Шестнадцать

      — Аяка, ты не пыталась понять, почему Тома последнее время такой, а? — привычно громкий голос вдруг становится тихим, пронизанным невозмутимостью. Он неожиданно врывается в разморенное ленью сознание.       Аяка реагирует на слова Итто неохотно – прислушивается только краем уха.       — Слишком... искренний и несдержанный, — продолжает Аратаки. — Будто бы ему нечего терять.       Тревожный мотылёк вспыхивает короткой белый вспышкой, насильно заставляя Аяку вникнуть в суть сказанных слов.       — О чём ты говоришь? — хмыкает она, провожая взглядом влюблённую парочку.       Придорожное кафе постепенно пустеет – они засиделись допоздна. Большая часть их компании уже разошлась час назад, Тома отошёл поговорить с тренером по телефону, Горо нужно было помыть руки, а Аято с Сарой стоят у стенда, обсуждая новые вкусовые добавки для чая с молоком. Ничего в этой жизни не меняется.       — Разве он не должен печься о своей репутации и не показывать своих слабостей? Так делают многие известные личности, тем более популярные футболисты. Но Тома не печётся. Я его совсем не узнаю последние пару месяцев.       И переводит взгляд как будто бы невзначай, словно городит не последнюю чушь, а делает лёгкое замечание сегодняшней погоде. Это напрягает.       Аяка чувствует лёгкий холодок, застывший в красно-жёлтых глазах. Льдистость сквозная и пронизывающая – не спрятаться и не защититься. Разве странно, что тот, кто привык к шуму и повышенному вниманию к своей персоне, может замечать такие мелочи в других?       — Он просто жизнерадостный, — отрезает Аяка. — Вы выиграли суперлигу, вот он и счастлив.       Слегка оторопелый взгляд Горо, вернувшегося в аккурат вовремя, обрушивается на неё ледяным потоком. Вот кто-кто, а он наблюдательный, и он как никто другой знает, что такие темы для разговора Итто не будет заводить без серьёзной причины.        «Это же фальшивка.»       Уверенность отпечатывается в его серьёзно поджатых губах и чуть сведенных бровях. Ни дать, ни взять, под стать вице-капитану национальной сборной.       И Аяка чувствует, что это так – ложь Томы выглядит слишком странно. Интересно, почему она раньше не замечала этого? У Томы слишком озорной характер? Или у него нет причин, чтобы сдерживать эмоции? А может, нет силы воли? Тоже вероятно. Тормоза слетели? Как вариант.       Едва она успевает зацепиться за мысль, Тома возвращается обратно, сияя, как начищенный медяк – довольный, весёлый и лёгкий, как всегда. Что-то спрашивает у Сары про бабл-ти, но Аяка пропускает всё мимо ушей. Она смотрит на идеальный и даже модельный профиль, на ободок, оголяющий высокий лоб, на золотистые волосы, собранные в небрежный хвостик, на длинные тени редких ресниц. Приоткрывает рот, чтобы задать вопрос напрямую, но под столом со стороны Горо прилетает лёгкий толчок в колено. Каким-то чудесным образом он почувствовал, что именно она хочет спросить. Через мгновение он уже вновь мелькает около стенда, обсуждая что-то с Аято.       — Ая, как ты смотришь на то, чтобы сыграть один на один? — Тома упирается ладошкой в стол и чуть нависает сверху. — Насколько я помню, завтра у женской сборной тоже выходной. Мы давно не играли вместе.       Аяка выпускает из рук стаканчик с клубничным коктейлем, несколько секунд вертя трубочку.       — Хочешь вкус утренней победы перебить вкусом поражения?       Стоит только напомнить хоть кому-то о тех играх, которые они вдвоем проводили после основных тренировок, как она тут же теряется. Но, если присмотреться, в глазах мелькает детский азарт.       Тома не отвечает, лишь продолжает улыбаться и постукивать пальцами по пластиковой поверхности стола. Когда возвращается Аято, он что-то ему говорит, судя по всему, про его капитанский долг, но Аяка опять пропускает всё мимо себя, присматриваясь. Итто, чёрт бы его побрал, решил поиздеваться над ней, закидывая удочку в мозг Аяки. Иначе это не назвать. И женская, и мужская команды знают, что главной вредной привычкой Камисато является безостановочное размышление. Да мало ли, сколько может быть причин? У Томы нет тормозов, он неуравновешенный или просто жизнерадостный, как щенок лабрадора. Что-что, а вот думать о том, что творится вне омута футбола и модельного бизнеса Аяка не любит, да и не умеет.       Остаётся лишь один вариант – спросить о волнующем напрямую. Нужно дождаться момента, когда они будут один на один. Тогда он точно не сможет смыться. Если они будут одни, Аяка вздохнёт с облегчением. Вдруг тут и правда, какая-то идиотская и детская тайна?

