постепенно

Арсений смотрит на себя в зеркало. Новый костюм сидит на нем идеально — ткань без единой складки, приятный темно-синий оттенок, завязанный сложным хитровыдуманным узлом галстук. Арсений поправляет и без того идеально лежащую короткую челку, одергивает пиджак и смотрит еще раз. Все, как всегда. С той стороны на него смотрит высокий молодой человек в темном костюме, цвет которого еще сильней подчеркивает бледную кожу; глаза — голубые и яркие — особенно выделяются на лице, тонкие губы сжаты в полоску, нос-кнопка, который кто-то находит милым, а сам Арсений дурацким. Арсений не считает себя аполлоном, но он точно достаточно красив, чтобы быть достойным и видным женихом для какого-нибудь омеги. Высокий рост и харизма, чувство юмора, ум и внешность — это то, что делает Арсения Арсением, пусть и не все из этого совпадает с тем внутренним ощущением, которое он иногда испытывает. Арсений смотрит в зеркало еще раз. Пиджак хорошо справляется со своей функцией и отлично скрывает тонкую талию; манжеты на длинных рукавах прячут контрастно тонкие в сравнении с большими ладонями запястья, а прямые строгие брюки прикрывают стройные ноги и округлые бедра. Он хорошо сложен, в меру подкачан, но при этом есть в нем что-то такое трогательное и словно женственное, что заставляет альф к нему присматриваться, а омег в непонимании отказывать на неумелые и порой тупые подкаты. Арсений гамма. Ему тридцать. И он до сих пор не может понять — за что ему такое проклятье и кем же он на самом деле должен быть.

♦♦♦

Знакомство с ребятами из Воронежа, которые тоже занимаются импровизацией и с которыми им, кажется, предстоит работать, становится, пожалуй, самым странным событием в жизни Арсения за последние лет десять точно. День знакомства начинается, в принципе, как обычно. Такое же пробуждение, душ, завтрак на двоих с Сережей, который хоть и пытается внешне выглядеть неприступным человеком, который Бог, ему все пох, а на деле все равно волнуется. Арсений замечает дерганные движения друга и нервозность, с которой он разговаривает, топот его ноги по полу и нервное поглядывание на часы почти каждые три-четыре минуты. Встреча назначена на шесть вечера, и к пяти часам, в которые они официально начинают собираться, оба сжирают себя до последней крошки. Сережа ведет машину быстро и на поворотах заруливает так, что Арсения каждый раз пришпиливает к двери, того и гляди вывалится. Но замечаний Арсений не делает, как хороший друг и прилежный пассажир. Водителям вообще нельзя говорить под руку, поэтому всю дорогу Арсений занят тем, что рассматривает город за окном и думает — что подарить Алене на первую годовщину их отношений и как бы так невзначай намекнуть, что он готов к совместному гону. Главная проблема — он на самом деле ни хуя не готов. Вот ни разу. Вообще перспектива провести свой гон с омегой пугает Арсения до усрачки. То, что ему уже тридцать, а у него еще ни разу не было ни серьезных отношений, ни течек и гона с омегой — не пугает, а вот ввязаться во все это пугает сильно. В итоге эти мысли не отвлекают, а заставляют еще сильнее нервничать и выстукивать подошвой бирюзовых кед рваный ритм, поглядывая то в окно, то на Сережу. Тот тоже иногда косится, хмыкает или растягивает губы в улыбке, говорящей, что все отлично будет, Арс, че ты срать начинаешь раньше времени? А как не срать. В их жизни, считай, сейчас происходит переломный момент, событие, которое, возможно, изменит все, а может и ничего, которое может поднять их сильно наверх или так и оставить внизу, уж как получится, тут не угадаешь. Арсений нервничает, потому что его раздражает неизвестность.

♦♦♦

Народу очень много, но руководит всей этой шумной воронежской стаей человек, представившийся Стасом Шеминовым. Арсений здоровается с ним, пожимает руку, дежурно улыбается, слушая быструю и не очень внятную речь, попутно бегло осматривая других людей. Все показательно веселые, скрывающие нервозность и страх, шутящие и громко смеющиеся, пытающиеся вот так сразу друг к другу притереться. Они долго и шумно обсуждают предстоящий формат, уточняют нюансы по поводу участия омег в импровизационной передаче, не приходят ни к какому решению и пока откладывают этот вопрос. Много курят, выпивают и говорят до хрипа в голосах, у Арсения щиплет глаза от табачного дыма и неприятно першит в горле, но вида он не подает, пьет много воды и чаще всего переговаривается с длинным худощавым парнем, которого Стас представляет как Антона Шастуна, но все в компании зовут его Шастом. Арсений отстраненно думает, что такое прозвище ему подходит и даже как будто описывает — всего сразу, с этими нескладными конечностями, на действия которых парень реагирует так, словно видит их впервые, и громким фальцетным смехом над тупыми шутками Арсения. Может из-за последней детали Арсений так и присматривается к новому знакомому, потому что тот же Сережа чаще не догоняет или закатывает глаза, когда догоняет, кто-то обижается или не понимает, а кто-то считает его шутки чем-то, что граничит со скорой поездкой в дебил дом. А этот угловатый парень со смешными мелкими зубками, от которого веет приятным ароматом летнего леса, нагретого июльскими солнечными лучами, смеется до слез. Несомненно, это приятно. Под конец Арсений общается уже со всеми воронежцами, которые перестают казаться странными и предлагающими какую-то нереальную хуйню, так что и в бар они едут все вместе. Они с Серегой берут к себе в машину Стаса, Диму и Антона, которые втискиваются втроем сзади и всю дорогу толкаются и шутят; Арсений наблюдает за Антоном через зеркало на откинутом козырьке и думает, что если бы не стойкий хвойный запах, он бы никогда не признал в этом худом пареньке альфу. При первом взгляде, когда еще не успеваешь ощутить запах человека, Антон даже может показаться омегой; да, чересчур высоким и совсем не фигуристым, но он выглядит маленьким на фоне взрослых дядек вроде самого Арсения или того же Стаса. Может, основная причина в том, что Антону всего двадцать два, Арсений не знает, но факт остается фактом — Антон не похож на альфу и все тут. Он мог бы быть бетой, и это вторая мысль Арсения, пока в его ноздри не ударяет густой запах альфы, еще не до конца сформировавшийся и окрепший, но альфий без сомнения, и даже сейчас, когда с момента их первого соприкосновения взглядами, проходит уже достаточно времени, Арсений все равно вспоминает эту секунду и невольно сглатывает. То, что он почувствовал в тот миг, описать трудно. Потому что впервые за тридцать лет у Арсения дрогнул голос при знакомстве с другим альфой; потому что у него впервые странно екнуло сердце, а во рту пересохло, когда Антон улыбнулся, показывая мелкие зубы, и пожал ему руку. На протяжении всего общения в офисе Арсений старался никак не показывать своих настоящих эмоций, тем более, что ему было некогда их до конца обмозговать из-за шума голосов. Но сейчас он все это переваривает и не понимает. Не понимает — понравилось ему то, что он почувствовал или все-таки нет? Правильно ли это было? Нужно ли ему это и стоит ли свои теории проверять? На этом моменте мысли приводят Арсения к родителям, и все сомнения сметает жгучей волной негодований и недовольства с их стороны, поэтому все дальнейшие мысли об Антоне связаны у Арсения исключительно с работой.

