Пятьдесят оттенков Хидана

Хидан знает, что Какузу — недостойный грешник. Богохульник, не заслуживающий того, чтобы нести священную смерть заблудшим душам. Да, он вызывает ужас у нечестивых тварей, да, его кожа способна чернеть — но это другая, фальшивая чернь. Он — зло, он — чудовище, но в нём недостаточно любви. Кажется: это пустая оболочка для никчёмных сердец. Кажется: Какузу даже на жертву не сгодится. И всё же — всё же — что-то заставляет Хидана трепетать при виде истинной формы напарника. Когда тот выпускает нити чакры, когда разъединяет части тела, не боясь их потерять, не страшась умерщвления плоти — того, что от неё осталось. Густая, лоснящаяся тьма — вот его суть. Кровь и мрак, никакого света. Хидана тянет туда, испробовать, понять, прожить, каково это — быть поглощённым тьмой. Каково это — погаснуть. Какузу выпускает маски, и его становится ещё больше, больше, словно способен затопить всё пространство. Не человек. Не божество. Не животное. Кто он? Чувствует ли боль? Чувствует ли хоть что-то вообще? Хидан запускает руки в волны, ворохи чёрных нитей, то ли горячих, то ли холодных. Сухих? Не понять. Кажется: в этот момент молчит даже Джашин. Странные чувства опутывают разум Хидана и искажают восприятие. В них нет ничего религиозного, и нет ничего бренного. Куда их деть, когда им нет места ни в одной из его собственных ипостасей? В ней мягко, в этой чакре. Бывает больно, бывает удушающе, бывает — дробяще-раздирающе, — это в зависимости от того, как Какузу решает ею воспользоваться. Но сейчас — мягко. — Не привыкай, — урчит откуда-то изнутри этой тьмы Какузу. Хидан не видит его, но знает — хмурится. И Хидан вдруг открывает рот и лижет пучок нитей, такой гладкий на вид. На вкус — как его металлический ритуальный штык. Приятно. Интересно, а если укусить? Он кусает. Упруго. Как пластилин, но не вязнет на зубах. — Что ты делаешь? — отзывается Какузу на это. — Нравится? — Не знаю. Хидан думает: знает. Какузу всегда всё знает. По крайней мере то, что выглядит и ведёт себя как Какузу. Эта непостижимая сила, отвергнутая всеми, отвергнутая даже Джашином. Чудовище в обличье человека. Его собственное.