***

      Есть два типа людей, которые всегда пугали Тому.       Первый – молчаливый, но наблюдательный. Такие личности, как правило, отсиживаются в уголке, не проявляя никакой социальной активности, но спроси их о чём угодно – они абсолютно всё про тебя знают. Они знают, какой кофе ты пьёшь перед тренировкой, как ты завязываешь шнурки на удачу и как ты здороваешься, когда тебе звонит троюродная тётя по линии отца.       Второй – любопытный. Это не такие скрытные люди, как первые, но опасные не в меньшей степени. Вызнают необходимую информацию они незаметно – как хитрые лисы из детских сказок. Они цепляются за одно твоё слово, юлят, не дают тебе соскочить с неприятной темы. И самое жуткое то, что ты ненароком выдаёшь всё то, что так хотел скрыть.       Самым страшным человеком, испытывающим любопытство, является Аяка Камисато. Если её что-то увлекает, то всё – пиши пропало. Идея, пришедшая ей в голову, заполняет мозг до самых краёв и оползнем осыпается на первого встречного. Тома также знает, что у Аяки, возбуждённой до предела какой-то мыслью, блеск в глазах – опасно-сумасшедший, походящий больше на безумный, а их цвет может даже преображаться. Не особо изменчивая палитра остаётся уникальной и никому больше не присущей: от цвета чистых летних облаков до ненормальной синевы горных васильков. Горные васильки, кстати, в какой-то степени сочетаются с Аякой и её характером - необычайно стойкий, несмотря на внешнюю хрупкость. Стоит Томе лишь заметить это на периферии взгляда… Всё, мир качается на одурманенных качелях.       — Тома, а чего это ты последнее время стал так себя вести?       Он сбился со счёту, сколько раз пожалел, что решил встретиться сегодня для давно забытых игр один-на-один. Чтобы уйти от этого любопытства, надо здесь и сейчас как минимум притвориться мёртвым. А ещё эффективнее – стать.       Главная проблема в том, что окружающие Аяку события волнуют её сейчас примерно так же, как и новость о том, что во Вселенной существует минимум несколько сотен миллиардов планет, потенциально пригодных для жизни. То есть никак. Это не играет на струнах её души, в отличие от регулярно подёргивающих их Томы.       — Ха, о чём ты? — с неловкой улыбкой на бледных губах пытается выкрутиться Тома.       Точно. Кажется, Итто намекал, что с ним всё не так-то просто. И почему Аяка не поняла этого сразу?       Она не отвечает – продолжает с невозмутимо-внимательным лицом тренировать свой любимый финт - la croqueta. Перекладывание мяча с ноги на ногу — это просто, красиво и работает в любых ситуациях. Жаль, что здесь это ничем не поможет.       Томе кажется, что обычная игра превратилась в допрос с пристрастием. Он даже украдкой изучает возможные пути к отступлению, но выход с этого поля только один. И лежит он не через металлическую сетчатую дверь, поскрипывающим с каждым малейшим дуновением ветра.       — Эй, Тома?..       Лишь когда потёртый футбольный мячик касается его ступни, он отмирает. Аяка стоит от него на расстоянии пяти шагов. Взгляд – совершенно ледяной и прожигающий насквозь, – впивается куда-то в уровень его шеи.       Все тело напрягается. С лёгким покалыванием в пальцах Тома понимает, что непозволительно много времени приглядывался к Аяке. Каждое движение он знает настолько точно, что научился даже предугадывать любое будущее действие. И в этот раз он не ошибается – она ловко обводит его, но, заметив ступор, даже не глядя бьёт по воротам, а после поворачивается.       — Либо ты сейчас играешь, либо объясняешься.       Игра начинается. И ничем от других игр это начало не отличается. Аяка считается лучшим нападающим в стране. А Тома лишь на малость уступает ей и Аято. Она срывается с места, тёмной нитью изящно извивается вокруг него и, сделав подкат, забирает первое очко себе.       