сжимает полы своей кожаной куртки, понимая, что ему этого не хочется. Но они всё ещё в комнате страха, а здесь всё по программе, рассчитано поминутно, поэтому в следующее мгновение дёргается уже Чонгук, матерясь от неожиданности. Что-то с обеих сторон хватает его за щиколотки, издавая мерзкие звуки. Чимин отпрыгивает наконец и нагибается вниз, к ногам, в надежде в темноте отыскать свою игрушку, которую выронил. Но та буквально ускользает у него из рук. — Оно сейчас утащит Стича! — вскрикивает Чимин и тянется в сторону, куда по полу уволокли игрушку. Нащупывает то ли переднюю лапу, то ли заднюю, плевать. Хватает её и тянет на себя. — Ни фига у них тут развлечения, — прыскает смехом Чонгук, но опускается вниз и помогает Чимину отвоевать его плюшевую игрушку, честно выигранную для него Чонгуком. Они поднимаются на ноги оба. — Спасибо, — благодарит Чимин, зажимая Стича под мышкой. Хватает Чонгука за руку сам, утаскивая на ощупь в сторону выхода. — Валим. Не знаю, что это за хрень, но очень реалистично! — восклицает Чимин. Они выходят из этого чёртового лабиринта ужасов. Чимин быстро и рвано дышит, а потом снова начинает смеяться, вспоминая, как позорно испугался в самом конце. Адреналин стихает, сердце уже не так сильно колотится от страха, но не затихает полностью, потому что после Чимин осознаёт, что именно произошло в последней комнате. И нет, он не о том, что их по очереди что-то хватало за ноги, подползая всё ближе, и то, как они отвоёвывали плюшевую игрушку у хрен знает чего. А то, что Чонгук буквально обнимал его, стоя сзади. Щёки тут же наливаются румянцем, но улыбка с лица медленно сходит. — Мне кажется, я ещё долго буду ощущать эти фантомные прикосновения на своём теле, — бросает Чонгук, смеясь. А Чимин понимает, что он тоже. Но только совсем не те, о которых говорит Чонгук. — Ты не устал? — спрашивает заботливо Чонгук. Он видит, что Чимин внезапно притих. Уже даже стемнело, скоро финальное представление перед тем, как Диснейленд закроется на ночь. — Посмотрим световое шоу? Или хочешь уйти? — Чонгук готов к любому ответу, но даже если Чимин захочет уйти из парка, обратно в отель Чонгук его везти сразу не собирается. У него в багажнике есть всё для ночного пикника на пляже, который находится не так далеко, в пятнадцати минутах езды отсюда. У Чимина завтра самолёт, а Чонгук не планировал просто сводить Чимина в Диснейленд на день рождения, как маленького, увидевшись впервые за десять лет. Чонгук намеревается поговорить, объясниться наконец. Если, конечно, Чимин этого разговора захочет. — Давай посмотрим, — отвечает Чимин, снова слегка улыбаясь. — Тогда пошли, надо встать поближе, — говорит Чонгук и берёт Чимина за руку без задней мысли. Тянет за собой, идя в сторону главного замка в самом центре парка развлечений. Шоу красивое и яркое, Чонгук снимает на камеру, но больше, конечно же, Чимина, который смотрит на это всё, как завороженный. Чонгуку на шоу плевать. Куда важнее эмоции другого человека, на которого он сейчас глядит неотрывно, прикрываясь камерой. Чонгук не представляет, чем закончится этот день, к чему приведёт их разговор, если он вообще состоится, но он не может позволить себе упустить этот шанс. Он должен попытаться всё исправить. И когда они возвращаются в машину, Чимин выглядит уставшим, но довольным. Чонгук сажает Стича на заднее сиденье, пристёгивая огромную игрушку, словно человека, чтобы та не болталась по салону машины. — Я надеюсь, ты не сильно устал, потому что это ещё не всё, — говорит осторожно Чонгук, сев за руль. — А? — удивляется Чимин. Он вымотался как эмоционально, так и физически, но не сказать, что прямо умирает. Но вот о продолжении как-то даже не думал. Куда ещё Чонгук хочет поехать, сводить его, если сейчас уже поздний вечер?! — Что ты задумал? — спрашивает Чимин. Но это не звучит настороженно или тревожно, скорее заинтересованно, заинтригованно. — Ничего такого. Просто свожу в ещё одно красивое место. Я прихожу туда, когда мне плохо или хочу отдохнуть от всего. Не против? — снова интересуется Чонгук. Он не собирается делать абсолютно ничего против воли Чимина, как бы ему самому того ни хотелось. — Нет, не против. Показывай своё место, — отвечает Чимин, улыбаясь. Он расслаблен. Ему прямо сейчас не хочется думать ни о чём, что будет стремительно сжирать его завтра. Если не начнёт ещё с ночи, как это было вчера. Чонгук счастливо улыбается, заводит двигатель и трогается. И уже через минут двадцать они сворачивают с дороги на дорожку из гравия, паркуясь у въезда в зелёный парк рядом с другими машинами, которых не так уж и много сейчас. В этот раз Чимин выходит из машины сам, оглядывается по сторонам, но плохо понимает, куда именно они приехали. Выглядит, как обычный парк. Но отдалённо слышится шум прибоя и пахнет морем, а вокруг парковочной зоны клумбы и цветущие кусты с пальмами. Чонгук идёт к багажнику и достаёт оттуда сумку с подстилкой и пледами, закидывает её себе на плечо. Корзину с чем-то съедобным и небольшой термобокс с ручкой берёт в обе руки. Что он там набрал с собой? Для обычного пикника или посиделок у моря как-то многовато, кажется Чимину. Но он всё равно подходит к Чонгуку, чтобы забрать у того хотя бы корзину. — Давай сюда. Загрузился, как Санта Клаус, — прыскает Чимин. — Ты, смотрю, основательно подготовился, — не сдерживается Чимин, чтобы не подколоть. Чонгук внезапно смущается, понимая, как это выглядит со стороны. Но ведь так и есть. Он правда готовился, потому что для него это важно. Так сильно, что сердце колотится о рёбра, сбивая дыхание. Но Чонгук держит себя в руках, стараясь не палиться так открыто. — Пошли, — говорит Чонгук, закрыв багажник. Спускается между растительностью вниз по ступенькам к прогулочной асфальтированной аллее. Оборачивается на Чимина, проверяя, следует ли тот за ним. И за аллеей, пересекающей весь парк, Чимин видит мерцающую огоньками города водную гладь. А вдоль берега насыпь из огромных булыжников, словно своеобразная баррикада. Многие сидят на берегу именно на камнях, чтобы не садиться на влажный и холодный к вечеру песок. И как раз туда Чонгук с Чимином и идут. Чонгук спускает с плеча сумку и ставит на камни термобокс. Достаёт плед и расстилает его сразу же на камнях. Поворачивается к Чимину и забирает у него корзину. — Садись, — указывает рукой на готовенькое место для посиделок. Чимин же только улыбается. Почему Чонгук такой милый? Боже. Даже с годами эта его черта никуда не делась. И как и раньше, Чимин не может перед ней устоять. — Слушаюсь, командир, — отдаёт честь Чимин и садится на плед со смешком. Мостится удобнее, поджав под себя ноги, сев по-турецки. Чонгук садится рядом, открывает корзину и достаёт оттуда термос и две чашки. — Есть горячий чай. Я надеюсь, что он ещё горячий, — нервно смеётся Чонгук, предлагая Чимину что-то выпить. — В термобоксе есть даже холодное пиво, если хочешь. Сегодня же твой день рождения, мы можем выпить за это, — улыбается Чонгук, похлопывая по пластиковому ящику рядом. — Правда я буду пить чай в любом случае, но тебе-то ничего не мешает выпить. — Я буду чай, — отвечает Чимин. Пить алкоголь ему сейчас точно не хочется, даже если это слабоалкогольное пиво. Чимину лучше не рисковать даже с маленьким градусом. Не хочется потерять контроль. — Хорошо, — соглашается Чонгук и открывает термос, наливая им обоим ароматный зелёный чай. Жасминовый, который больше всего любит Чимин, естественно. — Мы, кроме сладостей, ничего там не ели, поэтому я заранее подготовил японское бенто для нас. Это не что-то экзотическое, чтобы тебя удивить, может, ты уже такое ел, но тем не менее… — достаёт из корзины две красивые коробочки в этническом стиле. — Боже, — не сдерживается Чимин. — Ты мог так не заморачиваться, хватило бы и чая у моря, — почти смеётся Чимин. А Чонгук заливается в мгновение краской. Благо, сейчас темно, а освещения от фонарей вдоль аллеии и ярких огней от города на другом берегу не хватает, чтобы Чимин мог отчётливо увидеть багровые щёки и алые кончики ушей Чонгука. — Но спасибо. Это очень мило, — улыбается Чимин до щёлочек вместо глаз и забирает у Чонгука одну коробочку. Не спешит её открывать. — Здесь очень красиво, кстати, — вдруг замечает Чимин, обратив на это внимание ещё тогда, когда они спускались с парковочной зоны к аллее. На том конце берега светится мост, а за ним и сияющий тысячами огней город. Шум моря погружает буквально в какой-то транс. — Теперь понятно, почему это твоё любимое место, — с улыбкой говорит Чимин, глядя на мерцающее отражение моста в воде. — Тут так спокойно, — Чимин вдыхает такой приятный, солоноватый аромат моря и делает глоток чая из пластмассовой небольшой чашки. — Да. Очень… — подтверждает Чонгук. Он хоть и предложил Чимину поесть, приготовив для них два бенто самостоятельно, но, по правде, ему самому сейчас вообще не до еды. Он всё ещё не знает, как бы так аккуратно начать этот разговор. Лупить прямо в лоб, оправдываясь сходу, как-то неправильно. Потому что оправдание у Чонгука только одно, а готов ли к нему Чимин — главный вопрос. Десять лет — немалый срок, но чувства Чонгука за это время не изменились, не угасли, как бы странно это ни выглядело и ни казалось невозможным. Но это есть, и от этого уже никуда не денешься. Чонгук вон попробовал. Не вышло… — Мин-а… — тихо начинает Чонгук, привлекая внимание Чимина. — Я действительно рад тебя видеть. И я, правда, не знаю, как начать этот разговор, но я хочу, чтобы ты знал, что я не хотел, чтобы всё вышло именно так… — Чонгуку слова даются нелегко. Приходится глубоко вдыхать между гулкими ударами сердца. Чимин замирает, мечется мысленно. До сих пор не знает, хочет ли этого разговора, готов ли он к нему. Очевидно, что нет, но если так посмотреть, он никогда не будет готов. Это сложно. Тяжело. Бередить старые раны, ворошить чувства, которые так долго трамбовал где-то на самом дне, старательно от них отказываясь. Чимин даже не знает, поймёт ли Чонгук его правильно, если Чимин в итоге вывернет перед ним душу. — Думаю, никто из нас этого не хотел, — тихо говорит Чимин, но не продолжает, потому что видит, что Чонгук намерен сказать что-то ещё. Но всё ещё думает о том, что, возможно, этот разговор им и не нужен? Может, не стоит возвращаться к тому, что уже давно прошло? Так сложилась жизнь, что тут поделаешь. Может, стоит, раз уж они всё-таки встретились вновь, просто забыть всё и отпустить? Что, если они смогут снова дружить? Сомнительно, конечно, учитывая, как сильно бьётся у Чимина сердце рядом с Чонгуком. За десять лет и это не изменилось. — Это всё так сложно… Я, чёрт… Господи, я чувствую себя таким идиотом. Чимин, я знаю, что ты на меня обижен, я уверен, что ты злился на меня, потому что я обещал приехать, обещал вернуться. Я и сам злился на себя, даже не представляешь как… А в итоге мы там, где мы сейчас, спустя ёбаных десять лет, которые не вернёшь назад, не отмотаешь, — Чонгук вдруг снова злится. На себя, конечно же. На всё, что послужило причиной того, к чему они в итоге с Чимином пришли, — на свою трусость и неуверенность. — Прости меня, Чимин-а! — Чонгук смотрит на Чимина, в глазах собирается влага, но это пока не так заметно. — Всё в порядке, Чонгук, правда, — почти не своим голосом говорит Чимин. — Это было так давно. Незачем сейчас думать о том, что уже прошло. В жизни всякое случается, людей разводят разные жизненные ситуации. Кто-то остаётся рядом, кто-то нет. Это нормально. Не думаю, что стоит на этом зацикливаться или винить кого-то, — Чимин говорит серьёзно, не пытаясь просто успокоить Чонгука, а действительно так считая. Несмотря на всю боль, которую он пережил много лет назад и которая, как выяснилось, никуда не исчезла, он не держит на Чонгука зла. Как уже и обиды, которая, казалось, первой возродилась из пепла, когда Чимин впервые увидел Чонгука на съёмочной площадке. Но сейчас даже её не осталось. Потому что, на самом деле, Чимин не знает, как бы сложилась их жизнь, останься Чонгук с ним, никуда не уезжая. Смогли бы они дружить и дальше, как раньше, когда у Чимина зарождались такие «неправильные» чувства к Чонгуку? Смог бы он пережить конец их дружбы, если