♦♦♦

В баре они занимают отдельные столики с широкими диванами и много пьют. С течением времени обсуждение непосредственно импровизации и работы постепенно сходит на нет; ребята все больше уходят от темы, и все попытки Стаса заново вовлечь их в интересную для него тему, заканчиваются провалом, так что в конце концов он тоже сдается. Арсений не собирается пить много, но ловит себя на втором бокале пива, что для него уже перебор, так как ему хватило бы и просто крышечку понюхать, чтобы опьянеть. Он отвлеченно слушает разговоры еще плохо знакомых людей, перекатывает остатки пива в стакане и задумывается так глубоко, что пропускает момент, когда привычный острый и пряный аромат Сережи сменяется на летний лес. — Йоу, — не совсем в тему, как кажется Арсению, говорит подсевший Шастун. Арсений снова хмыкает про себя, когда понимает, что имена других людей ему почти не запомнились, а вот Антон почему-то запомнился сразу. — Йоу, — зачем-то так же говорит Арсений, удивляясь самому себе — это совершенно не в его духе, и если бы его сейчас слышал отец, то он бы точно охренел. — Тебе не хватит еще? — спрашивает Шаст, кивнув на его стакан. Арсений собирается сказать, что, наверное, да, но пьяный мозг решает за него гораздо быстрее, а язык вообще живет своей жизнью. — Никак нет. Антон хмыкает, а потом почему-то смеется, может тоже уже прилично пьян. — Ты гамма? — еще больше не в тему неожиданно спрашивает Антон. И вопрос звучит у него не пьяно и беспардонно, а неожиданно совсем по-детски заинтересованно, так что Арсений даже забывает охренеть и оскорбиться такой наглостью. — Да. — Ты можешь выбирать кем быть? — Да. — И ты выбрал быть альфой? — Да, — в третий раз отвечая «да», Арсений начинает чувствовать себя дебилом. — Если бы я был гаммой, то тоже, наверное, выбрал бы альфу. Ну в смысле, быть альфой, — говорит Антон. — Но ваще, это пиздец, конечно. — Почему? — Арс удивленно вскидывает брови. — Не зна-а-аю, — тянет Антон, пожимая плечами. Он откидывается на спинку дивана и расправляет плечи — острые и узкие, так что даже через толстовку хорошо прощупываются кости. — Самому решать. А если не знаешь? А если и того, и другого хочешь? А если стал одним, а потом встретил кого-то и понимаешь, что проебался? Арсений испуганно сглатывает. Опьянение мгновенно спадает, и его неожиданно пробивает озноб, так что даже в теплом помещении бара становится неуютно и зябко. Потому что Антон буквально озвучивает все то, что сидит у него самого в голове вот уже несколько долгих и мучительных лет. То, что он даже для себя признать боится, старается абстрагироваться и меньше думать, чтобы не трепать себе нервы и не ебать мозг, а Антон произносит это так легко, что даже бесит немножко. Зацепившись за последнюю мысль, Арсений резко встает из-за стола, так, что тот даже пошатывается, едва не опрокидывая стакан с остатками пива, и быстро идет к выходу, не оглядываясь на звавший его недоуменный голос. Оказавшись на улице, Арсений проходит еще немного, двигаясь к стоянке и машине Сережи, а потом останавливается, задирает голову к ночному черному небу и глубоко вдыхает. В голове все еще неприятно шумит, сердце бешено колотится, а желание кому-нибудь въебать растет в геометрической прогрессии. Не то чтобы Арсений часто дрался, он вообще это дело не любит, потому что даже в детстве предпочитал решать все проблемы словами через рот, но сейчас руки просто чешутся, сами собой сжимаясь в кулаки, а внутри все клокочет. Сначала Арсений не понимает, на что конкретно он злится, вариантов куча, от родителей до Антона, даже от Стаса и какого-то парня альфы, чей запах показался ему просто кошмарным. Но когда Арсений все-таки приходит к выводу, на кого же он так сильно злится, злости внутри становится только больше. Но она затихает так же быстро, как разгорелась, из бушующего пламени становясь крохотным тлеющим угольком. Арсений злится только на самого себя.

♦♦♦

— Ты чего вчера так быстро ушел? Даже меня не подождал. Серега ставит перед Арсением бокал — на поверхности кофе пенка почему-то складывается в член. Арсений бурчит что-то невнятное и шумно отхлебывает, чего вообще-то никогда не делает — кофе сладкий до ужаса, но все-таки вкусный, исчезает глоток за глотком, и даже Сережа догоняет, что это для того, чтобы тупо занять рот. В этой ситуации, кстати, все тот же Сережа посоветовал бы ему занять рот чем-нибудь другим, и Арсений, возможно, даже не стал бы спорить. — На такси уехал? Арсений хмуро кивает. — Ты че так загнался? Случилось че? — Сережа садится напротив и смотрит в упор — знает, гадина, просек все, не даром ведь столько лет дружат. Арсений вытирает губы тыльной стороной ладони и вздыхает. — Загнался, Серег. Опять. На последнем слове Матвиенко тянет «ооо», а потом вдруг встает из-за стола и идет к холодильнику. Гремит там чем-то, пока не достает с верхних полок пузатую бутылку коньяка. — Почему так? — Ты сказал «опять», это серьезно, — поясняет Серый, снова садясь. Ставит бутылку на стол ровно посередине и кивает Арсению, мол, давай стаканы. Им снова предстоит этот нудный и опостылевший обоим разговор. Арсений еще раз убеждается, что не ошибся с Серегой — кажется, что только ему до сих пор не все равно и не надоело.