Иногда Томе кажется, что Аяка чувствует не просто окружающие её элементы, как все нормальные люди, а как хищный зверь слышит чужой пульс, дыхание, улавливает чутким носом все запахи вокруг.       Потом Тома отгоняет от себя мысли, что с Аякой творится что-то сверхъестественное. Собственную сухую отповедь о том, что она продала душу дьяволу, чтобы так чувствовать всё, он старательно отгоняет от себя. Но с каждой секундой он перестаёт думать о невозможности этих событий. Потому что так не бывает, так не играют.       Эта игра может стать одной из тысячи неудачных. Но, к своему же сожалению, Тома не может дать Аяке победить – это вопрос не достоинства, но принципа. И спокойствия. Нет, без боя он не сдаётся.       Он скользит, как змея, перехватывает мяч и уходит от прямого контакта новым, совершенно новым трюком. Это больше походит на изящное танго двух танцоров, нежели на футбольную игру. На самом деле, это оттуда и взято, только немного обыграно под каждый миллиметр и грамм тела Томы. Трюк-обманка специально для Аяки. И сработает он лишь единожды.       Когда мяч ныряет в ворота, Тома не подымается после подката – тяжело выдыхает через нос и раскидывает руки в стороны, смотря куда-то в небо, усыпанное мелкой россыпью мерцающих звёзд. Ни смеха, ни улыбки, ни тени радости. Нет ничего. А Аяка молчит, не усмехается и лишь укоризненно смотрит.       Через двадцать секунд Тома понимает, что не может дышать. Подогнув ногу в колене, он подтягивает её к груди и спрашивает:       — Что?       — Это твоя последняя игра?       И как только она поняла? Не по движениям ли? Всё-таки, что-то нечеловеческое в ней точно есть.       — С чего ты делаешь такие выводы, Ая? — с ноткой ребяческого веселья, кое бывает только после победы в дворовых войнушках, интересуется Тома.       Аяка идёт навстречу, одним своим режущим взглядом выбивая из его груди весь воздух. В ослепительно ярком свете прожекторов он видит глаза – до нервного тика дурманящие горные васильки. Судорожно сглотнув вставший в горле ком, он выдыхает, стоит ей встать над ним.       — Ая, — его голос свистит в мёртвой тишине поля. Аяка чуть щурится, складывает руки на груди и пристально рассматривает его. Глаза просто не изучают – старательно препарируют его заживо, снимают кожу медленно, с садистским удовольствием. — Я не знаю, что ты там выдумала себе…       — Ты так даже не играл на контрольных играх, когда на тебя смотрели тренеры, команды, твои фанатки. К чему этот трюк был? Зачем ты его выдал сейчас, где от него нет ни толку, ни проку.       — Эй, я вообще-то старался! Мой смысл – победить. Я смотрел, работает ли это против тебя.       Наконец, Тома впивается голодным взглядом в ответ. Аяка думает, что у него слишком выразительные глаза.       — Ты меня боишься?       — Нет, — молниеносно возражает он.       — Значит боишься того, что я раскрою твой секрет. Давай, это наша последняя игра, можешь не врать. Ты собираешься свалить отсюда куда подальше? Валишь в Америку? Англию? Бразилию? Тебе предложили выгодный контракт где-то за границей и возвращаться к нам ты не планируешь? Нет, давай так – ты знал об этом давно. Будешь сниматься в крутых журналах, рекламировать спортивную одежду, а на досуге играть за сборную? Ну, если ты планировал это заранее, то тебе действительно больше нет смысла сдерживаться. Пф… Знала я, чем закончится тот турнир… Как в воду глядела. Пф…       Аяка забирает мячик и, бросив себе его под ноги, неторопливо уходит с поля, криво усмехаясь. Не нужно быть гением или лучшим в мире детективом, чтобы разгадать эту загадку. И Тома думает, что да, отличная версия, было бы просто замечательно, если бы все вокруг связывали причину его поведения именно с удачным контрактом.       