бы он случился иначе, когда глаза в глаза? Чимин не уверен, что справился бы в таком случае. Поэтому, может, всё и к лучшему? Он не хочет Чонгука за что-то ненавидеть, списывать на него все грехи, потому что Чонгук ни в чём не виноват. У Чимина с Чонгуком связано слишком много всего, практически всё его детство и юность. И все эти воспоминания живут в нём по сей день, отзываясь теплом где-то за грудиной. И Чонгук не выдерживает: шмыгает носом и резко отворачивается. Стирает побежавшие по щекам дорожки рукавом джинсовки. Боже. Он ждал другой реакции. Ждал, что Чимин в итоге выскажет ему всё: как был зол, обижен; как ненавидел его долгие годы за то, что Чонгук его бросил. Но Чимин всегда был таким: хорошим, добрым, понимающим, любящим всецело и безвозмездно. И в это всё Чонгук и влюбился, чёрт возьми. Но даже сейчас он не может признаться. Раскрыть Чимину истинную причину того, почему отдалился и в итоге вообще пропал. Ему страшно. Как было всегда. Всегда такой бойкий, бесстрашный и местами борзый Чонгук, которым Чимин всегда восхищался, на деле оказался самым настоящим трусом и слабаком. — Эй, ты чего, — взволнованно спрашивает Чимин, отложив в сторону бенто и чашку с чаем. Тянется рукой к Чонгуку, укладывая ладонь тому на шею сзади, и массирует. — Ну же. Всё в порядке. Я не буду врать, что мне не было тяжело в первое время, но я справился. Всё хорошо. Чонгук-и, — внезапно даже для самого себя по-старому ласково обращается Чимин к Чонгуку. — Хорош реветь, в самом деле, — еле держит Чимин собственные слёзы и тянет Чонгука за шею к себе ближе, чтобы в итоге приобнять за плечи и пожалеть. Успокаивает, похлопывая ладонью по плечу. — Ты всё такой же, — бормочет невнятно Чонгук. Чимин такой тёплый и приятный. Чонгук невыносимо скучал. И хуже всего то, что завтра Чимин улетит обратно в Сеул, и неизвестно, что будет дальше. Будут ли они снова общаться? Смогут ли? Что со всем этим будет делать Чонгук? Он так и не смог справиться с чувствами, избавиться от них, чтобы продолжить их дружбу с Чимином, как и планировал. Но как раньше уже не будет. Никогда. Это было и без того понятно. Но и по-новому, очевидно, тоже. — Это плохо? — с улыбкой спрашивает Чимин. — Нет. Но это несправедливо… — не может закончить предложение. Утыкается в грудь Чимина сильнее, сжав в руке ворот его кожаной куртки. Вдыхает его запах глубже, чтобы запомнить, пропитать им свои лёгкие. Ему это нужно, как наркозависимому — доза. А Чимин не понимает, о чём говорит Чонгук. Что несправедливо? Почему? По отношению к кому? Но он не расспрашивает, потому что не хочет усугублять ситуацию ещё больше. Очевидно, что это всё тоже слишком долго сидело в Чонгуке, не отпуская, раз тот десять лет спустя плачет и выпрашивает прощение. Чимин не знает, как помочь, как успокоить и свою душу, и душу Чонгука. Как сделать так, чтобы не болело у обоих… Рассказать правду о своих чувствах сейчас будет жестоко, словно добить лежачего. К тому же, они никуда не делись, чтобы рассказывать о них, как о чём-то, что было, но прошло. Это всё ещё часть Чимина. И останется ею навсегда. И всё-таки у Чимина получается Чонгука успокоить, отвлечь, попробовав наконец его бенто и придя в восторг от того, что, во-первых, тот приготовил это всё сам, а во-вторых, что всё такое вкусное. Они сидят у моря ещё какое-то время. Чимин заводит отдалённые темы для разговора, расспрашивая Чонгука о Японии и том, как ему тут живётся; об учёбе и его нынешней профессии, о которой Чонгук и мечтал. В ответ рассказывает Чонгуку о том, как в итоге пришёл к тому, что стал известной корейской моделью. Чонгук даже не удивляется, отвешивая Чимину комплименты о его красоте и том, что всё, чего достиг Чимин, — заслуженно. Предлагает Чимину попробовать себя в кино, потому что, как режиссёр, видит, как гармонично Чимин смотрится в кадре. И это не только из-за съёмки для рекламной компании. У Чонгука за сегодня снято с Чимином видео, наверное, больше, чем на час. И Чонгук планирует смонтировать из этого мини-фильм, как память для себя и Чимина об этом дне. Но не говорит об этом Чимину, оставляя это очередным сюрпризом. Вряд ли он сможет подарить ролик лично и увидеть собственными глазами его реакцию, но всё же. И по дороге в отель Чимина Чонгук уточняет, в котором часу у Чимина самолёт. — Позволишь проводить тебя? — осторожно спрашивает Чонгук. До отеля осталось ехать пару минут. Скоро они попрощаются. Чонгук не хочет думать, что снова «навсегда». — Если ты этого хочешь, — не даёт прямого ответа Чимин. Потому что сам и хочет, и нет. Чёрт. Они словно возвращаются на десять лет назад. В тот чёртов день. Только в этот раз улетает Чимин. Какая-то насмешка судьбы. Даже хочется хмыкнуть. Чонгук высаживает Чимина у отеля, отдаёт букет, следом достаёт с заднего сиденья, посмеиваясь, плюшевую огромную, ушастую игрушку и шапку-Микки Мауса Чимина, которую тот просит надеть ему снова поверх бейсболки. — Может, тебе помочь донести до номера? — спрашивает с улыбкой Чонгук, глядя на Чимина, которого и не видно за букетом в одной руке и Стичем под подмышкой в другой. — Я справлюсь, — широко улыбается Чимин. — Спасибо за этот день, за эту ночь, — искренне благодарит Чимин. Хочется сказать, что это лучший день рождения за последние десять лет, но он молчит. Словно бы признание в этом кому-то другому, особенно Чонгуку, прозвучит как принятие собственной никчёмности и тотального одиночества. Той пустоты внутри, что сопровождает Чимина уже слишком долго. — Я отвезу тебя завтра в аэропорт, — уже не спрашивает Чонгук, а ставит перед фактом. Он этого хочет, он так решил. Возражений он не примет. Даже если это прощание будет не менее тяжелым, чем много лет назад. Он должен Чимина отпустить. Во всех смыслах. Но не может. Не смог тогда, не сможет и сейчас… Это то, что останется с ним на всю жизнь. И Чонгук смиренно принимает это, не сопротивляясь. — Ладно, — соглашается Чимин. Спорить с Чонгуком нет ни сил, ни желания. Он действительно устал за этот день. Хотя Чимин уверен, что уснуть уже у него не получится, даже несмотря на физическую измотанность. — Спокойной ночи, Мин-а… — Спокойной ночи, Чонгук-и…

***

Чимин стоит посреди номера, смотрит на огромного Стича, сидящего на кровати, мысленно прикидывая, влезет ли тот на полку для ручной клади в самолёте. Должен, но позволят ли ему его туда засунуть?! На крайний случай, полетит с ним на руках. Ну а что ещё делать? Он не собирается выбрасывать эту игрушку или оставлять здесь, в номере. Она для него слишком много значит. Но, на самом деле, Чимин просто пытается забить мысли хоть чем-нибудь, чтобы не думать о вчерашнем дне, о Чонгуке и о том, что они опять расстаются. Почему это ощущается так странно? Они ведь столько лет не виделись, не общались. Встретились совершенно случайно, но Чимина прямо ломает. Снова. Он не спал остаток ночи, как и ожидалось. Варился во всех этих мыслях, думая, а как бы могло быть, расскажи он о том, что когда-то, будучи ещё подростком, влюбился в Чонгука, как в мужчину? Изменило бы это что-то между ними сейчас? Или сожгло бы последний мост? Чёрт. Хочется унять все эти мысли в голове, но не получается. А скоро ещё и сам Чонгук приедет, чтобы отвезти Чимина в аэропорт. Заебись просто. Чимину хочется сдохнуть уже сейчас. И в момент, когда он обессиленно падает на постель рядом с игрушкой, телефон в кармане вибрирует и звенит входящим сообщением. «Привет. Я приехал немного раньше. Выпьем кофе?» Чимину хочется заплакать. «дай мне 5 минут» — отправляет ответ Чимин. У него всё готово, осталось только себя в кучу собрать. Чимин выходит чуть позже, чем через пять минут, задержавшись на ресепшене. Но в этот раз Чонгук встречает его прямо у входа в отель, словно швейцар. — Привет, — улыбается Чонгук, здороваясь. И с виду он выглядит совершенно нормально, привычно. Но вот глаза, которые он так старательно пытается от Чимина прятать, выдают его с потрохами. — Привет, — здоровается в ответ Чимин, но вот такую же ответную улыбку из себя выдавить не может. И никак не понимает почему. Для него это привычное, рутинное дело — держать лицо, надевая ту маску, которую требует ситуация. Но сейчас его организм будто пошёл в отказ. Чонгук забирает дорожную сумку Чимина, закидывая её себе на плечо. Хочет перехватить и чемодан, но Чимин отрицательно мотает головой, намертво вцепившись в его ручку, словно это спасёт его от неминуемой гибели. Чимин заверяет Чонгука, что всё в порядке и он сам может докатить чемодан до его машины. Не немощный ведь. И в машине по дороге в кофейню, куда Чонгук планирует заехать перед аэропортом, они едут молча. Чимин пялится в окно, рассматривая город. Чонгук смотрит на дорогу и только украдкой, иногда на светофорах, косит на Чимина. Наверное, это был бы идеальный момент наконец признаться, попытаться как-то переломить ход событий. Но где гарантия, что от этого не станет только хуже? За десять лет ничего не сдвинулось с мёртвой точки. Самой большой преградой по-прежнему остаётся грёбаный страх. Но теперь уже Чонгук не знает, страх чего именно? По большому счёту, он потерял Чимина ещё тогда. Отчаянно пытаясь этого избежать, Чонгук сделал именно это — лишился всего, самого важного человека в своей жизни, частички самого себя. И сейчас всё снова повторяется. Чонгук молчит, потому что боится буквально даже дышать. Чимин не настроен к нему враждебно, а ночной разговор дал понять, что есть крошечный шанс на то, что они могут попробовать возобновить дружбу. Только вся проблема была, есть и будет всегда в том, что дружбы Чонгуку мало. Говорят, люди учатся на собственных ошибках. Но, очевидно, это не про Чонгука. Они заезжают за кофе, выстаивают небольшую очередь в кофейне, садятся за столик, потому что Чонгук решил заказать Чимину японский десерт «данго». Не потому что уверен, что тот такое не пробовал, а потому, что знает, как Чимин любит японские мочи, а данго очень похожи, только без начинки внутри, но в сладком соусе сверху. — Вкусно, — говорит Чимин, стянув с палочки один цветной рисовый шарик. Жуёт и немного ёрзает на месте, а Чонгук не может сдержать улыбки. Эта привычка Чимина двигаться, ёрзать или пританцовывать, когда ему очень вкусно, никуда не делась. — Я вижу, — не сдерживается и давит смешок Чонгук. И только вернувшись в машину, Чонгук задаёт вопрос, от которого зависит то, чем обернётся ему эта «случайная» встреча с Чимином, о которой он так давно мечтал и наконец осуществил. — Мин-а… — начинает, глядя перед собой на дорогу. — Я могу написать тебе, когда ты будешь дома? Я не хочу, чтобы всё закончилось вот так, одним днём спустя десять лет, — у Чонгука едва не дрожит голос, но он стискивает челюсти крепче, сдерживая эмоции. Он успеет и поплакать, и порыдать, и даже разбить что-нибудь, выплёскивая всю злость на самого себя. Чимин молчит, не отвечает сразу. И не потому, что он раздумывает, решает, взвешивает, а стоит ли, потому что разум уже давно заглох, а чувства готовы кричать во всю глотку «конечно!». Просто хочется сказать так много, но язык не поворачивается. Всё так глупо. Взрослые люди, а ведут себя хуже детей. И как жаль, что у Чимина нет никого, кому бы он мог всё рассказать, кто бы дал дельный совет или волшебный пендель, вбив святую истину в его голову, что Чимин Чонгука любит, и выбив из неё всю дурь и весь этот чёртов страх, мешающий жить нормально. Поэтому ему приходится проходить все эти ситуации в одиночку, приходя к нужным решениям долго и поздно. Но что имеем, то имеем. — Конечно можешь, — наконец отвечает Чимин, соглашаясь. Но где-то на подкорке неприятно скребётся мысль о том, что всё именно так и закончится. Ему бы этого не хотелось, как и тогда, но… Избавиться от этого преследующего ощущения, что всё повторится, невозможно. — Я буду рад, если напишешь, — добавляет Чимин, рисуя на губах мягкую улыбку. Чонгук выдыхает. Облегчением это не назовёшь, потому что основной груз на душе так и остался лежать там камнем. Но это уже хоть что-то. Если у него получилось похерить всё очень быстро, одним поступком, то восстанавливать он готов долго и старательно, выкладывая себе дорожку обратно к Чимину камушек за