♦♦♦

Маленьким Арсений не до конца понимал, что именно значит его второй пол. Не понимал, что ему это дает и почему родители были не очень в восторге, когда узнали, что их единственный сын — гамма. Прошло немало лет, прежде чем до Арсения стал медленно доходить смысл этого ужасного слова. Гаммы в их семье не рождались уже давно. Мама рассказывала, что ее прапрабабка, кажется, была гаммой, выбрала сущность омеги, нашла хитровыебанного альфу и жила с ним долго и счастливо, но вот ты, Арсюша, должен поступить по-другому, потому что ты родился мужчиной. Арсений не понимал, почему это имеет для родителей такое значение, ведь в его классе полно мальчиков-омег и даже девочек-альф, со многими он общается и по-доброму завидует, ведь им делать выбор не нужно. Возможно, его не пришлось бы делать и Арсению, если бы не воспитание родителей. Он часто думает, что родись он в другой семье, то все протекало бы проще, он бы в итоге выбрал тот пол, который бы подходил человеку, которого он полюбит, ведь им может оказаться и альфа, и омега, и даже бета, потому что в силу природы Арсения может тянуть к кому угодно. Но мама с папой решили все за него. В тринадцать Арсению впервые понравилась девочка из параллельного класса. Ее звали Аней, она была альфой и от нее очень приятно пахло ромашками; ее запах совсем не раздражал ноздри еще маленького Арсюши, который пока не успел понять для себя, кем ему быть, поэтому он очень удивился, когда мама посоветовала прекратить общаться с Аней и лучше присмотреться к Оле — омеге из класса Арсения. Арсению Оля не нравилась совсем; у нее были длинные косички и вечно недовольный взгляд, а пахла она кисло и совсем неприятно. Арсений так родителям и сказал, но наткнулся не на понимание, а на недовольство и слова о том, что он просто еще не привык и вообще, она девочка хорошая и умная, а тебе бы, Арсений, математику подтянуть. В четырнадцать стало совсем плохо. Тело начало сходить с ума по-настоящему, остро реагируя на любые проявления симпатии, и перескакивало от состояния, когда хочется взять самому, до состояния, когда хочется, чтобы взяли тебя. Арсений всего этого жутко стеснялся, тайком смотрел порно, пока родители были на работе, и все пытался понять — кто же все-таки он? В их класс перевелся мальчик, который был на полгода его старше, чуть выше и отличался очень выраженным запахом чайного дерева, от которого у Арсения странно сжимались в узел внутренности. Проблемой для родителей снова стало то, что этот мальчик альфа, а так не должно быть, Арсений, чтобы альфе нравился альфа. Арсению хотелось по-детски закапризничать и сказать, что он не альфа еще вообще-то, но сразу почему-то вспоминалось все просмотренное порно и строить из себя ребенка резко переставало казаться правильным решением. Несмотря на запреты родителей, Арсений с этим мальчиком все равно встречался. Не начал отношения, просто виделся иногда, ходил гулять или в кино, всегда садился с ним за одну парту и под ней втайне держал его за руку, чувствуя, как его пальцы мягко поглаживают чужие. Даже такие простые касания Арсений воспринимал чересчур ярко и все больше чувствовал, что вот именно это правильно. А еще хотел чего-то другого. Это другое манило и пугало одновременно, а их отношения с тем мальчиком становились все крепче и, кажется, постепенно превращались в настоящие, хотя в таком возрасте и рановато о таком думать. И пока Арсений размышлял о том, как прекрасно было бы прожить с этим мальчиком всю жизнь и родить ему детей, родители давили на него своими бесконечными «омежку себе уже нашел?» Арсений до ужаса ненавидел такие вопросы, каждый раз психовал и грубо отвечал родителям, чувствуя, как начинает безбожно краснеть, но не от смущения, а от злости, потому что те снова заводили свою шарманку, расписывая, каким прекрасным альфой он будет. Не будет, мам. Не будет, пап. Папа, мама, я ваша ошибка, не такого хотели вы сына. Арсений загоняется со всем этим до такой степени, что боится лишний раз о чем-то с родителями разговаривать, все свободное время сидит в комнате за уроками и плохо ест; его тошнит от их давления, он буквально чувствует на себе этот груз из ожиданий и не знает куда от него деться. С тем мальчиком они в итоге расходятся. Для пятнадцатилетнего Арсения это становится настоящим ударом, будто мало ему запретов на участие в школьном спектакле и постоянной нервотрепки со вторым полом. Он настолько устает от всего этого, что в какой-то момент не выдерживает и решает сдаться. Если больше ничего не остается, то что еще сделаешь. В шестнадцать он начинает встречаться с парнем омегой. Это сложнее, чем казалось поначалу, потому что тело противится, не подпускает, отталкивает, не принимает до такой степени, что даже целоваться с этим омегой Арсению поначалу трудно, но он пытался, потому что он альфа, потому что ему должны нравиться омеги, потому что, потому что, потому что! Этих бесконечных «потому что» чересчур много в жизни Арсения, но он учится с ними мириться и жить, ведь ничего другого не остается. Перестроенный под альфу организм, который за пару месяцев привык чувствовать рядом с собой омегу, подкидывает ему не первую течку, а первый гон. Проходит он ужасно хотя бы потому, что трахаться хотелось жутко, а нельзя и не с кем, поэтому Арсений бесился, много дрочил и спал. В теории Арсений знает, как проходит течка у омег, и впервые допускает мысль, что быть омегой не так и прекрасно. Он так много обо всем этом читал, что впервые за всю жизнь, каждую секунду которой он не понимал, какую сущность ему выбрать, думает — а ведь быть альфой, наверное, проще. Ни тебе дикого желания лечь под кого угодно, ни адской боли, ни текущей жопы, ни беременности. Альфам во многом жилось гораздо проще омег и, хотя Арсений так думать совершенно не хотел, он так думать начинал. Он медленно, но верно превращался в альфу.