Но нет же! Аяка выдыхает и позволяет себе один-единственный взгляд. Один, всего один. Она замирает вполоборота, будто бы что-то её остановило. Тома смотрит так, как смотрят на самую красивую звезду – она всегда одна, её всегда видно в непроглядной тьме ночи.       По зелёным глазам и не скажешь, что их владелец способен смеяться до слёз и рыдать, как девчонка.       — Ты как всегда права, Ая. Я уезжаю. Скорее всего, это навсегда.       Впервые за всё время знакомства Аяку пугает это «как всегда». Она бы ушла, зло хмыкнув и напомнив об утренней пробежке. Но «как всегда» заставляет смотреть, как зачарованной, и даже ощущать тяжесть и горечь его взгляда на собственном языке.       — Куда? — с трудом заставив замерзший язык шевелиться, уточняет Аяка.       — Ты же никому не скажешь?       — Нет.       — На встречу с Хель, — на выдохе отвечает Тома и закрывает глаза, возвращаясь на траву, распуская хвостик, словно желает защититься ширмой выгоревших волос.       И всё.       Аяка теряется, будто бы её по голове ударили обухом. Хочется засмеяться, отпустить фразу про неудачную шутку, а после уйти. Но остаться хочется сильнее. Она не знает, как на это реагировать, потому что внутри становится больно. Где правда?       — Эй, дурная шутка, Тома! Зачем ты… отправляешься… в Хельхейм?.. — тихо хрипит Аяка сквозь душераздирающее молчание. Из всех людей, которых она знает, Тома – последний, кому следует быть в месте, покрытом вечными туманами. В темном, страшном и холодном царстве.       Тома хохочет. Плечи подрагивают от воздушного смеха, в целом, совсем обычного. А затем он заливается хохотом уже громче, придерживая майку на животе. Аяка сначала неловко улыбается, а затем, заметив на редких ресницах влагу, подходит ближе и нерешительно садится перед ним на колени.       — Ты же пошутил, да?.. Я даже почти по…       Смех обрывается, и он вновь садится, подтягивая колено к груди.       — Конечно. Не ты ли говорила, Ая, что у меня ужасное чувство юмора?       Аяка ловит костяшкой пальца сорвавшуюся слезу и не обращает внимания на то, как же щиплет ссадину.       Губы Томы дрожат, он едва сдерживает этот ураган чувств, стараясь выглядеть сильнее, чем он выглядел до этого. И стоит это немалых усилий.       — У тебя было такое лицо, Ая… Ты такая смеш…       Поцелуй заставляет мысль оборваться, махнуть хвостом и скрыться за одной из мерцающих звёзд. Бороться с Аякой, значит ставить на кон не то, что жизнь, а нечто более ценное. Но он так ошеломлён, что не может и допустить мысль о сопротивлении. Он проиграл ей в этом раунде. Он всегда ей проигрывает.       На грудь падает горячая, но такая маленькая ладонь. Они заваливаются назад, Аяка нависает сверху, выбивает весь дух, припечатывает. Томе хочется глотнуть воздуха, но он поддаётся напору. В эту же секунду Аяка решает продолжить незаконченную игру – кусает за губу, дразнит языком, проводя по кромке белоснежных зубов.       Аяка никогда не отличалась слабой волей, как в игре, так и в жизни, а Тома должен либо бороться, либо падать на колени, рискуя вызвать разочарование. Примерно по этой же причине он решает ещё немного повоевать. И бессмысленно же это… Отвечает Тома слишком грубо даже для страсти, смешанной с яростью и каким-то животным желанием. Кусает, цепляется за руку, оставляя красные отметины – хватка у Томы крепкая и сильная.       Всё естество кричит: «что происходит, мать твою?!». Лицо пылает, сердце клокочет где-то в районе глотки, грозясь не то выскочить, не то остановиться.       — Какого чёрта, Тома?       Вообще-то это должен спросить он. Лихорадка сходит, давая мыслям слегка проясниться. Вдох-выдох, всё как учили на тренировках. Не терять голову.       