камушком. В аэропорт они приезжают заранее, как и положено. Чонгук ждёт, когда Чимин пройдёт регистрацию и сдаст багаж. Сердце болезненно сжимается, когда приходит время прощаться. Чимину нужно идти на таможенный досмотр, чтобы попасть в зал ожидания. Чонгук на мгновение задумывается, что чувствовал Чимин тогда, десять лет назад, будучи на его месте? Если вспомнить тот день и его слёзы… Блять. Чонгук едва себя контролирует. Это правда было так больно? Но ведь тогда было всё иначе. Они были юны, а между ними — только дружба. Так думал Чонгук. Сейчас же сердцу всё так же больно, ни граммом меньше. Они мнутся, стоя друг напротив друга. В тот раз их не сковывало абсолютно ничего, и Чимин вцепился в Чонгука мёртвой хваткой. Сейчас даже пальцем пошевелить страшно, хотя физический контакт у них уже был и ничего страшного не произошло — мир не рухнул, вселенная не схлопнулась. И первым делает шаг Чонгук. Не спрашивает разрешения, уверен, что Чимин не оттолкнёт его, не возразит. Чонгук кладёт ладонь Чимину на плечо, а потом аккуратно притягивает того к себе, обнимая уже обеими руками. Чимин стоит, замерев. Не дышит даже. Но после отпускает ручку своей сумки, позволяя той упасть на пол к ногам, и обнимает Чонгука в ответ, обвив руками его чуть выше талии. Слёзы жгут глаза. Он неосознанно сжимает на спине ткань бомбера Чонгука. Кусает губы, сдерживая себя. А вот Чонгук не сдерживает. Чимин слышит тихие всхлипы в своё плечо, чувствует, как Чонгук содрогается от почти беззвучных рыданий. Тот крепче сжимает Чимина в объятиях, но не говорит ни слова. Не может. Едва не задыхается. Но продолжать стоять так нельзя. Неправильно. Чонгук перебарывает себя и отпускает Чимина, разжав пальцы на его плечах. — Прости… — тихо извиняется. И не только за то, что дал себе очередную слабину. Кажется, в каждом извинении Чонгука, неважно, за что именно, всегда будет больше смысла, чем надо. Чимин мягко улыбается, смотрит покрасневшими глазами. Он так и не заплакал. Сдержался. Но вот от того, чтобы протянуть руку и стереть мокрые дорожки с лица Чонгука, сдержаться не может. Смахивает большим пальцем солёную каплю со щеки. — Не плачь, — спокойно говорит Чимин, хоть сердце и сжимается так, что хочется скулить побитой собакой. — Взрослый же, — подшучивает, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Незачем из этого устраивать какой-то траур. Ничего такого не происходит. Всё просто возвращается на круги своя. Каждый на своё место, в свою жизнь… Но Чонгуку совсем не весело. — Я напишу тебе… — говорит Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза, под козырьком бейсболки, и будто безмолвно даёт обещание в этом, хотя Чимин ничего не просил у него. — Буду ждать, — с горькой улыбкой отвечает Чимин. И он будет. Как идиот. Снова. И в этот раз остаётся до самого конца Чонгук, глядящий уходящему Чимину вслед. Но вот только не дожидается того самого злосчастного слова на табло расписания рейсов «вылетел». Выходит из здания аэропорта стремительно, словно сбегая. И всё куда хуже, чем он себе когда-то представлял, чем думал. Чонгук понимает только одно: что Чимин ему нужен. Был нужен тогда, нужен сейчас и будет нужен всегда. Только он один. Десять лет самовнушений, убеждений и борьбы с самим собой лопнули, как мыльный пузырь, стоило Чонгуку увидеть Чимина снова. Поэтому он едет домой. Но вместо того, чтобы ожидаемо приложиться к бутылке, надраться в самые слюни, пытаясь утопить в алкоголе не только свои чувства и мысли, но и себя самого, он садится за ноут и открывает папку, подписанную датой рождения Чимина. Воспроизводит первую запись, которую сделал вчера. И нет, он не собирается пересматривать это всё и рыдать перед ноутом, наматывая сопли на кулак. Он параллельно открывает программу для монтажа, закидывая туда весь отснятый материал. У всех свои методы борьбы со стрессом. И Чонгук выбрал вот такой. Сейчас ему нужно именно это.

***

Чимин правда не плакал ни в самолёте, ни по прилёте домой. Удивительным образом сдержался, словно заморозил все свои чувства. Временно поставил на паузу. Ровно на неделю, которая получилась загруженной работой. Чимин даже отдохнуть толком не успел, как снова увяз в съёмках, одна за другой. И он мог бы сказать, что это к лучшему, так у него не оставалось времени рефлексировать на тему всего, что произошло в Токио, если бы он не устал по-настоящему, как собака. А потому Чимин говорит своему менеджеру, что берёт небольшой перерыв, хотя бы на неделю для отдыха, переносит съёмки, которые уже успели запланировать и согласовать. Он настроен серьёзно, а потому менеджер Ким не спорит. Если хотят именно Чимина — подождут. А если нет, никто не расстроится. Чимину правда повезло с менеджером: тот всегда с пониманием и уважением относится к своему подопечному, а не как к дойной корове, игнорируя её желания и потребности, запрягая работой до кровавого пота. Наверное, поэтому они с Чимином работают так долго, буквально с самого начала карьеры Чимина, как модели. И сегодня Чимину хочется выпить. Не нажраться в сопли, сажая печень, чтобы блевать всю ночь, надрывая желудок. А просто расслабиться, снять накопившееся напряжение. Обычно Чимин никогда не запускает стримы, когда пьёт, и наоборот. Но тут сошлись звёзды, когда ему хочется этого одновременно. И стримы он запускает отнюдь не для поддержания своей репутации, общаясь с фанатами. В конце концов, он модель, а не айдол, для кого это неотъемлемая часть работы, буквально обязательный пункт в договоре. Нет. Чимину нужны эти стримы, потому что это единственный способ «выговориться». Такой себе личный дневник, который может выслушать, а порой и что-то ответить толковое. Бесплатная психологическая терапия. Ведь письма писать Чимин давно перестал. А давящая тяжесть внутри никуда не делась. И вот сейчас, сидя в своей квартире на диване в полумраке, в домашней одежде, практически непричёсанный, со стаканом виски в руке, Чимин запускает прямой эфир на своём аккаунте в Инстаграм. Пару минут просто молчит, глядя то в экран, то в стакан, где, медленно кружась, плавают кубики льда. Начинает Чимин привычно, приветствуя всех, кто решил разделить с ним этот вечер. И первые минуты проходят с затяжными паузами. Алкоголь пробирает медленно, сперва расслабляя только физически. Но мысленно Чимин уже весь погружается полностью в то, что не даёт ему покоя. И не даст, пока он окончательно не разберётся с этой ситуацией. И просто высказаться в пустоту не сработает. Рассказать об этом другим людям, чужим, — тоже. Нужен один-единственный. Но Чимин струсил. Снова. Даже по прошествии стольких лет. Казалось бы, терять уже ведь нечего — они давным-давно потеряли друг друга. Но этот внутренний барьер… Это самое отвратительное. — У вас бывало так, что вы хотели о чём-то рассказать одному человеку, очень важному в вашей жизни, но по каким-то причинам не могли, не смогли? — задаёт вопрос так, словно он ведёт диалог, а не монолог на камеру, и ему дадут на него ответ. — Наверное, у многих, конечно… Но что вы в такие моменты делали? — снова вопрос и взгляд в камеру. — Боже. Почему всё так сложно? Почему в жизни случаются такие ситуации? Это так несправедливо… — Чимин говорит, но мало кому понятно, о чём. — И даже спустя грёбаную тучу лет, это не проходит. Никуда не девается, только притаивается где-то в глубине, словно бы ждёт своего звёздного часа, чтобы потом просто взять и безжалостно добить в один момент. Чимин хмыкает, делая глоток виски. Болтает кубики льда в стакане. Переводит взгляд на телефон, чуть придвигаясь, видя чрезмерную активность в комментариях. Кто-то спрашивает, что случилось; кто-то просто поддерживает, и плевать на то, что никому ни черта непонятно. Кто-то соглашается и даже пытается рассказать о своей ситуации, говоря тем самым, что Чимин в этом не один такой. И вот среди всего этого потока глаз Чимина цепляется за строчку: «хуже всего упустить появившийся второй шанс». Он мысленно с ним соглашается, понимая, что попали в самую точку. Не зачитывает комментарий, чтобы и другим было понятно, но отвечает именно на него, продолжая мысль. — К сожалению, мы часто упускаем вторые шансы. И не только вторые. Всё так сложно. Есть вещи, которые невозможно решить легко и просто, особенно когда дело касается внутреннего страха. Страха всё испортить, сделать ещё хуже. И так парадоксально, ведь по факту хуже уже некуда. Но мозгу с этим будто бы сложно смириться, а потому он бьёт по всем внутренним тормозам. Чимин буквально проводит самоанализ. Понимает всё, но справиться с этим не может. Это всё равно что идти по прозрачному мосту: ты понимаешь, что он есть, он твёрдый, прямо у тебя под ногами, из плотного стекла, но ты не можешь и шагу ступить, боясь, что сделав это, провалишься и полетишь вниз. Читает ещё комментарии, а потом отвлекается на входящее сообщение, всплывшее вверху экрана телефона. Замирает, видя, от кого оно. Но Чимин не успел прочитать текст, высветившийся в превью. А потому притягивает ближе свой ноутбук, с которого у него приглушенно играет музыка, подключённая к аудиосистеме в квартире. Открывает тот же мессенджер, видя входящее сообщение от Чонгука. Сразу же открывает, словно вообще забыв, что у него прямо сейчас прямой эфир, а люди, смотрящие его, наблюдают за тем, как у Чимина бегают глаза по экрану ноутбука, а сам он молчит и только покусывает нижнюю губу. В их чат с Чонгуком пришло два сообщения, одно из которых видеофайл, а второе — всего два слова... «Я скучаю…» — читает Чимин. Сердце тут же заходится. Чимин открывает файл, запуская тем самым видеоролик, очевидно, смонтированный Чонгуком, потому что с первых кадров Чимин понимает, что это тот самый день, его день рождения, Токио, Диснейленд. Чимин забывает про прямой эфир, сидя на диване перед двумя экранами: телефона и ноутбука. С одного наблюдают за ним, а в другой неотрывно смотрит он сам, реагируя на некоторые кадры непроизвольной улыбкой. Никому ничего непонятно, потому что в эфире слышно только звук, а по сути просто песню. Зато всем хорошо и отчётливо видно, как у Чимина в одно мгновение начинают неестественно блестеть глаза. Тот отставляет уже пустой стакан с виски на столик рядом с ноутбуком, упирается обоими локтями в колени, придвинувшись к столу и ноутбуку ближе, подпирая одной ладонью подбородок и сдавливая губы пальцами. И Чимин сидит так до самого конца видео, удерживая слёзы и зажимая губы, чтобы не выдать себя если что, хоть уже и без того всё понятно. Но когда в конце финальная картинка, где Чимин искренне и ярко улыбается в камеру, начинает медленно затемняться, а поверх так же неспешно всплывает фраза «Луна сегодня красива, правда?», Чимина срывает. Он закрывает обеими руками лицо, подавляя желание завыть в голос. Он знает это выражение, как и его значение. Чонгук не стал бы писать именно его, если бы хотел вложить совершенно другой смысл в эти слова. И это вышибает последние остатки воздуха из лёгких. Кажется, что это неправда. Не по-настоящему. Разве так может быть? Чимин всхлипывает, окончательно забив хер на то, что добрая половина его подписчиков из нескольких сотен тысяч человек смотрит, как он тихо рыдает перед камерой. Сейчас ему насрать абсолютно на всё: на свой имидж, свою репутацию и то, что это каким-то образом может сказаться на его работе. Слухи, перекрученные слова и фразы, вырванные из контекста. Насрать. Глубоко. Ему бы душу, разорванную, склеить. И Чимин снова слышит звук входящего сообщения. Поднимает мокрые глаза на монитор, стирая солёные дорожки со щёк. Шмыгает носом. «Пожалуйста, не плачь» Чимин сперва тормозит, а после резко переводит взгляд на экран телефона. Осознание приходит не сразу, но оно оглушающее. Чонгук на эфире? Был всё это время? И как давно он следит за Чимином в соцсетях? После той встречи в Токио? «Если упущен второй шанс, можно ли надеяться, что будет ещё один? Последний?» — читает Чимин от того же пользователя комментарий, выделяя его из всего потока едва ли не моментально. И сейчас Чимин уверен: ошибки быть не может — это точно Чонгук. Но что ему ответить? Как отреагировать на всё это? Что именно имел в виду Чонгук той фразой в