♦♦♦

После первого неудачного пилота кажется, что все. Все бессмысленно, у них не получится, больше не стоит даже и пытаться. Арсений почти готов собрать вещи и вернуться в Питер, чтобы не тратить зря время, ведь изначально вся эта затея выглядела провальной. Но — внезапно им позволяют снять второй пилот. А потом и третий, потому что второй снова не утверждается, и Арсений готов истерически смеяться от такой жуткой несправедливости. Третья попытка кажется даром свыше, потому что никому таких шансов не дают, поэтому они вчетвером засовывают все свои распри в жопу и выкладываются на полную, вываливая максимум шуток, и стараются так, что после съемок чувствуют себя не то что выжатыми — использованными и завязанными в узел презервативами. Арсений всерьез думает над тем, чтобы поставить за третий пилот свечку; они с Серегой уезжают в Питер, потому что дел в Москве не остается, и ждут решения своих судеб там, изредка списываясь с Димой и Антоном, которые вместе со Стасом возвращаются в Воронеж. Кажется, никто из них ни на что уже особо и не рассчитывает. Пока ответа от руководства нет, Арсений решает заняться своими проблемами. Те, которые резко отошли на второй план, те, которые игнорировались им несколько месяцев и от которых он пытался абстрагироваться, делая вид, что никакой проблемы и нет, как будто если ее игнорировать, то она сама рассосется и без его участия, а он будет жить тут в своем розовом мирке и заниматься импровизацией. Но в Питере Арсению приходится снять розовые очки. Алена нападает на него с расспросами, чем он все это время занимался, но дальше только делает вид, что слушает, когда Арсений начинает вдохновенно рассказывать. Арсений ее почти не винит, он сам часто так делает, а все потому, что люди разные, увлечения тоже, круг общения туда же. У них с Аленой точек соприкосновения просто нет, как бы они ни пытались их найти; Алена пыталась, Арсений знает, он пытался и сам, но сколько можно делать вид, будто никто из них ничего не видит и не понимает. По дороге Арсений не переставая думает о том, что впервые у него есть одно принятое только им решение и это решение не кажется ему глупым или необдуманным, а напротив неожиданно взвешенным и взрослым. Он не боится реакции родителей и даже самой Алены, потому что знает, что его решение правильное, а вот все то, что было у них — ошибка. Одна большая сплошная ошибка. Даже рядом с Аленой, девушкой-омегой, Арсений никогда не чувствовал себя правильным и настоящим альфой. Все, что он делал, казалось ему не таким, не его, неправильным, плоским, фальшивым, наигранным и чужим. Он что-то делал, но словно наблюдал за собой и своими действиями со стороны, понимая, что все не то. Он не тот. И если еще совсем недавно его эти мысли пугали и он старался как можно меньше их думать, то после того разговора с Антоном ему стало проще принимать это хотя бы внутренне. С Шастуном они к этому разговору больше не возвращаются. Тот сам не пытается и никак тему его второго пола не затрагивает, а Арсений сам за такое не берется — они еще не те люди друг другу, чтобы запросто обсуждать такие вещи, да и в работе им это никак не мешает. Стас не против разношерстного коллектива, потому что это привлекает разную аудиторию, Позу похуй, а Антон воспринимает ситуацию легко и просто, с улыбкой и простотой в самом хорошем смысле этого слова. Антону абсолютно похрен, кто какого пола и кто с кем спит, он относится к этому проще, чем родители Арсения, потому что «мне в первую очередь нравится человек, Арс». А еще они как-то удивительно легко перешли с официального «Арсений» на непринужденное и дружеское «Арс». И это при том, что Арсений придерживается позиции, что человека нужно называть так, как он представляется, но Шасту ему на удивление не хочется втащить. Не хотелось до поры до времени. Потому что потом начинается какой-то пиздец. И дело ли тут в недотрахе Арсения и надвигающемся гоне, или же в том, что руководство хочет от них одного, а Стас другого, они срутся между собой и порой выясняют отношения вплоть до махания кулаками, поделившись на команды «питерцы» и «воронежцы». Драться больше всех, разумеется, лезет Серега, а Арсений, пусть и не сторонник драк, даже не старается его остановить, потому что мысленно ему вообще-то хочется того же. Дима с Антоном не правы и на словах не понимают, поэтому аргументы уже практически перерастают в болевые, и Арсений невольно тоже пытается вписаться за Серегу, потому что он же альфа, и Антон альфа, им хочется друг друга отмутузить. Должно хотеться. Но на друг друга они в итоге руки ни разу не поднимают. И не поднимают вообще. В это время их третий по счету пилот неожиданно утверждают. И все как-то сразу резко меняется. Улучшается, как по взмаху волшебной палочки, как будто и не было вечных ссор и недодрак, двух проебанных пилотов и коллектива на грани полнейшего пиздеца. Они наконец-то подготавливают для Импровизации свой павильон, шуточно прибираются в нем сами, снимая видео-обращение с приглашением на съемки, и не веря, что все это правда. Что они прошли все это, чтобы теперь стоять на пороге собственного настоящего шоу на ТНТ, ради которого они столько лет бились. Арсению в это не верится до такой степени, что он почти истерически смеется, много шутит невпопад и дергается по поводу и без. Шаст крутится где-то рядом и совершенно по-товарищески хлопает его по плечу, улыбается и говорит, что все круто будет, хотя сам волнуется, Арсений по глазам видит и по запаху чувствует — спокойный летний лес словно окутывает тревожный туман. За всеми этими съемочными процессами Арсений совершенно забывается и понимает, что снова проебал возможность решить дела с Аленой. В тот раз он все-таки струсил и ничего ей так и не сказал, вместо этого наобещав лишнего под небольшим градусом. Вот не зря Сережа говорит, что ему достаточно колпачок понюхать, и все, готовый уже. Арсений эту черту в себе жутко ненавидит, но борется с ней, потому что это сказывается на всей его жизни в целом; будто мало ему провальных моментов по жизни и без действия алкоголя. Первые съемки проходят сумбурно. Игр много, гостей тоже, зрители еще не совсем понимают, что им показывают, и порой реагируют вяло, понижая их и без того хуевый запас энтузиазма. Команда раскачивает зал, как может, но временами даже это не помогает, а на одном из моторов массовка и вовсе расходится, что окончательно убивает их боевой дух. В «Шокерах» Антон режет руку; кровь рекой льется между пальцев по тонкому запястью, и Арсений советует Шасту поднять руку, пока Поз ищет, чем бы рану завернуть. Пока Антона латают, Арсений сидит рядом, смотрит сочувственно и участливо, а в ответ видит только непробиваемый взгляд. Шаст смотрит глаза в глаза и улыбается, а потом неожиданно серьезно говорит, что все нормально и че все покисли, он же в порядке. Арсения это почему-то здорово мотивирует продолжать съемки во что бы то ни стало и на полную мощность, потому что раз уж они начали, то будут продолжать несмотря ни на что. Первый вышедший на экраны выпуск, гостем которого становится Мигель, они смотрят все вместе, лежа на кровати в номере отеля. Стас сидит на полу перед ними, Сережа полулежит, сжав в руках подушку, Арсений зажат между ним и Антоном, который теплой кучей лежит рядом и излучает такой сильный аромат солнечного леса, что Арсений против воли снова и снова вдыхает его. Запах Антона успокаивает. Арсений заметил это еще во время съемок. Они очень много и очень тесно взаимодействовали, особенно в «Меняй» и «Красной комнате», где облапали друг друга на годы вперед. Вообще, Арсению немного за это даже стыдно, потому что это будут показывать по федеральному каналу, это будут смотреть даже его родители, а там он — альфа тискается с другим альфой и нисколько этого не стесняется. Но Арсений и правда не стесняется. Хотя проблему в этом несомненно видит. Не в том, что они в принципе это делают, а в том, что он, пусть и гамма, но все-таки готовящийся принять сущность альфы, получает кайф от касаний другого альфы. Это очень странно, кстати, потому что до этого ни один альфа не мог заставить Арсения усомниться в своем выборе и что-то такое почувствовать. Еще ни один запах не застревал в легких так надолго, не желая оттуда выходить, и даже никотин не вытесняет его оттуда. Арсений касается Антона во время «Меняй», стоя за его спиной и держа за талию; лапает за бедра и тощую задницу, снова думая, что пусть внешне Шастун на альфу и не очень похож, его запах говорит сам за себя — когда его почувствуешь, сомнений в том, кто перед тобой, не останется. Глядя на самого себя на экране, Арсений улыбается, смеется над шутками Поза, подъебывает Сережу и откровенно подвисает, когда смотрит на их с Антоном взаимодействие, потому что оно — Удивительное. По-другому и не скажешь. Все их игры получаются такими легкими и простыми, потому что они схватывают на лету, понимают друг друга быстро и запросто подхватывают шутки, какими бы нелепыми и странными они ни были. Арсений неожиданно и сам громко смеется, когда слышит собственное «выманим ее на косметичку». Со сцены казалось вполне логичной и прикольной штукой, а сейчас в голове только «Господи, боже, что за пиздец?» Они смотрят выпуск по второму кругу и снова смеются, на некоторых шутках Шаст утыкается лицом Арсению в плечо, чем вызывает у него улыбку, которая не становится реакцией на шутку, как думают другие. Арсений отстраненно думает, что это неправильно, но тут же утешает себя другим — а что «это»? Они же ничего не делают. Просто альфы, просто друзья. Просто коллеги.