Аяка смотрит хищно.       — У меня просто опухоль мозга, — со смирением и преувеличенным спокойствием объясняет Тома. Желание играть роль самого счастливого в мире человека тоже испаряется куда-то так быстро, будто бы его здесь никогда и не было. — Я умираю, Ая. И мне меньше всего хочется помнить об этом. Будет просто шикарно, если ты сделаешь вид, что этого разговора не было. Завтра вечером я улетаю на операцию, а ты скажешь всем, что я просто улетел в Бразилию по очень выгодному контракту, идёт?       Он подымается, прогибается в спине так, что почти встаёт в позу мостика. Гибкий, изящный, сильный и невероятно красивый. Аяка и не замечала, насколько же он красивый. Аяка и не знала, насколько же он сильный. Лучше бы и не знала.       — Операция?..       — Последний шанс. Мне не повезло с расположением… Гигантоклеточная глиобластома пережимает нерв.       — Завтра?..       — Ага, вечером. Ладно, спасибо за эту игру. Я рад, что смог победить тебя хоть раз.       Тома уходит. И Аяка впервые замечает, насколько же эта лёгкость фальшивая. Он вкладывает в неё столько усилий, что даже удивительно, что никто другой не замечает этого.       Она ловит его у самого выхода – впечатывает лёгким толчком в сетку коробки, от неожиданности Тома даже охает, но не сопротивляется, когда она хватает его за ворот майки и насильно заставляет наклониться, чтобы поцеловать.       В этом поцелуе Тома ловит себя на мысли, что мир не то, что качается на одурманенных качелях, а просто сходит с ума. Он не говорит ни слова, лишь рвано дышит, стоит Аяке прижаться щекой к его груди.       — Ты придурок, Тома… Тома, чёрт тебя раздери… Тома… — бормочет Аяка, поледеневшими пальцами сжимая его руку. — Тома…       — Что с тобой, Ая? — он дышит сипло, голос его шелестит где-то в районе макушки, и нерешительно перебирает короткие белые пряди волос на затылке.       — Идём, — сжав его ладонь, Аяка обрывает его попытку на очередное выступление. Излюбленные Томой феерии идиотического веселья или весёлого идиотизма тут ни к чему. Она слишком хорошо его знает. И всё то, что сейчас испытывает Тома – всё это смущение, страх, похотливое желание и полная зависимость от Аяки… Всё это принадлежит теперь только ей.

***

      Квартира Аяки встречает их мертвенной тишиной. Тому это не пугает – в логове, в засаде у хищника всегда должно быть тихо. Он с наигранным спокойствием снимает обувь, кладёт сумку и футбольный мяч в угол. Но её не обвести так просто – она чувствует каждый испуганный вдох, каждую частичку напряжения, исходящую от крепкого мужского тела.       Им не нужен душ. Им не нужен повод. Им не нужны объяснения.       В полупустой комнате нет места смущению, заминкам и длительным прелюдиям.       — Почему ты вообще…       — Если ты думаешь, что я не знаю о твоих чувствах ко мне, то лучше помолчи. И если ты вдруг решил, что у тебя хватит сил противостоять – можешь попробовать. Я разрешаю.       Тома молчит. Раз сил на сопротивление нет, то действительно стоит промолчать. Это же Аяка. С ней проще соглашаться.       Она буквально заставляет его упасть на огромный матрас, а сама вновь нависает сверху. Проводит губами по скуле, закусывает мочку уха, а после тут же отпускает. Просто давно хотела это сделать.       Они ещё никогда так не были небрежны с одеждой. Майки летят в сторону вывернутыми, приземляются куда-то в угол. Шорты оказываются в противоположной стороне, потому что с каждой секундой им нужно почувствовать друг друга невероятно сильно, они зависимы от этих чувств, они как два безумца. Она снимает, тянет, почти рвёт, а лицо никак не меняется, будто бы это маска. И бледный свет, падающий из окна, подчёркивает каждую тень, подтверждая его догадки.       