конце видео? И не дожидаясь ответа от Чимина в эфире, Чонгук пишет ещё одно сообщение, но уже в мессенджер. На этот раз не спрашивает, а просит, потому что даже если Чимин не ответит, проигнорирует, решение Чонгука это не изменит и он найдёт способ встретиться с Чимином и наконец сказать всё, как есть, а там уже будь что будет. Чимин сказал правильно: по факту всё и так плохо, хуже уже не будет. Попросту некуда… «Чимин-а, я буду через несколько часов. Напиши мне, пожалуйста, свой адрес в Сеуле» — Чимин только и делает, что мечется глазами от телефона к ноутбуку. Наверное, стоит уже закончить этот безобразный эфир, но Чимин будто в столбняке каком-то. Чонгук выбивает из него последние крупицы разума, а ещё алкоголь в крови совсем не на руку. Чёрт. Что? Адрес? Будет через пару часов? Чонгук с ума сошел? Он что, прилетит прямо сейчас? В ночи? «Не заставляй меня искать всю ночь, где ты живёшь, и поднимать на уши твоё агентство и менеджера» — с некой угрозой присылает следующее сообщение Чонгук, по-прежнему наблюдая за Чимином через экран своего телефона, параллельно закидывая всё необходимое в рюкзак. Билеты он уже успел купить на ближайший ночной рейс. Чимин выныривает из ступора, читает очередное сообщение, понимая, что всё это не шутка, а на полном серьёзе. Чонгук действительно хочет прилететь сейчас в Корею. Этой ночью. К Чимину. — Простите, этот стрим вышел из-под контроля. Чёрт… Простите, — извиняется Чимин. Виновато улыбается. Говорит, что всё в порядке и за него не стоит беспокоиться, стараясь улыбнуться как можно правдоподобнее, и отключается. Берёт уже телефон в руки, открыв чат с Чонгуком. Смотрит на сообщения. В итоге печатает свой адрес. Но после пишет ещё одно сообщение: «Во сколько ты прилетаешь?» И спрашивает он совсем не для того, чтобы как-то подготовиться. Чимин не готов. И не будет. Он пять минут назад рыдал на диване, смотря простое, но очень важное сердцу видео. А сейчас понимает, что они увидятся с Чонгуком снова. И Чимин планирует поехать в аэропорт среди ночи и встретить Чонгука прямо там. И нет, не потому, что не хочет, чтобы тот приезжал к нему домой: Чимин уже сообщил ему свой адрес, а Чонгук это сообщение прочитал, поздно что-то менять и передумывать. А просто потому, что Чимин не сможет спокойно сидеть и ждать, зная, что тот летит ночью в другую страну, чтобы встретиться с ним снова так внезапно. Чонгук сообщает Чимину время прилёта, и тот понимает, что у него есть около трёх часов. Лихорадочно оглядывает квартиру, но та чистая, прибранная, не считая откупоренной бутылки виски на кухонном островке. Чимин почему-то нервничает. Волнуется, словно он вернулся во времена студенчества, когда на носу экзамен, а он совершенно к нему не готов. Что за дурость вообще. Чонгук же летит к Чимину практически ночью явно не за тем, чтобы посмотреть, как тот живёт. Но Чимин всё равно суетится. Лезет в холодильник, понимая, что там пусто. Ну конечно. Чимин дома ест редко, но и то заказывает доставку. Готовит сам ещё реже, только по праздникам или когда настроение есть. Чаще он питается в ресторанах или в перерывах между съёмками прямо на съёмочной площадке, чтобы не терять времени. Понятно, что Чонгук прилетит к Чимину не для того, чтобы пожрать, но Чимин всё равно открывает страницу с доставкой из его любимого ресторанчика. Зависает на ней. Не знает, что заказать. У него аппетита точно нет, но не знает, что бы поел Чонгук. Не в курсе, что тот теперь предпочитает есть. Раньше Чонгук был не особо привередлив в еде. В итоге Чимин заказывает по старой памяти то, что Чонгук очень любил раньше из корейской кухни. Даже интересно, любит ли он это до сих пор? И доставка приезжает довольно быстро: буквально через полчаса Чимину уже звонит курьер. Чимин забирает заказ, а потом стоит на кухне, смотрит на все эти пакеты, понимая, что к моменту, как Чонгук прилетит, всё остынет к чертям. Боже. Почему Чимин чувствует себя так глупо? Ладно. Разогреют, если Чонгук вообще захочет это всё есть. Но усидеть на месте у Чимина не получается. Он бродит по квартире, не знает, чем себя занять. Но ничего в голову не приходит, а потому он натягивает поверх футболки толстовку, подхватывает с вешалки в прихожей своё пальто-тренч. Обувает кроссовки, так и оставшись в спортивных домашних штанах: ему сейчас вообще нет дела до того, как он выглядит. И смотрит на лежащие на полке ключи от машины. Он мог бы поехать на ней, если бы не выпил. На самом деле, немного. Всего стакан виски, который уже почти и выветрился, но лишаться прав за вождение в нетрезвом виде не хочется, даже несмотря на то что Чимин не чувствует себя пьяным, а более чем осознанным, и вероятность, что его остановят по дороге, не так велика. Но лучше не рисковать. Чимин только выдыхает и вызывает себе такси сразу в аэропорт. Подождёт Чонгука там. Почему-то кажется, что в людном месте с этим давящим ожиданием будет справиться проще, чем дома. Первым делом, приехав в аэропорт, Чимин проверяет табло расписания рейсов. Токио — Сеул, статус «летит». По времени всё по расписанию, без задержек. Сердце колотится где-то в глотке. Боже, у Чимина даже кончики пальцев немеют от волнения. Сейчас ощущения совершенно другие. Он снова в этом аэропорту, но в этот раз он Чонгука встречает. И это так странно, словно всех этих долгих и мучительных лет не было; словно Чонгук сдержал обещание и вернулся… к нему. Но всё не так. Всё сложнее. И на этот раз им уже предстоит разобраться во всём окончательно. Расставить всё по своим местам, чтобы иметь возможность отпустить наконец прошлое и идти дальше. Вместе или порознь. До прилёта Чонгука ещё примерно час. Чимин идёт в кафе, заказывает себе кофе и не находит ничего лучше, чем включить снова то видео, которое прислал ему Чонгук. С телефона это немного не так, а музыки почти не слышно: в аэропорту шумно, а Чимин не взял с собой наушники. Но ему нужно как-то убить время, пока он ждёт, чтобы не таращиться, как идиот, на табло с расписанием.

***

Чонгук проходит таможенный контроль довольно быстро. Багажа у него нет, он прилетел с одним рюкзаком, собранным наспех. И когда раздвижные двери из зоны контроля открываются, Чонгук видит небольшое количество столпившихся у выхода людей. Среди которых ищет глазами нужный ему силуэт. Но не находит, потому что Чимин стоит немного дальше, позади основной массы встречающих. Чимин неловко поднимает руку вверх, увидев Чонгука, который бросился ему в глаза почти сразу. Он выглядит почти так же, как и тогда, когда стоял посреди аэропорта, выискивая глазами Чимина, едва успевшего прибежать, чтобы его проводить. Чонгук весь в чёрном, на голове бейсболка, а на плече рюкзак. У Чимина флешбеки перед глазами мелькают вспышками, почти сливаясь с реальной картинкой. И сердце Чонгука сжимается, когда он наконец замечает Чимина. Обходит всю толпу и идёт прямо к нему, не сбавляя шаг. Подходит стремительно, спуская сразу с плеча рюкзак и бросая его на пол у ног Чимина, чтобы тут же порывисто его обнять. Без слов. Молча. Чонгук утыкается Чимину куда-то в основание шеи, пряча своё лицо, когда чувствует, как чужие руки робко обнимают в ответ. И стискивает Чимина ещё сильнее, слыша слабое кряхтение. Но не возмущение. Чимин стойко терпит. Потому что ему это было нужно не меньше Чонгука. Он снова вдыхает его запах, прикрыв глаза. — Я тоже скучаю… — тихо, едва слышно говорит Чимин. Чонгук сдерживается, чтобы снова не заплакать. Он стойко держался всё это время. И сейчас нельзя опять расклеиться. Они должны поговорить. Нормально. Чонгук уже переступил через свой страх, признавшись Чимину. Не в лицо и не совсем обычным способом, ведь он даже не знает, в курсе ли Чимин, что значат те слова в конце видео. Но это был своего рода первый шаг к преодолению внутреннего барьера, выстроенного из глупого страха. И Чонгук намерен сказать это всё Чимину в лицо, признаться открыто. Рассказать всё как есть, объяснить, почему он отдалился, почему вообще решил уехать. Мог ведь остаться. Выбрать не мать, а отца, когда те развелись. Сути бы это не поменяло: что отец, что мать всегда думали о Чонгуке в последнюю очередь. — Ты без багажа? — спрашивает Чимин, когда Чонгук его наконец отпускает. — Только рюкзак, — отвечает Чонгук, глядя Чимину прямо в глаза. И желание Чимина поцеловать сейчас острее, чем когда-либо. Но не позволяет себе даже мимолётно взглянуть на пухлые, немного покусанные губы напротив. Потому что знает, что не сможет от них оторваться. А пугать Чимина вот так сразу не хочется. Чонгук не будет переходить никаких границ, пока не поймёт, что имеет на это право. — Хорошо, — мягко улыбается Чимин. — Ты знаешь, что ты сумасшедший? — смеётся чуть приглушенно, заглядывая в бездонные глаза под козырьком бейсболки. Но это скорее риторический вопрос, поэтому Чимин, не дожидаясь ответа, аккуратно берёт Чонгука за руку. — Пошли отсюда. До сих пор не люблю аэропорты… — не переставая улыбаться, говорит Чимин. И Чонгук послушно кивает, подхватывает с пола рюкзак, закидывая снова на плечо, и идёт за Чимином, не отпуская его руки. — Ты голоден? — вдруг спрашивает Чимин, когда они выходят из шумного здания аэропорта. Он вызвал такси, ещё будучи внутри, осталось его подождать пару минут. — Я заказал твои любимые блюда из корейской кухни, которые ты раньше очень любил. Ты всё ещё любишь их? — смотрит на Чонгука, у которого в глазах отблеск наружных фонарей, освещающих территорию возле аэропорта. Чонгук немного теряется от этих вопросов. Он сейчас о еде вообще как-то не думал, да и не голоден он. Его мысли совсем о другом. А потому с ответом он тормозит. — Д-да, — наконец отвечает Чонгук. — Люблю. Но очень давно ничего не ел. Хотя в Токио есть корейские рестораны, но там как-то не так, что ли… — поясняет. Но о том, что не голоден, не говорит. Не хочется расстраивать Чимина, который заморочился на ночь глядя и заказал для Чонгука что-то вкусное, хотя вообще не должен был. И когда он переступает порог квартиры Чимина, тот сходу спрашивает, не хочет ли Чонгук выпить что-то. — Есть виски, я его только начал, — со смешком говорит Чимин, вешая пальто на вешалку. — Вообще, я планировал уговорить всю бутылку за эту ночь, но что-то пошло не так, — улыбаясь, смотрит на Чонгука, намекая, что это «не так» — сам Чонгук. — Но так даже лучше, если выпьем вместе. Чимин снимает обувь в прихожей. Чонгук делает то же самое. Чимин спрашивает, нужны ли ему тапочки: вдруг у Чонгука изменились привычки? Раньше он их не признавал. Но тот отказывается, предпочитая остаться босым, на что Чимин только улыбается. Рад, что и это не изменилось, потому что Чимин ещё тогда, в детстве, перенял эту привычку Чонгука и с тех пор терпеть не может тапочки. — Так что насчёт выпить? — переспрашивает Чимин, когда они заходят в гостиную, плавно переходящую в открытую кухню. — Думаю, можно, — соглашается. Чонгуку надо принять на грудь для храбрости. Хотя бы грамм пятьдесят. Больше не нужно. Он не бухать прилетел. И Чимин сразу же идёт шуршать на кухне, доставать стаканы и лёд, пока Чонгук осматривается, разглядывая квартиру Чимина. Ему тут нравится. Планировка, вид из панорамного окна в гостиной, интерьер. Очень в стиле Чимина: без излишеств и вычурности, просто, но со вкусом и достаточно выдержанно в современных тенденциях. Чонгук неловко топает на кухню за Чимином. Стоит у кухонного островка, наблюдая за тем, как тот готовит им выпивку. Чимин придвигает по столу стакан ближе к Чонгуку. — Чимин… — начинает Чонгук, так и не пригубив виски. Не может уже, потому что если будет тянуть ещё дольше, боится, что вся храбрость, которой он набрался, улетучится, выветрится, как этот алкоголь. — Я хочу кое-что сказать. Я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но, пожалуйста, выслушай меня. Прошло слишком много лет, и я не могу так больше. Это может всё испортить, но, как ты уже сказал, по факту всё и так плохо, так что хуже уже не будет, верно? — спрашивает риторически, глядя на лёд в стакане, а потом поднимает глаза на Чимина, чтобы увидеть его лицо, понять реакцию и то, как тот настроен. Понятно же, что Чонгук прилетел среди ночи не от скуки. Чимин не