On top of the roof

      Тут холодно. Ветер пробирает до костей, заставляя греть себя причудой, от чего становится неприятно. Хоть Мидория в начале года и помог разобраться с основной проблемой, ненависть к огню, которая жила во мне уже несколько лет, никуда не пропала. Я знаю, что она всё ещё есть где-то там внутри, запертая за замками. Именно она вызывает это отвращение к себе каждый раз, когда я прибегаю к использованию его, нет, моей второй половины. Становится теплее, но ветер все равно мешает, развевая волосы и отправляя их прямо в рот, заставляя отплёвываться. В голове возникает мысль спросить потом у одноклассниц, у той же Момо например, о том, что делать с волосами, чтобы они не мешались. Мысль отрезать их вообще проскальзывает в голове, но я её отгоняю прочь, сам не зная почему.       Сосредоточиться на мыслях становится тяжелее, они начинают ускользать, поэтому я лезу в карман за тем, ради чего, собственно, и поднимался на крышу. Пальцы, немного, совсем каплю подрагивающие, нашаривают упаковку сигарет с красочным рисунком того, что происходит с лёгкими курильщиков, вынимают одну из коробочки и, зажав её меж пальцев, подносят ко рту. Взяв сигарету в рот, подношу палец с горящим на нём огоньком к концу и делаю первую глубокую затяжку. Горло приятно обжигает дым, в голове немного пустеет, а на языке приятно горчит ментол.       Слышу, как на лестнице раздаются громкие шаги, замираю на мгновение, но узнаю их, поэтому спокойно облокачиваюсь на перила спиной и устремляю взгляд ко входу. Вторая затяжка унимает дрожь в руках, мысли текут плавнее. Дверь распахивается от пинка, ударяясь о стену и пропуская на крышу подростка с несколько хмурым лицом и взрывом из волос на голове. Его сердитый взгляд встречается с моим спокойным. Он закрывает дверь, захлопывает вернее, и подходит ко мне. Шаги его чёткие, громкие, быстрые, но не спешащие. Стук ботинок о кафель раздаётся по всей крыше, заглушаясь ветром, от которого приходится прикрывать рукой сигарету, чтобы та не потухла.       Он становится рядом, вынимая из своего кармана обычные красные мальборо, безмолвно протягивая её мне, чтобы я поджёг и её. Он не приказывает, но и просить не станет, просто ждёт. Бакуго не станет опускаться до просьб, если надо — подожжёт взрывами. Но я спокойно поджигаю его сигарету так же, как минуту назад поджигал свою. Мы ничего не говорим. У нас уже вошло это в привычку. Мы создали своеобразный ритуал. Стоим в уютной тишине, нарушаемой ветром, ведь всё сказали ещё в первую встречу, когда я впервые выбрался на эту крышу, ещё волновался, что кто-нибудь меня обнаружит и доложит учителям. Перепугался я в тот раз знатно, когда спустя пять минут после меня на крышу поднялся, словно король, Бакуго. Но всё окончилось довольно хорошо. Мы переговорили, если разговором можно назвать игру в гляделки, развязавшуюся между нами, и он встал рядом со мной, как стоит сейчас.       Такие встречи, происходящие раза по два на неделе, позволили нам найти место и человека, с которым можно уютно помолчать, лишь изредка перебрасываясь словами. Например о том, что Бакуго терпеть не может ментоловые сигареты или сигареты с кнопками. Или что сюда редко поднимается хоть кто-то, несмотря на то, что крышу никогда не запирают. Дошли в обсуждении до того, что через неё было бы довольно просто тому же Курогири совершить проникновение для захвата здания, если конечно отключить в здании питание, чтобы не попасться на первой же камере.       Мы договорились не договариваясь, что будем молчать об этих встречах. Молчать об обмене сигаретами порой, об объятьях, когда я замечал, что Бакуго замёрз, о его укусах на моих ключицах в обмен на самовольство, о флирте, немного неловком, который исходит переодически от обоих, о налаживании отношений между нами, о его признании в том, что невольно подслушал мой разговор с Мидорией на спортивном фестивале. Мы будем молчать, ведь зачем кому-то об этом знать? Это ведь только наш маленький секрет.