Аяка утыкается лбом в его грудь, елозит, оставляя такие обжигающие следы, словно раскалённый металл разлился и внутри, и снаружи. А затем останавливается.       — Ты ведь пошутил? Ты не мог знать об этом всё время, не мог…       — Конечно, я не мог… — Тома смелеет, да так, что его рука самовольно касается худой спины. И подушечками пальцев он может пересчитать все выступающие позвонки. — Я должен был замкнуться в себе и отдалиться ото всех? Тебя Аято подтолкнул? Так и думал, что он о чём-то догадывается…       — Итто.       По телу Томы бежит крупная дрожь, когда Аяка снимает с себя спортивный топик и обнажает грудь, усаживаясь ему на бёдра. Возмущения глохнут в яростном поцелуе, где-то между мягких губ Аяки. Он выгибается, мышцы сводит от напряжения и жажды. Он мог бы сопротивляться, если бы не детский восторг, эйфорическое счастье и ощущение зыбкости происходящего. Жаль, что Аяка решилась на такое в самый последний момент, когда поняла, что Тома может уйти и никогда больше не вернуться. Что струна оборвётся, музыка его жизни прекратится, останется болтаться в пространстве бессмысленным куском металла. Когда всё, что они успели пережить и узнать друг о друге, станет вдруг совершенно бесполезным. И если кому-то не будет дела до отъезда такого парнишки, то для Аяки это равносильно концу света.       В полумраке все тени кажутся зловещими, потому что на Аяке свет отражается, а на Томе угасает. И нету бликов в её глазах, нету рассыпчатых золотых переливов на его волосах, нету влажного блеска языка, скользнувшего по краю губ. Всё это расплывается, размывается в очертаниях комнаты, исчезает, а проясняется лишь тогда, когда она слишком увлекается, слишком сильно кусает за шею, слишком сильно сжимает его руку, оставляя белый след. Пальцы оставляют белый след, а зубы – чуть ли не кровавые разводы. Тома знал, что это может случиться только так. Иначе быть не может. Аяка – последний человек, который будет нежничать. Или беспокоиться. Или волноваться.       Оставшись полностью голым, Тома даже не пытается притормозить ход событий. От переизбытка эмоций у него кружится голова, в ушах звенит, кислорода катастрофически не хватает, но это меньшая из проблем. Одна из самых главных – его кожу прижигают горячечные губы, оставляют лёгкие засосы, а потом тут же зацеловывают и зализывают. Ему больно не физически, но иначе, внутри, и эта боль куда страшнее той, что поселилась в голове. Тома теряется, когда Аяка перестаёт царапать плечи и кусать. Может, она осознала, что зашла слишком далеко? Едва родившийся страх растворяется в пьянящих поцелуях на поджаром, плоском и слишком напряженном животе.       Она подымает глаза и впервые Тома наглеет до такой степени, чтобы переменить ход этого заведомо проигранного боя. Комната совершает кульбит, а Аяка вмиг оказывается под ним. И всё, он окончательно теряется, всё вспыхивает новыми и такими желанными ощущениями – мягкая грудь под рукой, прикосновения, похожие на поцелуи, злые укусы, пальцы между ног…       Аяка откликается. На ласку и на боль, на безмолвные просьбы, а в особенности – на его обрывистые вдохи и полустоны. В этот момент Тома понимает, наконец, почему он влюбился именно в неё. Просто никто другой не дурманил его одним лишь взглядом. Просто Аяка Камисато не человек. От человека в ней лишь чертовски красивое тело, всё остальное – это магия, проделки дьявола, горные васильки и полное сумасшествие.       — Ты ведь давно этого хотел? Именно так, Тома? — спрашивает Аяка, но по её лицу видно, что любой ответ вряд ли будет иметь значение. — Ты столько молчал…       — Да, — сипит с нервной усмешкой Тома.       