перебивает, не останавливает Чонгука, хоть и догадывается о том, что тот хочет ему сказать. Догадался по видео. — Боже, почему это так сложно?! — тяжело вздыхает Чонгук. — Я уже просил у тебя прощения, что всё так вышло, но я хочу объяснить, почему так вышло. Почему мы оказались там, где мы есть сейчас… Я не знаю, в какой именно момент это произошло, как это произошло, но это случилось, и я не смог справиться с этим. Я был мальчишкой, мелким и глупым. Испугался того, что начал чувствовать; того, что моё отношение к тебе стало меняться. С каждым днём всё больше и больше, — Чонгук нервно сжимает стакан в пальцах. — Я не был к этому готов, как, думаю, не был бы никто. Мне было так страшно лишиться нашей дружбы, потерять её, потому что я… — запинается, дышит учащённо. — Потому что влюбился в тебя. Я сгорал от этих чувств, от того, что мне страшно тебе открыться. Не потому, что ты бы сказал, что любовь между мужчинами — неправильно, а потому, что боялся, что ты не примешь меня, моих чувств, и это окончательно разрушит нашу дружбу. Я так сильно боялся тебя потерять, что сам же и оттолкнул, сбежал, как трус. Но я надеялся, думал, что смогу это пережить, перебороть эти чувства вдали от тебя, а потом вернуться к тебе, чтобы продолжить дружить и не думать о том, как я хочу тебя обнять или… поцеловать. — Кажется, стакан в руке Чонгука вот-вот лопнет. Столько лет Чонгука сковывал страх, но сейчас, когда он всё это говорит Чимину, внутри внезапно становится легче. И неважно, к чему в итоге они придут. — Чонгук, — тихо начинает Чимин, перебивая Чонгука. У него сердце кровью обливается от осознания того, как Чонгук страдал, ещё когда они были друзьями; когда Чимин был так слеп и наивен. Ничего не замечал, не чувствовал, пока не потерял Чонгука. Тогда всё обрушилось на него, словно лавина. И кто тут больше виноват, можно ещё поспорить. — Не вини себя за то, что было. Это было, от этого никуда не деться. Я тоже виноват, что не заметил этого. Мы же были так близки… Может, будь я не таким тугим, всё бы вышло иначе?! — заглядывает в глаза Чонгуку Чимин. Ему больше не страшно, что он может потерять их дружбу, которая закончилась намного раньше, чем десять лет назад. Но ему страшно вновь потерять Чонгука, особенно когда он знает, что, оказывается, их чувства взаимны. — Я виноват перед тобой больше, чем ты думаешь. Не только потому, что не заметил твоих истинных чувств. — У Чимина уже ком в горле, но он должен договорить. Чонгук перед ним наизнанку вывернулся, стоит, едва держится. — То видео, что ты прислал мне, из Диснейленда… Оно прекрасно. Ты очень талантлив, а я ещё никогда не видел самого себя вот таким. Значит, вот так ты меня видишь? — с улыбкой, но дрожащими губами спрашивает Чимин, немного отведя тему в другую, но нужную ему сторону. — Всегда видел, — сипит Чонгук, отвечая. — А та фраза в конце… — Луна сегодня красивая, правда? — повторяет её Чонгук, словно на рефлексе. — Настолько красивая, что умереть можно… Чонгук тормозит первые секунды, а потом резко вскидывает глаза на Чимина. Смотрит, хлопая ресницами. Ему же не послышалось? Чимин сказал именно то, что Чонгук услышал? Чёрт. Выходит, Чимин знает значение этих слов. А ещё это значит, что Чимин ответил ему взаимностью. Боже. Чонгук сейчас сознание потеряет. Но мокрые глаза Чимина напротив лишь подтверждают, что Чонгуку не показалось. Он всё понял правильно. Чимин беззвучно, одними губами говорит «прости», не решаясь произнести это вслух, потому что велика вероятность того, что он просто снова разрыдается. А Чонгук вместо сотни вопросов только срывается с места. Оказывается возле Чимина в два шага, смотрит прямо в глаза. Так близко они ещё не были. Пара сантиметров, и Чонгук коснётся кончика носа Чимина своим. — Мин-а… — шёпотом. Но Чимин опережает Чонгука, подаваясь навстречу, и целует первым. Не даёт ничего сказать. Им больше не нужны слова, а Чимин не хочет тратить даже секунды. Обхватывает обеими ладонями лицо Чонгука. Это так странно — целовать Чонгука. Но так опьяняюще приятно. И Чонгук не теряется, обнимает Чимина за талию, сжимая так крепко, как того позволяет человеческое тело, чтобы не сделать больно. По щекам бегут слёзы, сорвавшиеся так внезапно. Но он не может это контролировать. Чимин в его руках, целует его сам. Чонгук не верит, что это происходит. Но на поцелуй он отвечает. Не так напористо, как мог бы, как хочется. Но он правда с ума сходит от того, что это не его разыгравшаяся фантазия, а реальность. Чимин до этого никогда не целовался с мужчиной, потому что единственный, кого он мог представить в этой роли, — это Чонгук. Чимин общался, даже флиртовал с другими мужчинами, но дальше безобидного флирта никогда ничего не заходило. У него не возникало даже малейшего желания попробовать с кем-то, узнать, каково это. Потому что неосознанно, где-то даже подсознательно Чимин искал в этих мужчинах Чонгука. Но разочаровывался каждый раз, не находя сходства, а потому желание отпадало само собой. Чимин не скажет, что поцелуй с мужчиной как-то кардинально отличается от поцелуя с женщиной, если говорить чисто о технической стороне вопроса. Но целовать Чонгука… Это что-то сумасшедшее, заставляющее кровь вскипать в венах, пускающее по телу крохотные электрические импульсы, поднимающие мелкие волоски дыбом. Чонгук осторожно пробует углубить поцелуй, скользя языком по пухлым, горячим губам Чимина. И тот робко, но размыкает их, впуская язык Чонгука в свой рот. Чонгук сжимает пальцы на спине Чимина, комкая его толстовку, а вторую руку ведёт вверх, к шее, чтобы приобнять за неё. И сейчас Чонгук уже немного давит на Чимина, отчего тот отступает на шаг назад. Потом ещё шаг. Ещё. Пока не упирается поясницей в край кухонной столешницы позади себя. Ему крышу сносит от Чонгука, как и Чонгука разносит от Чимина просто в щепки. Он чувствует себя наркоманом, который долгое время прожил в завязке, а сейчас снова принял дозу. И первым разрывает поцелуй Чимин, чтобы попросту глотнуть воздуха, отдышаться. Для него это ново. Ему нужны секунды на то, чтобы осмыслить всё. Он дышит загнанно, как и Чонгук. Смотрит в покрасневшие и влажные от слёз глаза напротив. Облизывает губы, ощущая привкус виски на них. — Я люблю тебя… Мин-а, — тихо, хрипло произносит Чонгук, рассматривая лицо Чимина. — Люблю так давно. Прости меня… Но прощения Чонгук просит не за то, что любит, а за то, что так долго решался в этом признаться. Непозволительно долго. — Я тоже люблю тебя, Чонгук-и, — отвечает незамедлительно Чимин. — Прости, что понял это тогда слишком поздно, — бегает глазами по лицу Чонгука. Проводит большим пальцем по его щеке, потом и по губам. Чонгук ловит палец Чимина, успев его поцеловать. Осознание происходящего накрывает постепенно. И в следующее мгновение уже Чонгук целует Чимина первым. Яростно вжимаясь в его губы своими. Если бы не столешница позади, Чимин бы лишился опоры и они могли бы рухнуть с Чонгуком вдвоём назад. Но всё удачнее, чем могло быть. И когда Чимин непроизвольно стонет в поцелуй, словно утратив окончательно контроль над собой, Чонгук стремительно опускает обе руки вниз, резко подхватывая Чимина за бёдра и сажая прямо на столешницу. Чимин успевает только охнуть и крепко схватиться за чужие плечи. В такой роли он ещё никогда не был. Это странно, но чёртовски приятно. У Чимина даже сомнений не закрадывается на тот счёт, что всё это его заводит, а от Чонгука и их, казалось бы, безобидного поцелуя он неминуемо возбуждается, ощущая тяжесть в паху. Чимин не уверен, к чему вообще этот поцелуй может привести, но мягко давит на мощные плечи Чонгука, чтобы тот оторвался от его губ и дал возможность Чимину сказать хоть слово, потому что сам он отстраниться не может: ему мешает навесной кухонный ящик сзади, в который он почти упирается затылком под чужим напором. — Чонгук… — сипит Чимин. — Я… я никогда не спал с мужчиной, — смущённо признаётся, предупреждая Чонгука заранее, считая это важным. И Чимин ему этим не отказывает, хотя Чонгук от него ничего и не требует, даже не предложил ещё ничего, будучи пока полностью поглощённый своими чувствами и этим долгожданным поцелуем. Чонгук смотрит на Чимина мутным взглядом, затянутым поволокой. Пытается осознать то, что услышал. И почему-то реагирует так, как Чимин того не ожидал: Чонгук пугается, что своим напором сбил Чимина с толку, напугал. — Я… — хрипло и растерянно начинает Чонгук. — Боже. Я ведь ничего от тебя не жду. Чёрт, прости, если напугал тебя. Я не хотел. Просто я так долго мечтал об этом, о тебе, что мне буквально крышу снесло. Мы можем прекратить, если для тебя это слишк… — но договорить не успевает. Чимин рывком притягивает Чонгука к себе обратно и снова целует, чтобы наконец заткнуть. Чимин совсем не это хотел сказать, когда решился предупредить Чонгука о своей неопытности. И на этот раз Чонгук не давит, не напирает, полностью отдаётся во власть Чимина, который перенял инициативу в поцелуе. Тот смелеет окончательно и окольцовывает Чонгука за талию ногами, скрещивая их в щиколотках, тем самым не давая Чонгуку ни сбежать, если вдруг надумает, ни даже просто отстраниться. Но всё же Чимин отрывается от губ сам, чтобы пояснить наконец Чонгуку: — Я ведь не сказал, что не хочу этого. Я лишь предупредил о том, что ни черта в этом, кроме теории, разумеется, не смыслю, чтобы ты не сильно удивлялся и не разочаровался в итоге, — не отпускает из своего капкана ног Чонгука Чимин. Ему определённо это нравится. — Как я могу в тебе разочароваться, когда я столько лет тебя люблю, Мин-а… Мне ведь не секс от тебя нужен. Я об этом даже не думал. — Совсем ни разу? — хитро ухмыляется Чимин, выгнув одну бровь. Он сам уже возбуждён до тесноты в штанах. Ему совсем не стыдно. Как не стыдно и то, что Чонгук может с лёгкостью ощутить его стояк, прислонись он чуть плотнее. Не это ли самый откровенный признак ответного желания? — Чимин… Но Чимин спрашивал несерьёзно. Он ведь не ребёнок. Он медленно подаётся к Чонгуку ближе, целует в уголок губ, ведя дорожку из крошечных поцелуев по щеке и линии челюсти к уху Чонгука. Замирает у самой мочки. А после произносит, интимно понизив голос до шёпота: — Я хочу тебя. У Чонгука по всему телу сходят мурашки, поднимая мелкие волоски на теле почти дыбом. Он ощутимо сжимает обе ладони на бёдрах Чимина, реагируя на такие слова. Чёрт возьми. Из уст Чимина это звучит так охуительно, что у Чонгука голову ведёт, хотя по факту он виски только пригубил. — Чимин, — Чонгук тяжело дышит, пытается собрать последние крупицы разума, пока ещё может соображать и отдавать себе отчёт в своих действиях. — Мы ведь не обязаны. Если ты не готов, мы можем… Чимин снова не даёт Чонгуку договорить. Тот молчал грёбаных десять лет, а теперь, когда слова не нужны, только действия, Чонгук решил попиздеть, побыть благородным джентльменом. Чимин Чонгука снова целует, но рукой переводит ладонь Чонгука со своего бедра на пах. Давит ею на него сильнее, чтобы Чонгук хорошо почувствовал его желание и все сомнения наконец отпали. Чимин этого хочет. Он сказал об этом открыто. Он достаточно трезв, чтобы понимать, что говорит и делает. И плевать, что он не умеет. Научится, не маленький. Они потеряли слишком много времени из-за страха, поэтому бояться сейчас — глупо. Они любят друг друга так давно, знают друг друга ещё дольше. Какие могут быть сомнения или опасения? Чонгук дышит учащённее, прикусывая в порыве губу Чимина. Тот же в ответ негромко стонет ему в рот, сжимая ладонь Чонгука на своём члене поверх одежды. Блять. Это так чертовски приятно. Даже сквозь одежду, хоть та и начинает порядком раздражать и доставлять дискомфорт. — Научи меня… — шепчет в губы Чонгука Чимин. И продолжать не надо, чтобы понять, о чём он. Чонгук переводит обе руки ему на талию и рывком прижимает к себе ближе, собирая ткань толстовки снизу и забираясь обеими руками под неё и под футболку. Слишком много одежды. Он касается бархатной кожи, чувствуя под подушечками то, как она моментально становится гусиной. Точно не от холода: руки Чонгука горячие и такие нежные, что Чимину хочется взвыть. Они гладят его, исследуют всю спину, слабо ведя короткими