♦♦♦

К началу съемок второго сезона Импровизации Арсений расстается с Аленой. Вот так. Это решение не дается ему просто, но зато просто становится уже после, когда Алена уходит, сказав, что они могут остаться друзьями, и после того, как родители выносят ему мозг, потому что а) они уже ждали детей и свадьбу и б) ты мог хотя бы провести с ней гон, Арсений. О том, что вариант Б ужасен, родителям приходится объяснять. Отец еще долго ворчит и разговаривает с ним через раз, но лучше бы он молчал, потому что каждое его слово пропитано осуждением и недовольством, едва ли не разочарованием, ведь ты альфа, Арсений, тебе уже тридцать лет, когда ты наконец возьмешься за ум? Арсений по-детски хочет затопать и закричать, что он не альфа, что это вы навязали мне эту сущность, пап. Но. Всего лишь сдержанно говорит, что к такому выбору он до сих пор не готов, потому что это, черт возьми, слишком важно и, если сомневаешься, то, наверное, стоит еще подождать. Мама вздыхает и просит его не злиться на папу, говорит, что она его — Арсения — понимает и поддерживает, что если он пока не определился, то что ж, значит нужно еще подождать. Арсений думает, что ему придется ждать всю жизнь и всю жизнь вот так прометаться, чтобы в конце концов так и не прийти ни к какому решению. Потому что все люди вокруг него уникальны и удивительны: альфы, омеги, беты, парни и девушки — все они такие особенные и разные, по-своему прекрасные, и поэтому иметь возможность самому решать делает жизнь не легче, как все думают, а еще сложнее. Да Арсений с трудом может с первого раза решить, что ему надеть сегодня и какой йогурт купить, а тут выбор сущности, определяющий всю его дальнейшую жизнь. Так просто нельзя. Он снова разговаривает об этом с Сережей, и тот слушает, долго и терпеливо, поддерживает его, как может, и советует не торопиться. Того же советует и Дима, когда Арсений решает доебаться и до него. С Позом у них вообще случается очень легкий и душевный разговор, сблизивший их, по мнению самого Арсения, потому что в противовес ожиданиям, Дима сильно помог ему, хотя всего лишь попросил не загоняться и не париться, просто в своей особенной манере. Почти то же самое ему, кстати, говорит и Антон. Арсений улыбается с него, святая простота. Они что, все в Воронеже такие? В хорошем, разумеется, смысле. За день до съемок, когда Шаст приезжает в Москву из Воронежа, они с Арсом сидят в номере отеля прямо на полу, пьют кофе и разговаривают. Вроде бы ни о чем, а вроде обо всем и сразу. Арсений рассказывает Шасту про Алену, про родителей, про выбор, и впервые чувствует себя полностью выговоренным, настолько, что накатывает слабость и становится легко дышать. Они смотрят какие-то дурацкие сериалы по России1 до двух часов ночи, а потом Шаст уходит, хлопнув его по плечу, пожелав спокойной ночи и оставив в номере легкий аромат нагретого солнечными лучами леса.

♦♦♦

Разница между съемками видна невооруженным взглядом. Зрительный зал реагирует на них уже как-то по-другому — кричит и аплодирует до звона в ушах, чего не было на первых моторах, и теперь это реакция непосредственно на них, а не на более известного гостя, ведь они стали узнаваемы и даже любимы, они объездили со своими концертами много городов и успели нахватать аудиторию, которая теперь ждала именно их, а не гостя, и это чувствовалось странно. Арсению все еще дико, когда его узнают прямо на улице, когда просят сфотографироваться и смотрят восхищенными глазами, потому что — ну кто он такой-то? Ну да, из телевизора, ну и что теперь? Сережа тоже чувствует себя странно и порой даже неловко, но исправно проводит прямые эфиры в инсте, чтобы наладить контакт с аудиторией и хоть немного понять ее. И вот в эти самые моменты их популярности пиздец приходит оттуда, откуда никто не ждал. Первые такие упоминания скидывают Арсению прямо в директ. Что делать в таких ситуациях — Арсений не особо ебет, поэтому его черный список, тогда пустой еще, начинает стремительно наполняться. Сначала один человек, потом два, вот их уже десять, чс растет с неистовой силой, а эта срань в директе все никак не изведется, так еще и начинает вылазить прямо в Серегиных эфирах. Страшное слово Артон, которое они с Матвиенко узнают на одном из эфиров и за каждое написание которого человек попадает в бан, Арсений ненавидит до темноты перед глазами. Ведь какие-то умники посмели решить, будто бы между ним и Антоном — двумя альфами! — что-то там может быть. «Что-то там» фанаты находят в случайных касаниях, во взаимодействии в Красной комнате, где они лапают друг друга, даже не замечая этого, во взглядах, брошенных порой нечаянно или неосознанно, замедленных для видео, из-за чего они и правда начинают казаться какими-то «такими» даже самому Арсению, что злит его еще сильней. Но еще сильней пугает. Он даже снова пересматривает чуть ли не все вышедшие выпуски, чтобы понять, что такого там люди увидели, и недовольно пыхтит, глядя, как сам же держит Антона за талию в Меняй, пока говорит про скальпель, как смотрит на него и закусывает губу, как откровенно лапает за все возможные места в Красной комнате, так что смотреть на это все со стороны и самому становится неловко. Неужели они все это делают? На моменте, когда он в Красной комнате зажимает лицо Антона между своих ног, Арсений резко ударяет по пробелу, ставя выпуск на паузу, потому что неожиданно — его щеки горят. От злости и от смущения. Когда творишь все это на съемках, в творческом порыве и экстазе, рамки разумного стираются напрочь, потому что главное смешно, главное, чтобы зрители смотрели и не переключались, чтобы их шоу держалось — все ради этого. А додумывание каких-то двойных смыслов, наверное, есть в работе каждого, потому что люди любят видеть то, чего нет или то, что они хотят видеть. Тем более, когда понятия не имеют, как там на самом деле. А Арсений вот имеет понятие и все равно почему-то думает — а ведь со стороны все именно так и выглядит. С двойным смыслом. С подтекстом. Так, как будто между ним и Шастом и правда что-то есть, ведь касаться и смотреть вот так невозможно без каких-либо чувств. Возможно. Они ведь это делают. Из-за всех этих слухов, теорий, фанатского контента, который те создают с невероятной скоростью, Арсений злится и все меньше хочет с Антоном взаимодействовать, но не получается от слова совсем. Они смешные вместе, их дуэт идеален в плане юмора, они понимают друг друга на каком-то космическом необъяснимом уровне и всегда могут поддержать шутки, какими бы кончеными они порой не казались. С Антоном легко и это главное, их Меняй без преувеличений лучшая игра в программе, с этим не спорит даже Стас, а люди восторженно просят еще и еще, и Арсений старается не думать, что это не из-за юмора, а просто из-за них. Потому что они вдвоем на сцене. Ведь если кроме картинки люди больше не хотят ничего видеть, то зачем тогда все это? Все дело же не только в странном взаимодействии двух альф? Арсений не знает ответы на эти вопросы и, если честно, не очень-то и хочет знать. Правды все равно не добьешься, а домыслы сожрут заживо.