Чёртово смущение приходит лишь сейчас. Аяка стонет и закрывается руками, и Тома даже не пытается этому помешать – он наслаждается увиденным. Наслаждается потрясающим изгибом отлично сложенного тела, изучает линии, словно он впервые прозрел за двадцать три с половиной года слепоты. Он – художник, тело Аяки – лучшее на свете полотно.       Прекрасная и обнажённая, невероятно красивая и совершенно открытая, смелая и чистая – всё это для Томы и только для него.       Когда Тома приподымается, чтобы подтянуть и закинуть Аяку на свои бёдра, в глубине души она даже рада, что ничего не видит, закрыв глаза. Им обоим так спокойней. Когда горячие девичьи пальцы начинают изучать его напряжённую грудь, плечи, шею, он даже млеет от удовольствия. Как она это делает? А почему именно она?       Если какое-то смущение есть, то Аяке на него наплевать. Она слегка толкает Тому, опрокидывая его на постель, усаживается вновь на бёдра и упирается ладонями в грудь.       Неуверенно поёрзав, Тома кладёт руку ей на талию и с придыханием шепчет, будто бы боится быть услышанным.       — Ая… Ты же говорила, что я не в твоём вкусе…       Вспоминается старая фраза сейчас очень не к месту.       — Велика разница, — ворчит Аяка. — Я хочу тебя, тебе этого мало?       — Этого даже чересчур.       — Ну и что ты тогда пытаешься мне сказать?       — Может быть, то, что переспать потому, что я в тебя по уши влюблён и потому, что я скоро умру – дурацкая затея? Слушай, подурачились и хватит... Я тебя не заста…       Аяка смотрит на Тому. Видимо, сегодня у них такое правило. Один взгляд – одна тайна.       — Стала бы я тебя вести сюда, если бы это было дурацкой затеей?       — Звучит не очень романтично…       — Ты первый начал.       Аяка вдруг улыбается, и все те слова, которые Тома хотел сказать, расплываются от этой острой, но такой идеальной улыбке.       — Если бы я узнала, что у кого-то другого такие проблемы, то я бы и ухом не повела. Ты мне веришь?       — Это своего рода признание? Я особенный или как?       — Считай так, как тебе больше нравится.       И всё. Больше она не собирается и минуты тратить на бессмысленные расшаркивания и выяснения отношений. Зачем нужны эти слова, если их тела говорят больше? Они честнее, чем сама правда, они открываются друг другу, показывая всю свою красоту. Тома отдаётся уверенно, даже как-то покорно.       Ему это жизненно необходимо. Аяка видит это. Аяка чувствует это.       Эмоции. Их так много, что воздух в комнате начинает медленно вскипать, руки дрожат, и Тома с ужасом замечает, что секс с любимым человеком – самый страшный наркотик. Аяка считает, что Тома прав.       Хорошо, что они не говорят друг другу ни слова.       Тома входит медленно, долго, и чувствует себя, как мальчишка. Особенно когда Аяка шипит и закусывает губу, а потом стонет в голос. Он понимает, что Аяке больно, и как-то только он собирается что-то предпринять, как понимает – сделать шаг назад её не заставит и конец света. Ни за что.       — Ая… — хрипит он. — Ая… Ая…       Здесь уже подчиняется Аяка. Первый толчок отдаётся в их головах непривычно сильно.       — Тома, — она впервые произносит это имя так, как всегда произносила в своих мечтах, постыдных снах и потаенных желаниях.       Аяка – имя ночного кошмара Томы. Она прекрасна до одури и жестока до ужаса. Просто это жестоко – не думать о его чувствах, не желать понимать, что безответная любовь тоже у него в крови. Всегда, сколько он себя помнил – он любил безответно. Может, ему нравилось думать об объекте любви, как о недосягаемой цели. Но что теперь?       А теперь есть только они и их жадные поцелуи, которые они разрывают из-за нехватки воздуха.       