ногтями вдоль позвоночника, вызывая во всём теле ответную дрожь. И Чимин чуть отстраняется, тянет толстовку за капюшон и быстро снимает через голову, задрав при этом футболку до самой груди. Чонгук ловит этот момент и переводит обе ладони на рёбра Чимина. Оглаживает их, проводит по ним пальцами. Рассматривает ту самую чернильную надпись справа, которую не раз видел на откровенных фото в модных изданиях. Но одно дело глазеть на неё на странице глянцевого журнала, а другое — видеть вживую, иметь возможность потрогать и не только. И пока Чимин избавляется от толстовки полностью, Чонгук пользуется моментом и касается татуировки губами. Целует так нежно, чуть сдавливая пальцы одной руки на талии Чимина, куда соскользнул обратно. Тот рвано втягивает воздух, не ожидав подобного. Но Чонгука не отстраняет, не просит этого не делать. Только весь дрожит от таких приятных ощущений. Внезапно понимает, что футболка, вообще-то, тоже лишняя: надо было её стянуть вместе с толстовкой, одновременно. Но тут его уже опережает Чонгук, перехватив края хлопковой вещи и потянув их вверх, освобождая Чимина от всей одежды выше пояса. — Ты такой красивый, — не сдерживается Чонгук, бесстыдно пялясь на полуобнаженного Чимина перед собой. Видит, как тот глубоко дышит, как двигается его грудная клетка. Чимин довольно улыбается. Он об этом хорошо осведомлён, иначе был бы он сейчас самой известной корейской моделью?! Но когда это говорит Чонгук, глядя на него вот таким влюблённым, завороженным взглядом, Чимин воспринимает это, как наивысшую степень признания, которую он когда-либо получал. Вот так на него ещё никто никогда не смотрел. Либо же он просто никогда этих взглядов не замечал, будучи сам абсолютно незаинтересованным в них. Но в Чонгуке Чимин заинтересован, да так сильно, что уже терпеть не может. Собирает пальцами на талии Чонгука его свитшот и тянет его вверх, вынуждая того поднять руки, чтобы Чимин раздел и его. И вместо голого торса Чимин видит тоже футболку. Чёрт. Разочарованно вздыхает, но потом замирает, видя обнаженные руки Чонгука, когда тот скидывает наконец с себя свитшот куда-то на пол. До этого он Чонгука ещё ни разу не видел в футболке или любой другой более открытой одежде, а потому забитый рукав до самого запястья правой руки удивляет. Чимин рассматривает его, ведёт подушечками пальцев по плотной картинке, получая не только эстетическое удовольствие от увиденного, но и тактильное от того, какая горячая и гладкая у Чонгука кожа. Хочется его бесстыже облапать всего полностью. Чимин поднимает глаза на лицо Чонгука, видит этот потемневший взгляд. — У тебя есть ещё тату? — зачем-то спрашивает. Знает же, что всё равно увидит, если они есть, потому что планирует Чонгука раздеть донага. — Есть, — хрипло отвечает Чонгук. — Покажи… Чонгук улыбается, тянет футболку за ворот сзади, снимая через голову и ероша волнистые волосы. Встряхивает головой, а Чимини в этот момент таращится на обнаженный, подкачанный торс с видимым и чётким рельефом. И в итоге неизбежно натыкается взглядом на небольшую тату под правой грудью. Там какие-то римские цифры «IX-VII-MMI» — ничего непонятно. — Что это? — спрашивает Чимин и набирается смелости к Чонгуку прикоснуться. Ведёт большим пальцем по чернильным чётким линиям, ждёт, когда Чонгук ответит. — Важная для меня дата, — не заставляет долго ждать Чонгук. — День, когда мы с тобой познакомились, помнишь? — спрашивает, следя за рукой Чимина на своём теле. — Седьмое сентября две тысячи первого года… Как я могу не помнить?! — отвечает Чимин, и теперь эти цифры на коже приобретают смысл и такую огромную значимость. Не только для Чонгука. Чимин возвращает взгляд на лицо Чонгука. Смотрит в глаза пару секунд. А потом переводит руку с его груди на шею. Заводит немного назад, чтобы мягко притянуть к себе. Подаётся навстречу его губам, чтобы поцеловать. Медленно, так робко, словно делает это вообще впервые в жизни, хоть и минутами ранее был готов Чонгука буквально сожрать. Но сейчас ему хочется вот так. Неспешно и сладко, почти невинно. И Чонгук ему отвечает, считывая это желание. Мягко гладит кончиками пальцев вдоль позвоночника, заставляя Чимина выгибаться себе навстречу от таких щекотных, но очень приятных ощущений. Чимин не знает, что и как делать, но опирается чисто на интуицию и на теоретические познания, исходя хотя бы из того, что они оба мужчины и Чимин точно знает, как не сделать неприятно. Попробует так, как нравится ему, а после подстроится уже под Чонгука, следя за его реакцией. Чимин ведёт ладонь по торсу вниз, оглаживая все выступающие кубики пресса, который Чонгук непроизвольно напрягает, реагируя на чужие прикосновения. Добирается до пояса джоггеров Чонгука. Тот его не тормозит, не сопротивляется, не отговаривает, что позволяет Чимину продолжить. Он решает сильно не церемониться и сразу расстёгивает пуговицу, потянув после за собачку молнии вниз. Раздвигает края ширинки в стороны уже обеими руками, пропускает внутрь одну ладонь. Чонгук уже такой твёрдый и горячий. Чимин чувствует мокрое пятнышко на белье, сжимая поверх него член. Не лезет сразу под резинку боксеров. Он прикасается к кому-то другому так впервые. Осторожничает. А с Чонгуком тем более не хочется проебаться. Но Чонгук только глухо стонет, стиснув зубы и сжав руки на бёдрах Чимина крепче. Его разносит уже только от этого. Он готов позорно кончить вот так, не снимая одежды. И Чонгук боится, что если Чимин продолжит, то так и случится. А он не знает, чего именно Чимин хочет, как именно он его хочет. — Чимин, — сипит Чонгук. Но именно в этот момент Чимин решает наконец оттянуть резинку белья Чонгука и приспустить её вниз, выпуская его член, который тут же спускает горячую каплю предэякулята. Боже. Если бы Чимин не сдержался сейчас, то точно восхищённо охнул бы вслух. Он размазывает каплю по головке, чувствуя, как Чонгук весь крупно вздрагивает. Но Чимин уверен, что это не от боли или дискомфорта, просто Чонгук такой чувствительный, а Чимин от осознания этого аж губу закусывает. И в какой-то момент Чонгук не выдерживает и, схватившись крепко за бёдра Чимина, дёргает его на себя, прижимая так плотно и тесно. Кожа к коже. Не позволяет Чимину в таком положении ласкать себя. — Ты уверен, что готов? — в последний раз спрашивает Чонгук. Если Чимин позволит ему зайти дальше, Чонгук боится, что уже не сможет остановиться. — Если нет, то я разрешу себе кончить прямо сейчас. Ты сводишь с ума, Мин-а… Я едва держусь, — хрипит, целуя подбородок, шею, кадык. Чимин призывно отводит голову в сторону, открывая Чонгуку больше доступа. Он уверен, что хочет этого. Но готов ли? Нет, конечно. Он буквально девственник в этом плане, но благо он не маленький мальчик, а взрослый мужик, который не станет сливаться только потому, что чего-то не знает, не умеет, не пробовал. И на мгновение Чимин задумывается. Но не о вопросе Чонгука, а том, чего именно он хочет. Ведь раньше он даже не прикидывал чисто теоретически, в какой роли он бы хотел оказаться с мужчиной в постели. Чимину интересно всё. И с Чонгуком он хочет попробовать тоже всё, если тот, конечно, позволит. Чимин разжимает пальцы вокруг члена Чонгука. Вытаскивает плотно зажатую между их телами руку и говорит тихо, но глядя прямо в глаза, чтобы Чонгук перестал уже задавать ненужные вопросы. — Я не маленький, Чонгук. Я готов ко всему, чего бы ты ни захотел. Просто научи меня. Обещаю быть послушным мальчиком, — интимно понизив голос в конце, Чимин кусает нижнюю губу Чонгука, быстро выпустив её обратно. Блять! Чонгук готов кончить вот уже, даже без руки Чимина, только от его блядского голоса и этой фразы. — У меня нет резинок, — предупреждает Чонгук о таком досадном факте, о котором удивительным образом вспомнил сейчас. Он как бы к такому не готовился, явно не рассчитывая, что всё вообще выльется в то, что происходит вот в данную минуту. Это ему могло только в мокрых, несбыточных снах присниться. — У меня есть, — сипло говорит Чимин. Правда валяются они у него Бог знает сколько, не тронутые, потому что когда он вообще с кем-то спал в последний раз, Чимин и не вспомнит. Точно не в этом году. — Смахну с них пыль, если это принципиально, — со смешком говорит Чимин, шутя про пыль, а не про важность контрацепции в постели. Сам он ни с кем без защиты никогда не спал, и даже несмотря на это, всё равно ежегодно проходит проверки. — Но если что, я чист, — уже серьёзно. — Я тоже, — сообщает Чонгук на всякий случай. Для него нет проблемы, даже если бы у Чимина не завалялись презервативы. Надо — сходил бы в аптеку, но по сути принципиальным вопросом это было для Чонгука только с другими, с которыми бывал разовый перепихон, без обязательств, а то и без имён. И схватить что-то на память от того, чьего имени даже не знаешь, — так себе перспектива. Другое дело Чимин, который, Чонгук уверен, в этом вопросе далеко не легкомысленный или безответственный. — Мне нужно сходить в душ, да? — уточняет Чимин больше для того, чтобы понять, чего в итоге хочет Чонгук. К чему Чимину готовиться. — Да, — спокойно отвечает Чонгук. — Если хочешь, я могу тебе помочь, — и в этом для Чонгука тоже нет никакой проблемы. Он далёк от понятия брезгливости, особенно когда дело касается любимого человека. — С этим я справлюсь, спасибо, — смеётся Чимин, хотя он, честно говоря, немного смущён. И Чонгук помогает Чимину спуститься на ноги. Не отпускает сразу, целуя напоследок. Чимин оставляет Чонгука в гостиной, говоря, что тот может чувствовать себя, как дома, — квартира в его распоряжении. Чонгук может за это время изучить всё, что ему захочется, особенно расположение спальни. Чимин оставляет Чонгуку и виски, который они не допили, едва только начав. Но Чонгук пить не собирается. Ему больше не нужен алкоголь для храбрости. Да, он немного волнуется, потому что это, блять, охуеть! В голове до сих пор не укладывается, но заливаться бухлом он не будет. Он хочет прожить это на трезвую голову, чтобы потом даже сомнений не осталось, что всё это было по-настоящему. Чимин немного теряется в ванной, но в итоге справляется, потратив не так уж и много времени на подготовку. Успел прочитать в интернете, прихватив с собой телефон, что нужна обязательная растяжка, но вот тут Чимин точно профан. Анального секса у него не было даже с женщиной. Поэтому эту ответственность он возложит на Чонгука, хотя бы в первый раз. Чимин возвращается в гостиную, находя Чонгука у панорамного окна. Подходит неслышно, обняв со спины за живот. Чонгук так и стоит полуобнаженный, как и Чимин. Но штаны вот Чимин обратно всё же натянул после душа, не настолько осмелев, чтобы выходить полностью голым и кидаться на Чонгука, как сука течная. Чонгук сразу же кладёт обе ладони на руки Чимина на своём животе. Гладит их, а потом разжимает и разворачивается в его объятиях. — Красивая квартира, — сообщает Чонгук. — Особенно мне понравилась спальня, — сужает взгляд. — Кровать, если быть точнее, — улыбается так развязно. И он не преувеличивает, ему правда понравилась спальня и огромная кровать Чимина. Даже закрался совершенно ненужный вопрос, скольких девушек он на ней перетрахал? Но ни продолжать эти мысли, ни уж точно спрашивать об этом Чимина Чонгук не хочет и не собирается. — Пошли, — берёт Чонгука за руку Чимин. — Устроим тест-драйв. Если не выдержит и сломается, оставлю гневный отзыв, — говорит со смешком. Он на этом барском траходроме только спал. А потому сейчас ему и самому интересно, каково на нём не только отдаваться во власть Морфея, но и кому-то другому… Чонгуку, например. И тот послушно следует за Чимином. Входит в спальню и тормозит у кровати, провожая взглядом Чимина, который идёт сперва к комоду, доставая из верхнего ящика нетронутую пачку презервативов, а после и к прикроватной тумбе, вынимая из верхнего ящика флакон с лубрикантом. Вот им Чимин пользовался чаще: дрочить на сухую не его кинк. Бросает всё это на постель. Оборачивается на Чонгука, и дальше тому придётся брать инициативу полностью в свои руки. И Чонгук понимает это без слов, подходя к Чимину вплотную. Снова касается его талии обеими руками, наглаживая большими пальцами невидимые круги на