♦♦♦

После съемок этого выпуска Сережа точно скажет ему что-то вроде «мало тебе было артона, придурок, ты че творил, блять»; и Арсений уверен, что он и сам себе так скажет, но когда из-за кулис выходит Руслан Белый и, поздоровавшись с каждым из них, показательно проходит мимо него, Арс просто не может себя контролировать. Кто-то может решить, что у них с Белым не задалось еще до съемок, возможно когда-то, где-то, что-то, опять же, несмотря даже на то, что Руслан тоже альфа; люди ведь любят такое. Не стандартное. На самом деле ничего такого не было. Никаких закулисных историй, никаких встреч и отношений, которые могли бы спровоцировать такое поведение, потому что все гораздо проще — Арсений просто Белому не нравится. И, кажется, он подозревает почему. Людей, которые не воспринимают гамма-альф настоящими альфами, на пути Арсения встречалось более, чем много. И вот встретился еще один. Они разговаривают с Белым до начала мотора, обсуждают игры и формат, и во время всех этих обсуждений Арсений замечает пренебрежительное отношение Белого к себе. Тот не упускает случая как-то подколоть, обязательно упомянуть то, что он гамма и сто раз переспросить, а есть ли у него кто и проводил ли он уже гон с омегой. Обсуждение таких интимных и личных вещей, мягко сказать, что не понравилось, Арсений в ярости и мысленно рвет Белого на куски, но внешне почти не подает виду и натянуто улыбается на его «шутки», стараясь никак на них не отвечать. От прыжка в яму сдерживает Сережа, который берет Белого на себя и больше общается с ним, хотя и Матвиенко все эти подъебы раздражают — Арсений чувствует; запах друга чуть меняется, приобретя резкие нотки, но Белый этого, кажется, не замечает. Антон же смеется над шутками вместе со Стасом, и Арсений этого в упор не понимает, а еще чувствует себя преданным. Антон исправно выслушивает его страдания, говорит много правильных вещей наедине, а прилюдно меняется до неузнаваемости, становясь полной противоположностью себя. Арсений к таким его переменам не привык пока и не знает, как реагировать, а потому быстрей срабатывает обида, которая включается в неподходящие моменты, например, прямо во время игр. Арсений пытается абстрагироваться и контролировать себя, убеждает, что он профессионал, а значит должен засунуть все свои эмоции как можно глубже и просто работать, но как же трудно, когда даже Пашка на стороне гостя и тоже поддерживает его дебильные шутки. В итоге Арсению перепадает и в «Детективе», и в «Опциях», где Белый отрывается только на нем, добив даже тем, что у него нет чувства ритма; Арсений молчит и терпит, терпит и молчит, отсчитывая секунды до окончания съемок этого выпуска. Уходя, Белый снова его игнорирует, Арсений в шутку дает ему поджопник, намекая, чтобы Руслан уже проваливал, но тот внезапно возвращается к нему; Арсений смотрит вопросительно, но тянет руку в ответ, надеясь чисто на рукопожатие, но — его вдруг тянут на себя, приобнимают, а затем Арсений вдруг чувствует опустившуюся на задницу ладонь, которая коротко сжимает булку перед тем, как исчезнуть. Арсений разводит руками для камеры, но на деле еще полчаса бесится в гримерной, ходя из угла в угол, и даже выкуривает две сигареты, чтобы вытравить из легких мерзкий запах Белого, который оседает на волосах и коже и неприятно щекочет ноздри; он какой-то кислый и слишком приторный, не нравится Арсению ни разу, но даже сигареты не помогают. Сережа сидит с ним в гримерной, смотрит, как он рвет на куски салфетки, и молчит, позволяя выговориться. Поз с Антоном не появляются до самого выхода на сцену и выскакивают, когда Стас уже оповещает, что «Мышеловки» будут с ними — Антоном и Арсением. Они коротко переглядываются, за секунду успевая считать эмоции друг друга, и Арсений к своему удивлению видит в зеленых глазах напротив только радость. Сам он до сих пор на Антона чуть-чуть злится. Но во время игры последние крупицы злости исчезают, как и не было; они хохочут сами с себя, орут и психуют от боли, продолжая отыгрывать задание, которое в рамках этой игры кажется сильно лишним. Арсению очень больно, но его успокаивает и поддерживает запах Антона, который без возможности видеть ощущается намного ярче; Арсений как можно незаметней вдыхает, как можно незаметней касается, на ощупь находя чужие руки или ноги, плечи или спину, натыкаясь на все подряд и от этого чувствуя что-то странное. До этого они с Антоном ни разу не играли в «Мышеловки» вдвоем и у них не было возможности быть рядом вот так — когда только чувствуешь, но не видишь, когда запах говорит ярче слов и жестов. Арсений чувствует волнение Антона, которым от того несет, и так сильно хочет его поддержать и успокоить, что постоянно лезет. В какой-то момент ему в руки почему-то попадается задница Антона, причем со словами «берите», и Арсений совершенно не хочет знать, что потом по этому поводу будут писать про него в соцсетях и этих ваших фанфиках. Он просто хочет остаться со всеми пальцами. Антон играет как-то странно, но Арсений не говорит ему об этом, а ждет перерыва, чтобы спросить; Шаст выводит его с мышеловочного поля, а сам кричит где-то за спиной, мышеловки продолжают щелкать и звучит отбивка, после которой Арсений не сдерживает облегченного выдоха. Пожалуй, этот мотор один из самых сложных за всю чертову историю.

♦♦♦

Кажется, впервые с момента начала их импровизационной деятельности, во время отдыха от съемок, Арсений ловит себя на мысли, что скучает по пацанам. Сейчас, когда Сережа катается где-то по другим странам, а Дима с Шастом у себя в Воронеже, Арсений впервые чувствует себя одиноким в любимом городе. Он даже хочет уже этого ажиотажа перед съемками, хочет технички, хочет собираться в офисе за пару дней до; жизнь вне Импровизации не становится хуже, но как будто теряет краски, становится более блеклой и остается без важной детали, без которой все ощущается иначе. Без парней все иначе. Арсений переписывается с ними и иногда созванивается, но это ведь все не то. Правда, у него достаточно возможностей отвлечься, потому что корпоративы сами себя не проведут, а фотосессии сами не снимутся. Собственно, из этого и состоит его график в Питере, каждый день в котором Арсений вертится в кругу самых разных людей, порой даже не запоминая имена и лица, так что только легкий шлейф чьего-то запаха может напомнить о человеке. Со всей этой суетой Арсений совершенно не думает о расставании с Аленой, о родителях и своем неизбежном выборе; он просто живет в свое удовольствие и, кажется, впервые дышит свободно, потому что на него не давят с постоянными «когда внуки, когда ты будешь готов, когда ты решишь, Арсений» и все в таком духе. После того разговора с родителями проходит достаточно времени, но Арсений все еще не торопится ехать в Омск, потому что хочет отдохнуть от них и от указаний о том, как он должен жить. Его родители из той категории, которые будут до последнего тебе доказывать, что правильно только так, как делают они, а если кто-то не согласен, тот автоматически становится врагом. Арсений понимает, что лучше бы и правда уже серьезно с ними поговорить, а не откладывать все на потом, потому что так должны поступать взрослые люди, но — когда это Арсений был тем самым ответственным взрослым?