Склонившись, Тома резко поворачивает её голову за подбородок. Холодный взгляд тёмных в жаркой ночи глаз режет по лицу, от припухших и слегка помятых губ до влажных глаз… и вдруг смягчается, теплеет. На самом дне глаз Томы она видит боль. Так что всё честно. Больно им двоим.       Этот поцелуй Тома не сможет забыть, даже если у него будет тотальная амнезия. Он уже знает, какое на вкус любопытство, какое на вкус отчаяние. Он вталкивается так сильно, что у Аяки темнеет перед глазами от каждого движения, её скручивают, терзают и целуют, словно пластилиновую.       Сладость разливается по венам.       Это похоже больше на агонию, но страшнее и безумнее. Через несколько минут и боль растворяется в этом танце, в почти невыносимом напряжении. Тома рычит, оставляя засосы на худой шее, тут же с нежностью зацеловывая красные отметины. Кожа чуть липкая от пота, солоноватая и влажная. Странно. В фантазиях Аяка была невыносимо горькой. Невыносимо. А оказалась вполне обычной. Человеческой.       Изгибается в оргазме она тоже очень по-человечески, пусть и неописуемо красиво. Прогибается в спине, держит рот приоткрытым, тяжело дышит, стонет хрипло. Тома буквально проваливается в колодец эйфории и новых чувств, наверное, от одной только картинки. Поскольку ощущения весьма странные и неоднозначные, он просто не мог потерять голову от одних них.       Едва отдышавшись, Аяка становится до боли привычной. Это совершенно обычная Аяка. Да, обычная Аяка, совсем не помнящая себя из-за сумасшествия, произошедшего несколько минут назад.       — Только попробуй, Тома, — проведя аккуратным ноготком по ключице, вздыхает Аяка. — Только попробуй умереть. Я никогда не прощу тебя. Ты слышишь? Я никогда не прощу тебя.       — Слышу, — бормочет Тома сквозь улыбку. Ему приходится повторять это ещё пару раз. — Я слышу тебя, Ая…       Она раскрыла свою страшную тайну. А не должна была, не должна!       Лучше бы Тома просто исчез, чем уходить вот так – с воспоминаниями об этой ночи, о ней, с вновь вспыхнувшими и обострившимися чувствами. Лучше бы он просто исчез молча, а не тянул её за собой.       Тома частенько бывал эгоистом, но то, что происходит сейчас – край, Рубикон, точка невозврата. И с этой секунды они оба летят в пучину бездны, держась за руки.

***

      — Он улетел, — сквозь полусон бормочет Аяка, кутаясь плотнее в куртку и прикрывая глаза.       — Куда? — Итто плюхается напротив, крутя в руках бутылку с водой. — Давно?       — В Бразилию, — так же спокойно бросает Аяка. — Неделю назад.       — Зачем? Ты что-то знаешь об этом? — Горо хмурится и с недоверием косится в сторону опустевшего места на краю скамейки.       — Нет.       И уходит с поля. Она пытается убедить себя, что дело в плохой погоде, что там слишком много людей, норовящих залезть в душу. Там Сара, надоевшая со своими сверхурочными тренировками. Там Итто, желающий посоревноваться в набивании мяча. Там Горо, видящий насквозь. Там Аято, наверняка догадывающийся об истинных причинах. И там нет Томы.       Томы нет.       Сначала Аяке кажется, что она справится. Подумаешь, исчез один жутко раздражающий элемент. Нет утренних пробежек и вечерних игр под светом прожекторов, нет дурацких споров и постоянных подколок.       Нет того, кто мог бы хоть как-то скрасить всю ту скуку футбола. На самом деле, Аято мог бы составить неплохую конкуренцию Аяке, но он всё ещё слишком грузный и слишком серьёзный. Тяжёлый.       Да, Аяке не хватает лёгкости, беспричинного смеха, глупых улыбок и дурачества.       Ей не хватает Томы.

***

      Когда Тома через шестнадцать месяцев появляется на пороге, у Аяки страшный недосып, головная боль и семимесячный зеленоглазый мальчик.       У Томы короткий ёжик на голове, рассечённая губа и страшно худые руки.       — Я выжил, Ая.       — Я люблю тебя.       И больше они не говорят ни слова до самого утра.