коже. Тянется к пухлым губам, перехватывая их по очереди своими. Всё происходит неспешно, чуть медленее, чем было до этого в кухне. Сейчас Чонгук действует вдумчивее, потому что Чимин предупредил заранее, что Чонгук будет у него первым мужчиной. Это пугает настолько же, насколько и вызывает какое-то эгоистичное, нескрываемое, лишающее рассудка удовольствие. Чонгук ведёт пальцами по спине Чимина, добираясь до его шеи и вплетая сразу пальцы в волосы. Слабо сжимает их, чтобы отвести голову Чимина немного в сторону, открывая себе больше доступа. Видит, как трепещет под кожей жилка, которую Чонгук мягко целует сразу. Чимин весь покрывается мурашками и только судорожно хватается за талию Чонгука. Дышит часто, приоткрыв рот, готовый почти стонать от этих ощущений. Его ещё никто и никогда не ласкал вот так, стараясь доставить удовольствие в первую очередь ему. В те редкие случаи, когда Чимин снимал кого-то на ночь, девушки не особо заморачивались такими вещами, выбирая позицию принимающих, как не запаривались и тем, что будет на утро после. А было ничего. Всегда. И всех всё устраивало. И с таких сумасшедших нежностей Чонгук переходит уже к чуть более активным и ощутимым действиям, прикусывая небольно кожу на линии челюсти Чимина. Давит на него, чтобы тот сделал пару шагов назад, и, придерживая Чимина за шею, Чонгук опускается вместе с ним на кровать, опершись ладонью о постель возле головы Чимина. Нависает сверху, но не давит собой ни физически, ни морально. Смотрит Чимину в глаза, не произнося ни слова. Только глубоко дышит, пропитываясь запахом Чимина, с какой-то лёгкой, приятной отдушкой его геля для душа. Снова целует, неизбежно спускаясь губами к шее, чтобы прикусить ими тонкую кожу в районе родинки. И когда Чимин призывно раздвигает ноги шире, чтобы Чонгук оказался между ними, сам Чонгук прижимается плотнее. Притирается, почти раскачивая Чимина под собой. Чимин снова поддаётся исключительно своим внутренним желаниям, протягивая обе руки вниз и хватая Чонгука за ягодицы, чтобы сдавить их в пальцах и прижать к себе ещё сильнее. Чонгук глухо стонет ему куда-то в ключицу, ощущая чужой стояк своим. Это скоро станет невыносимым. Желание уже сводит с ума. И Чонгук отрывается от чужой, такой вкусной и почти сладкой кожи, чтобы выпрямиться и почти сесть на постели между ног Чимина. Тот всё ещё в штанах и белье. Непорядок. И Чонгук намерен это исправить в ближайшие секунды. Он распускает завязки на поясе спортивных штанов Чимина. Оттягивает немного резинку, не встречая никакого сопротивления, только заинтересованный, потемневший взгляд, следящий за его действиями. А потом сразу же подцепляет и резинку боксеров, чтобы не тратить время и снять всё сразу. Они могут, конечно, заняться фроттажем, но им обоим будет этого катастрофически мало, да и приятно намного меньше даже, чем от взаимной дрочки. Так что нет, вообще не вариант. И Чимин только помогает Чонгуку, приподняв бёдра, чтобы тот стянул с него остатки одежды. Остаётся перед Чонгуком полностью обнажённым, таким уязвимым. Но ему не хочется прикрыться, не перед Чонгуком, и влюблённый и восхищённый взгляд на себе вызывает только трепет, растормошив пресловутых бабочек в животе. Это так щекотно, но, чёрт возьми, приятно. Чонгук отбрасывает вещи на пол, ведёт обеими руками по ногам Чимина, начиная от щиколоток, вдоль голеней, по бёдрам и до самой талии. Получает какое-то извращённое удовольствие от этого процесса и того, как тяжело и часто в ответ вздымается чужая грудная клетка. Чонгук видит, как на головке члена Чимина собирается внушительная капля естественной смазки и наконец впервые его касается. Сжимает в кулак, срывая с чужих губ хрипы. Проводит пару раз вверх-вниз по стволу, а после опускается так стремительно, отползая на постели чуть назад, что Чимин не успевает даже понять, что происходит, пока не чувствует на своей головке горячий язык, а после и смыкающиеся вокруг губы. Ахает уже во весь голос, вздрогнув всем телом и машинально схватившись за волосы Чонгука. Но Чимину не хочется его резко отстранить и запретить продолжать. Он просто не ожидал подобного, но когда Чонгук неспешно опускается ртом на его члене, Чимин только сильнее сжимает его волосы в кулак, впиваясь второй рукой в постель рядом, комкая покрывало. Привстаёт на одном локте, смотрит на то, как Чонгук вбирает его член всё глубже, и буквально рассыпается. Стонет в голос, откинувшись обратно на постель и отпустив волосы Чонгука, чтобы обеими ладонями закрыть своё лицо. Чимин стонет всё чаще и громче и кончает так быстро и внезапно, что, испугавшись, не успевает даже предупредить об этом Чонгука, почти вскрикнув и согнувшись, приподнимаясь на постели. Чёрт. Но Чонгук на это только хрипло смеётся, не выпуская чужой член изо рта. Он чувствовал, что Чимин на грани, а потому для него это не стало такой неожиданностью, как для самого Чимина. Который выглядит так забавно, когда напуган: Чонгук подглядывает за ним из-под спадающей густой чёлки. Чонгук успокаивающе гладит его напряженный живот, аккуратно выпуская член Чимина, полностью чистый. — Ты такой вкусный, прости… — шепчет Чонгук и расплывается довольным котом. Он и правда собою доволен, наглец. Ведь даже не спросил. Что, если Чимин это вообще не любит? Но Чонгук не почувствовал ничего, говорящего об этом, а судя по тому, как быстро Чимин кончил — ему понравилось. Чимин дышит тяжело, щёки алые, буквально горят. Но довольная и наглая морда Чонгука заставляет немного расслабиться. — Я… — И по факту Чимин даже не знает, что сказать. Не может продолжить, сформулировать свои мысли во что-то внятное. Но Чонгуку и не нужны слова, а потому он подтягивается выше и целует Чимина в уголок губ. Но тот не даёт ему отстраниться обратно и перехватывает поцелуй, схватив обеими руками за шею и сминая чужие губы своими. Падает вместе с Чонгуком обратно на постель, утянув того за собой. Чимин дотягивается одной рукой вниз, подцепляет пояс джоггеров Чонгука. — Сними их… — сипит Чонгуку в губы. Он бы и сам мог раздеть его, но у Чимина всё ещё послеоргазменная слабость, пальцы не слушаются. Он только пуговицу будет расстёгивать полчаса, но быстрее психанёт и оторвёт её к херам собачьим. Чонгук хрипло и приглушенно смеётся, никак не отвечая на это. Ведь ему нравится то, что Чимин перед ним не стесняется, не зажимается. Снова чмокает Чимина в щёку, отстраняясь после, чтобы беспрекословно выполнить такой милый приказ — именно так Чонгук это воспринимает. Сползает с постели полностью и расстёгивает ширинку. — Всё вместе снимай, — снова командует Чимин, не осознавая, как это выглядит со стороны, но ему вообще плевать, он в принципе соображает сейчас плохо. — Ну вот… А я уже приготовился стриптиз тебе танцевать, — не перестаёт посмеиваться Чонгук. Его это всё не только заводит, но и забавляет. — Обязательно станцуешь, обещаю, но давай в другой раз, — уже просит Чимин, весь такой растрёпанный, распростёртый на постели перед Чонгуком. И Чонгук может только представлять и предвкушать то, как Чимин выглядит, когда затраханный. Боже. Как бы не сорваться. Чонгук не хочет, чтобы первый их раз был болезненным для Чимина и запомнился ему именно так. Чонгук хочет подарить только самые приятные ощущения, доставить удовольствие, какого Чимин ещё не испытывал. Чонгук стягивает с себя всё сразу, переступая через свои штаны и отталкивая их по полу ногой куда-то назад. Забирается коленями обратно на кровать, усаживаясь снова у Чимина между ног и притягивая его за бёдра к себе ближе. Кладёт его ноги на свои, гладит их, проскальзывая ладонями по коже выше, до талии. И чтобы не напрягать Чимина процессом, который будет для него в новинку, Чонгук склоняется к Чимину и мягко целует. Одной рукой шарит по постели, находя где-то у подушек флакон со смазкой. Щёлкает крышкой, а Чимин в момент замирает. Прислушивается. Но после резко спохватывается, вспоминая, что не предупредил Чонгука о том, что подготовился он частично. — Я не растягивал себя. Тебе придётся сделать это самому, — выговаривает быстро Чимин, дышит неровно и почему-то смущается, словно чувствует вину за то, что перекладывает эту обязанность на Чонгука. Но Чонгук только ещё больше расплывается в довольной, едва не какой-то озабоченной улыбке. Он не был уверен, будет ли Чимин сам себя растягивать, говоря о том, что пойдёт в душ готовиться, но подсознательно желал этого. — Спасибо, что не лишил меня этого удовольствия, — говорит, понизив голос. — Ты точно готов? — снова переспрашивает Чонгук на всякий случай. И кого-то другого это уже могло бы начать раздражать — вот это неустанное беспокойство. Но Чимину это, наоборот, нравится. Ему приятно, что Чонгук волнуется и парится о комфорте Чимина больше, чем о своём удовольствии. — Да, — шёпотом выдыхает Чимин. Старается расслабиться и не заморачиваться о том, как это всё будет происходить, что он в итоге почувствует: боль, дискомфорт или всё-таки что-то приятное, крышесносное. И когда Чонгук подносит к его входу влажные от смазки пальцы, Чимин только резко втягивает воздух сквозь зубы. — Расслабься. Я буду очень осторожен, — заверяет Чонгук и отвлекает Чимина поцелуями. В губы, в щёки, в подбородок, в шею. Везде, где дотягивается, пока гладит и размазывает смазку по упругому колечку мышц, лишь только слегка надавливая на него, не пытаясь проникнуть внутрь. И Чимин слушается, честно старается расслабиться и отвлечься, но в итоге всё равно сжимается, когда Чонгук пробует войти в него одним пальцем. Тот тормозит где-то на второй фаланге и замирает. Не двигает им, давая Чимину время привыкнуть к новым ощущениям. Он внутри уже весь пульсирует, но спустя пару долгих секунд Чимин позволяет Чонгуку войти глубже, почти до самой костяшки, расслабляясь. Чимин шумно и неровно выдыхает, а Чонгук перехватывает этот выдох, сразу же утягивая Чимина в глубокий, сладкий, тягучий поцелуй, отвлекая окончательно. Осторожно начинает двигать пальцем внутри Чимина. Тот больше не сжимается, только глухо подстанывает в поцелуй, даже пытаясь рефлекторно подмахивать бёдрами навстречу руке Чонгука, который, выйдя из Чимина полностью, успевает ввести в него уже два пальца. Чимин отрывается от губ Чонгука, чтобы выпустить наружу рвущийся будто рык, когда Чонгук намеренно задевает чувствительную точку внутри него. Весь въётся, выгибается. — Ещё… — осипшим в конец голосом. — Ещё хочу, сделай так ещё раз, — дёргает бёдрами Чимин в надежде самому словить нужный угол, чтобы чужие пальцы в нём попали, куда надо. Но не получается, и Чимин только крепче хватается ладонями за шею Чонгука. Чонгук же трахает Чимина пальцами только усерднее, исполняя все его желания, умело массируя чужую простату. Чувствует, как Чимин весь снова дрожит, кажется, готовый снова кончить. Но вместо того, чтобы довести до этого, Чонгук лишь пробует добавить третий палец, проверяя, насколько Чимин уже податлив. И, к счастью, третий палец входит без труда. Пара толчков и движений внутри, и Чонгук достаёт из Чимина все пальцы, видя какое-то едва осознанное возмущение на его лице и слыша разочарованный вздох. Чонгук мог бы заставить Чимина кончить ещё раз только от своих пальцев, но ему хочется, чтобы он сделал это от его члена. Чимин хмурится, но даже сказать толком ничего не может. Ему казалось, он вот-вот снова отлетит, но Чонгук его будто резко и жестоко вернул на землю. Засранец. И Чонгук отстраняется, снова выпрямляясь и садясь на постели. Находит пачку резинок, распаковывает не без помощи зубов, потому что одна рука скользкая от смазки. Выплёвывает прилипший к губам пластик. Надрывает картонную коробочку, вытряхивая её содержимое на постель. Берёт один презерватив и снова надрывает упаковку зубами. Но к моменту, как он готов уже достать его, Чимин оживляется. — Можно я? — спрашивает неуверенно. Смотрит на Чонгука мутным взглядом. Приподнимается, чтобы тоже сесть. Оказывается к Чонгуку почти вплотную, не двигаясь никуда. Чем ближе, тем лучше. Чонгук только улыбается и поворачивает надорванным концом упаковку с презервативом к Чимину, тем самым отвечая на вопрос. Чимин достаёт резинку, подносит её к колом стоящему члену