♦♦♦

Гостем второго мотора оказывается Тимур Родригез. Уже после первой игры с ним, которой был «Суфлер», всем становится понятно, что выпуск будет огонь, потому что Тимур веселый, вовлеченный и соглашающийся на любую предложенную авантюру человек; пока их готовят в гримерной, они обсуждают следующие игры, и Арсений не может не заметить, как Тимуру действительно все это интересно и как он неподдельно восхищается тем, что они делают. Сидя в гримерной на диванчике, Арсений неторопливо потягивает кофе через трубочку и слушает разговоры Паши и Тимура, которые что-то вспоминают, вместе смеются и перебивают друг друга, если один что-то говорит неверно или забывает. Арсений прислушивается к запахам обоих альф, понимая, что запах Паши ему кажется каким-то не особо выраженным, да и в целом неинтересным, как будто приевшимся, что, возможно, так и есть, а вот запах Тимура чувствуется совсем по-другому. Арсений размыкает губы, позволяя трубочке выскользнуть изо рта, и вдыхает, втягивая в легкие запах Родригеза — улавливает чайное дерево, орехи, корицу и капельку черного перца, что особенно нравится, потому что есть в Тимуре эта перчинка и она проявляется даже в его запахе. — Ты чего так дышишь? Антон оказывается рядом слишком внезапно, и Арсений от неожиданности давится воздухом и кашляет, чем привлекает к себе внимание замолчавших Тимура и Паши. — Все нормально, — откашлявшись, Арсений машет рукой, мол, все правда отлично, можете не волноваться. — Так чего? — не отстает Шаст, когда Воля с Родригезом возобновляет разговор; Арс фыркает — он-то надеялся, что от него отстанут. — Ничего, — отмахивается Арсений. Но Антона, кажется, такой ответ не особо устраивает; он нагло лезет ближе, садится настолько близко, как будто бы на диване есть кто-то еще, кроме них и места мало, а его запах сразу забивается Арсению в ноздри, напрочь вытесняя все остальные. — Как пахнет? — спрашивает Антон. — От кого? — От них, — Антон говорит тише и машет головой в сторону разговаривающих Тимура и Паши. — Мне не очень. Шаст не поясняет, но ему и не нужно, лицо все говорит. Конечно, Антону не нравятся запахи других альф, это правильно, это нормально и в его природе. Но и то, что Арсению запахи других альф иногда даже нравятся, тоже в его природе, потому что гаммы не чувствуют разницы, тем более, пока не определятся с полом. — А тебе? Арсений поворачивает голову, почти в упор сталкиваясь с Шастом, нос которого слишком близко с его, настолько, что при желании они могут ими соприкоснуться. Чуть сдвинувшись, хотя дальше только подлокотник дивана, Арсений делает глоток кофе и неопределенно жмет плечами. Арсений знает, почему Антон спрашивает. Ему интересно. Он как ребенок — расспрашивает, потому что не понимает, но хочет понять и все это без капли злости. И Арсений любит ему отвечать. — От Тимура лучше, — все-таки отвечает Арсений, с улыбкой глядя на Родригеза.

♦♦♦

В «Дублере» Арсений не отдает отчета своим действиям и реакциям. Его мозг словно отключается, а тело само выбирает, как и на кого ему реагировать, заставляя его открыто пялиться на тело Тимура, когда тот снимает футболку из-за слов озвучивающего его Сережи. Арсений и раньше ловил себя на том, что залипает на тело человека независимо от пола; девушка, мужчина, альфа, омега — неважно, если нравится человек, если нравится и тело, если все внутри отзывается и хочется смотреть снова и снова. А может, и не только смотреть. У Тимура тело идеальное. Смуглая кожа золотится в свете прожекторов, а глядя на дорожку волос, уходящую под ремень джинсов, Арсений невольно сглатывает и облизывает губы, чувствуя, как ему становится все жарче с каждой секундой. Его раззадоривает еще сильней, когда Тимур начинает отжиматься, потому что ему всегда нравились спортивные люди, с хорошим телом и не менее хорошим чувством юмора, что собрать в одном человеке просто невообразимо, а тут. Арсений откровенно залипает, чуть навалившись на Поза, и невольно думает — а что, если?.. Но почти сразу же от своей мысли отмахивается. Какое «если», Арсений? Быстро же его понесло. Вот так сразу, как говорится, в омут с головой. Можно было бы допустить мысль, что он просто хочет попробовать, узнать, а как это, чтобы понимать, чего ему хочется. Но не поступать же ему так с Тимуром, в конце концов. Свои ощущения от встреч с альфой Арсений помнит смутно. Это было давно — и не правда — еще в школе, когда все казалось более значимым и ярким, новым и потому таким интересным, где-то наигранным, так что он не может с точностью сказать, что чувствовал. Все это детское и искаженное, а Арсению нужны настоящие взрослые ощущения, чтобы — или согласиться с родителями, или все-таки пойти против них. Ведь у него никогда толком и не было возможностей проверить свое тело, чтобы понять, что больше нравится; с самого детства ему навязали образ альфы, растили, как альфу и вынуждали вести себя соответствующе только потому, что в их семье омегами всегда были исключительно женщины. Временами Арсений думает — а что было бы, родись он омегой? С Тимуром, в конечном итоге, у него ничего нет, Арсений даже не решается как-то намекнуть ему, только, возможно, все касается ненароком и смотрит пристально, чувствуя, как от чужого сильного запаха дрожат собственные коленки. И это ощущение неожиданно Арсению нравится. Оно почти такое же, как в школе, может только более сильное в силу возраста, и Арсений хоть и чувствует себя дико непривычно, не собирается на этом останавливаться. В «Шокерах» они с Серегой никак не могут угадать букву, начиная уже просто перебирать весь алфавит, когда к Пашке вдруг уверенным шагом подходит Антон. — Тупые такие, дай сюда. — Он протягивает руку, намекая, чтобы Воля отдал ему один шокер. — На че нажимаешь? Вот на эту? — спрашивает Шаст, тыкая пальцем в шокер. Кажется Арсению, или у Шастуна и правда что-то такое с голосом? — Да подожди! Еще нет букв! — кричит Сережа, когда ему прилетает следом за Арсением. — А я ее и не знаю. Играй, — непривычно грубоватым и резким тоном заявляет Антон. Все смеются, Сережа пытается продолжить игру, чтобы угадать сраную букву, а Арсений задумывается, глядя на Антона, и со своего места пытается рассмотреть его взгляд. Может это все расстояние или свет, может еще что, но Арсений видит незнакомую серьезность во взгляде напротив, такую взрослую и немного суровую, что ощущение того, что Антон альфа, накрывает Арсения неожиданной и сильной волной осознания. Разумеется, Арсений знал это и до этого момента, просто сейчас прочувствовал все как-то иначе. Антон, пусть и худощавый, ушастый, неловкий и вечно стесняющийся, но он альфа, подрастающий и меняющийся на глазах; они знакомы уже столько лет и сейчас, на третьем сезоне их шоу Арсения пробивает пониманием, насколько сильно Антон изменился и вырос в его глазах. В последнюю секунду Арсений все-таки выкрикивает правильную букву, больше наугад, чем реально отгадав, и звучит отбивка; его сразу словно отпускает, наваждение спадает и получается наконец вдохнуть, потому что, оказывается, все это время он почти не дышал.