Чонгука, но прежде чем надеть, размазывает по головке каплю предэякулята большим пальцем. И только после аккуратно раскатывает латекс по всему стволу, делая это медленно, двумя руками по очереди, получая от этого какое-то странное удовольствие. И ложиться обратно Чимин не торопится, целует из такого положения Чонгука сам. Но потом снова утягивает его за собой, падая лопатками на покрывало. — Поможешь мне снова? — тихо, хрипло спрашивает Чонгук, улыбаясь в чужие губы. Чимин смотрит на него, ожидая команды, но догадывается раньше, чем Чонгук это озвучивает: находит рукой флакон с лубрикантом, открывает и выдавливает на свои пальцы, чтобы самому размазать смазку по члену Чонгука. Тот поджимает губы от чувствительности и возбуждения, которое почти на грани, стараясь не сосредотачиваться на движениях руки Чимина. И хорошо, что тот не издевается и делает это недолго. И когда Чимин убирает руку, Чонгук просит: — Скажи, если будет больно или неприятно, — снова короткий поцелуй в уголок губ. Ждёт от Чимина подтверждения. Тот согласно кивает, и Чонгук приставляет головку ко входу. Мажет ею пару раз, не входя сразу. Но после всё же давит ею на разработанное кольцо мышц. Чимин принимает Чонгука в себя медленно, постепенно, миллиметр за миллиметром, стараясь не думать о том дискомфорте, который испытывает в данную секунду: член не пальцы, ощущения совершенно другие. И когда Чонгук входит почти до середины, останавливается, замирает, давая Чимину привыкнуть, отдышаться, прежде чем войти до самого конца. Увлекает того снова в неспешный, глубокий поцелуй, отвлекая и переключая фокус внимания. Чимин тесный, до сумасшествия просто, и Чонгуку приходится самому думать о чём угодно, лишь бы не о том, какой Чимин внутри охренительный, горячий, пульсирующий, так сдавливает его, едва не до вспышек перед глазами. Чимин первым приходит в движение, ощущая, что уже не испытывает такого сильного давления внутри себя, а весь дискомфорт стихает. Переводит обе руки Чонгуку на талию, а после спускается ими ниже, к ягодицам. Сдавливает их, пачкая одну половинку в смазке. — Можешь войти глубже, — шёпотом говорит Чимин, слегка надавливая Чонгуку на задницу, подталкивая к действиям. Тот только пыхтит, осторожно толкаясь глубже и буквально проскальзывая до конца. Они одновременно шумно выдыхают, а Чонгук почти со стоном. — Мне нравится… — всё так же шёпотом. — Нравится чувствовать тебя в себе. — У Чимина от ощущений едва не слёзы собираются в уголках глаз. Но это точно не от боли. Чимин её не испытывает. Только рвущее изнутри чувство любви и такое всепоглощающее ощущение того, что всё наконец правильно. Часть Чимина всегда была с Чонгуком, все эти годы. Он забрал её с собой, когда улетел тогда, десять лет назад. И сейчас, когда он снова рядом, с Чимином, так близко, в прямом смысле сливаясь с ним воедино, Чимин чувствует себя снова целым, живым. — Я люблю тебя, — в самые губы, которые после целует, прижимаясь к ним так сильно, словно Чимин сейчас упадёт, сорвётся куда-то. Но так и есть. Потому что когда Чонгук это слышит снова, его уносит окончательно. Он сам вдавливает Чимина в постель, прижимаясь к его губам ещё сильнее, до тяжелых вздохов. И пробует в Чимина толкнуться снова. Зажмуривается от узости, но Чимин его не сдавливает, только зажимает между своих бёдер, скрестив ноги у Чонгука в районе копчика. Готов принимать всё, что Чонгук хочет ему дать. И тот подаётся немного назад, чтобы после снова войти до самого конца. И когда чувствует, что Чимин полностью привык, Чонгук наконец начинает двигаться нормально, наращивать темп и вместе с тем распадаться на молекулы. Он не контролирует то, что стонет вместе с Чимином. Хаотично целует его везде, где попадёт. — Ты такой тесный… — шёпотом на ухо. — Я долго не выдержу, — предупреждает, целуя в шею под ухом, прямо в красивую татуировку. Но Чимин едва его слышит. От всех ощущений и подступающего очередного оргазма у него буквально уши заложило. Чонгук с периодичностью проезжается головкой по простате, что только всё усугубляет. И в итоге Чонгук отстраняется от Чимина полностью, оттолкнувшись руками от постели. Опускает ноги Чимина ниже, чтобы не мешали ему двигаться, и удерживает его за бёдра. Любуется им, смотрит, как завороженный на то, как часто вздымается грудная клетка Чимина, как его живот подрагивает. И сил терпеть не остаётся, он срывается на сумасшедший темп, вдалбливаясь в Чимина, как дикий, срывая с его губ громкие, почти утробные стоны, заставляя того судорожно хвататься руками то за покрывало, то за колени Чонгука. Чимин кончает второй раз так же неожиданно, как и в первый, буквально взрываясь, даже не коснувшись себя. Выгибается на постели дугой, отчего сперма стекает по животу, капая на покрывало. И Чонгук догоняет его так же стремительно, насаживая Чимина на свой член до самого упора, удерживая того за подвздошные кости. Стонет глухо, ахает от чувствительности, несмотря на резинку. Ещё немного двигается коротко и рвано в Чимине, пока не останавливается полностью, запрокинув голову назад и крепко зажмурившись. Чимин падает обратно на постель. Выглядит едва живым, и Чонгук трезвеет, сразу же к нему склоняясь. — Ты как? — толкает его подбородок носом, целуя после в уголок губ. Чимин только тяжело дышит, не открывая глаз. Мычит, не в силах выдавить что-то внятное. Но ему хорошо, охуительно, если быть точнее. И это можно понять по его затраханному виду, о котором мечтал Чонгук в самом начале их тест-драйва этого королевского ложа. И кровать проверку на прочность прошла. Можно смело ставить десять из десяти. Хотя можно устроить и более жесткий заезд, но точно не в этот раз. Для первого раза с Чимина достаточно. Чонгуку кажется, что тот сейчас вообще отрубится. Но Чимин пока ещё в сознании, хоть и в мутном. Наконец открывает глаза и пытается сфокусировать свой взгляд на Чонгуке, который аккуратно из Чимина выходит, а после мягко улыбается, игнорируя стекающую каплю пота по виску. Чимин машинально её стирает, а после и убирает пальцами прилипшую ко лбу влажную чёлку Чонгука. Нет сил даже улыбаться, не то что сказать что-то. Но вместо слов Чимин притягивает лицо Чонгука и слабо целует в губы, словно просто оставляет невидимый отпечаток на них своими. Большего Чонгуку не надо. Лишь бы Чимин не сказал, что ему было больно, но он стойко это терпел. Но Чимину было хорошо. Очень. Лучше, чем когда-либо. И полежав так ещё какое-то время, дав Чимину перевести дух и немного прийти в себя, Чонгук всё-таки поднимает его с кровати, взяв на руки, потому что идти сам Чимин точно не в состоянии. Несёт его в ванную, предварительно узнав у Чимина маршрут к ней, потому что в первый раз не запомнил, где она, когда шарился по квартире и ждал Чимина из душа. Моются они быстро и механически, без лишних телодвижений, лишь помогая друг другу. Больше Чонгук Чимину, конечно же, потому что тот всё ещё ослабший, едва контролирует свои ноги. И засыпает Чимин, едва его голова касается подушки. Чонгук ложится рядом и обнимает его со спины, прижавшись к нему плотнее и целуя в шею сзади, прямиком в татуировку полумесяца. Чонгук впервые за десять лет чувствует себя по-настоящему счастливым, и будоражит кровь то, что всё это не сон, а реальность. Стоило ли ждать так долго, чтобы в итоге прийти к тому, где они сейчас? Определённо нет, но назад не отмотаешь, упущенных лет не вернёшь. Зато можно использовать по-максимуму те, что у них остались. А по факту у них вся жизнь впереди. Чонгука это более чем устраивает.

***

Утро прокрадывается в спальню золотистыми лучами солнца сквозь неплотно зашторенные окна. Чимин морщится, не открывая глаз. Обычно он на ночь всегда плотно закрывает окна портьерами — не любит, когда его будит яркий свет. Но этой ночью ему было совершенно не до окон. И в какой-то момент, ещё не проснувшись окончательно, Чимин вспоминает обо всём, что случилось этой ночью. Это ведь не было сном? Таким жестоким, как никогда. Но стоит Чимину пошевелиться и почувствовать дискомфорт в мышцах, особенно ниже пояса, он понимает, что нет. Чимин кое-как, приоткрыв только один глаз на щёлочку, поворачивает голову в другую сторону, лёжа на животе и обеими руками обняв подушку под головой. Видит на соседней Чонгука. Тот ещё спит, забавно похрапывая, лёжа на спине. Чимин не может сдержать дурной, счастливой улыбки, уткнувшись лицом в подушку. Поворачивается всем телом. Наблюдает какое-то время за тем, как мерно Чонгук дышит, как ровно вздымается его грудь. Не хочется будить. Чимин готов смотреть, как Чонгук спит, вечно. И внезапно он думает о том, что будет дальше. Они много лет живут разными жизнями, в разных странах. Как быть теперь? Чимин не готов расставаться. Больше никогда. Он пока не знает, что с этим всем делать, как строить жизнь дальше, но она определённо изменится. И впервые Чимин этого не боится. И в момент, когда Чимин не может совладать с желанием к Чонгуку прикоснуться, ведя линию кончиком пальца по его шее, огибая родинку, Чонгук шумно втягивает носом воздух, очевидно, просыпаясь. Потягивается, не сразу открывая глаза, а Чимин убирает руку обратно. Чонгук наконец открывает глаза, также морщится от яркого света, бьющего из окна. Но, сощурившись, поворачивает голову в сторону Чимина. Видит его на фоне ярких лучей солнца, которые отсвечивают, отчего Чонгук плохо видит выражение его лица. Но оно ему и не нужно. Хватает и того, что Чимин просто рядом, а не сбежал, едва проснувшись и осознав, что в итоге произошло. Чонгук молча, без слов тянется к Чимину, пропуская одну руку у того под бедром, чтобы после с силой притянуть его к себе полностью, буквально затягивая его на себя сверху и обнимая. Чимин только глухо смеётся, будучи совершенно не против такой наглости. Ему нравится. Очень. А потому он целует Чонгука в нос, который тот сразу морщит, улыбаясь. — Доброе утро, — шепчет Чимин. — Самое доброе, — отвечает Чонгук. Он правда ещё не до конца проснулся, а потому глаза то и дело периодически закрываются обратно, с трудом открываясь вновь. — Ты как? — вдруг спохватывается Чонгук. — Болит что-то? — правда беспокоится. Заглядывает Чимину в глаза. — Немного, — честно отвечает Чимин, улыбаясь. Уж слишком какой-то невыносимой боли он, конечно же, не испытывает. Лишь дискомфорт и крепатуру некоторых групп мышц. Чонгук расстроенно хмурится. Он этого не хотел, но это было вполне ожидаемо. — Прости, — извиняется и целует Чимина в подбородок. — Как я могу загладить свою вину? — спрашивает игриво, почти урча Чимину в шею, к которой прислонился губами. — Больше никогда не оставляй меня… — серьёзно произносит Чимин, лёжа вот так на Чонгуке. Хорошо хоть в боксерах, как и Чонгук, а не полностью обнажённый. А то лёжа голыми друг на друге, серьёзный разговор они бы не осилили. Чонгук от этих слов замирает. Не целует кожу, как хотел. Отводит голову обратно, заглядывая Чимину в лицо. Смотрит пару секунд, понимая, что это совсем не утренний флирт после шикарного секса. Чимин просит искренне, по-настоящему. Просит о том, о чём не смог попросить когда-то давно; о том, чего Чонгук никогда в действительности и не хотел. — Больше никогда, — тихо отвечает Чонгук, без тени улыбки или шутливого настроя. — Обещаю! — И здесь Чонгук даёт твёрдое обещание, которое выполнит, что бы ни пришлось для этого сделать. Он ничем так сильно не дорожит в жизни, чтобы бояться это потерять. Единственный, кого он боится потерять снова, — это Чимин. Остальное его заботит меньше всего. Надо будет — переедет обратно в Корею. Он готов отдать этот выбор Чимину, не пожалев ни о чём. Чимин в ответ на это Чонгука только целует. Мягко касается его губ своими, не углубляя поцелуй, потому что утреннее дыхание никто не отменял. Он верит Чонгуку. И не столько его словам, сколько глазам, в которых ответов куда больше. Они обязательно обсудят вопрос того, что будет дальше и как это всё будет происходить, но немного позже. Сейчас Чимину так хорошо в объятиях Чонгука, что он готов в них раствориться. Что он и делает, полностью расслабившись и растёкшись по твёрдому и горячему телу под собой. Это утро, которого он ждал так долго… Они оба ждали.