♦♦♦

— Йоу, — бахаясь рядом в автобусе, говорит Шаст, будто бы они не виделись полминуты назад. — Йоу, — хмыкает Арсений, листая ленту в инсте. — Только второй город, а я уже заебался. — Антон откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Арсений косо смотрит на него и снова утыкается в телефон. Ощущение, что разговор не окончен. — Откуда все время мятой пахнет? Арсений все-таки смотрит на Антона нормально, развернувшись к нему, и даже убирает телефон. — Какой мятой? — Ну мятой, — Антон говорит так, как будто объясняет что-то очень очевидное ребенку. — Обычной такой, сладкой и… как будто после дождя, что ли. Для обычного запаха, который просто мог оказаться чьими-то духами или ароматизатором, описания слишком точные и необычные, поэтому Арсений всерьез задумывается и сам тянет носом воздух. Но не чувствует ничего такого. Автобус пахнет, как всегда — выхлопными газами, потом и пылью, смешанными с запахами Димы, Сереги, Стаса и Оксаны, которые преобладают в воздухе, сбивая все посторонние. — Мне не пахнет. — Чем не пахнет? — спрашивает зашедший в автобус Поз. — Шасту мятой откуда-то тянет, — отвечает Арсений. — Ага, я тоже на концерте еще заметил, но так и не понял от кого, — вдруг говорит Дима, чем ставит Арсения в тупик. Он-то почему никакой мяты не чувствует? — Серег, и тебе тоже? — спрашивает Арсений, когда Матвиенко появляется в автобусе, не торопясь плетясь между рядами сиденьев. — Че тоже? — Сережа плюхается на место у окна и громко выдыхает, как старый дед. — Мяту чуешь? — как-то нетерпеливо спрашивает Шаст, выглядывая из-за спинки кресла Сережи. — Ниче я не чую. Ты накурил, блять, — бурчит Матвиенко и показательно машет рукой перед лицом. Они с Шастом продолжают шуточно препираться, а Арсений, оставленный без внимания, задумывается, потому что сам никакой мяты не чувствует и понятия не имеет, о чем говорят друзья. Прищурившись, Арсений пытается прикинуть, когда у каждого из них последний раз был гон, чтобы понять, может все дело в этом, может пацаны просто чувствуют какого-то омегу и реагируют на него. Арсений пытается вспомнить и свой последний гон, подсчитывает дни, ориентируется на съемки и концерты, лезет все дальше по месяцам, понимая, что уходит уже слишком далеко, и испуганно прекращает считать. Сглатывает. Принюхивается. И думает — у него не было гона уже полгода. По телу сразу проходится неприятная холодная дрожь. Арсений терпеть ненавидит болезни и сбои в организме, боится врачей и не любит больницы, поэтому новость, что у него по каким-то причинам нет гона и теперь нужно идти обследоваться, пусть и не пугает, но заставляет нервничать. — Ты чего такой? — легко, но в то же время взволнованно спрашивает Антон; Арсений все еще удивляется тому, как этот человек умудряется идеально сочетать в себе подростковое дурачество и взрослую серьезность. — Какой? — спрашивает Арсений. — Как будто… резко пересрал. Способность выражать свои мысли четко и ясно Арсений в Антоне тоже любит. Он почему-то вдруг решает не юлить, не скрывать от Антона правду и не прикрываться сотнями своих неправдоподобных отговорок и говорит ему все, как есть. — Да че-то у меня гона давно не было. — Насколько давно? — теперь в голосе Шаста преобладает серьезность, и даже он сам меняется, в одно мгновение принимая свой взрослый облик. И при таком его воздействии у Арсения никогда не получается молчать. — Ну… с полгода уже. Шаст молчит какое-то время, и Арсений уже решает, что тот просто не находит, что сказать, но старается оказать поддержку хотя бы своим молчаливым присутствием, как часто делают другие, но Антон неожиданно спрашивает. — И с чем это может быть связано? Арсений знает. Но Арсений не хочет говорить. Вообще, он не уверен, что Антон не знает и сам, тот, наверняка, давно прошерстил всю известную информацию о гаммах, которой в интернете хоть и много, но почти вся она неправильная. Но момент о течках и гонах там все-таки описан более-менее сносно. — Я не могу сказать точно. — Арсений мнется, дергая за замок на куртке, и думает, как бы тут лучше и поделикатней выразиться; все время его молчания Шаст на него смотрит. — Наверно, это потому, что я давно не общался с омегами. «Не общался» звучит максимально невинно, но Антон понимает вложенный в эти слова подтекст. — Тебе нужен омега? Арсений хуеет от его вопроса в лоб и даже закашливается, вопросительно посмотрев на невозмутимое лицо Шастуна. — Прости, я это резко, — мгновенно тушуется Антон. — Есть немного. — Но это так? Гона нет, потому что ты давно не спал с омегами? Все дело и правда в том, что его тело само адаптируется под окружающих его людей; если это омеги, если он с ними хотя бы иногда спит, оно наполняется альфьими гормонами, но если омег рядом нет, секса тоже, а большую часть своего времени ты проводишь в окружении альф, тело гаммы начинает вести себя соответствующе, решив, что ты передумал. — Да, — все-таки нехотя отвечает Арсений. — А если ты… сделаешь это, гон вернется? — продолжает допрос Антон. Арсений снова медлит, прежде чем ответить, потому что думает как. Сейчас его мучают две проблемы: то, что гона нет, и то, что его отсутствие может означать наступление течки. Если честно, Арсений не хочет ни того, ни другого, он хочет просто наслаждаться туром и жить эту жизнь, не задумываясь о том, с кем ему спать и почему. Он так устал от этого постоянного ощущения выбора, нависшего над ним, как огромная скала, которая вот-вот рухнет. Иногда он отчаянно хочет влюбиться, чтобы это все прекратилось, чтобы судьба решила все за него и этот кошмар наконец закончился. — Скорее всего. — Но нельзя же спать с кем попало только ради этого. Это как-то… неправильно, — вздохнув, говорит Антон. Арсений снова смотрит на него и даже в удивлении приоткрывает рот. Антон все еще остается самым нетипичным альфой, который встречался на его жизненном пути, и это заставляет его чувствовать к Шастуну слишком много всего. — Согласен, — в конце концов говорит Арсений, глядя в темный экран телефона просто, чтобы куда-то смотреть. Они молчат какое-то время; за окном проносятся одинаковые унылые пейзажи, с первых рядов голосят Поз, Стас и Сережа, Оксана дремлет, приткнувшись в углу кресла рядом с Крапом, и никто не обращает внимания на задумчивых двоих на последнем ряду. — Политика гамм такая сложная, — вдруг снова заговаривает Антон. — В натуре. Я не знаю, как тебе помочь и что посоветовать, потому что не понимаю, что для тебя в этом случае будет лучше. У Арсения внутри все сжимается от тона, которым Антон это говорит, и от его взгляда — растерянного и взволнованного; кажется, еще ни один человек во всем мире вот так всерьез не переживал за Арсения, не беспокоился о его здоровье, причем, как о физическом, так и о моральном. — Шаст. — Арсений тянет руку и опускает ладонь на чужое плечо, мягко сжимая его пальцами. — Все хорошо. Ты не представляешь как важно то, что ты сказал, и как я рад, что мы дружим. Не загоняйся ты так. Антон вдруг резко поворачивает голову и в упор смотрит на него, прямо в глаза, так, что Арсений на секунду даже смущенно отводит взгляд. Буквально на секунду на лице Антона застывает странная эмоция, которую Арсений не успевает считать, та прячется так же быстро, как появляется, и вот перед ним уже прежний Антон. — Да. Я тоже рад. До конца пути все снова идет, как обычно.

♦♦♦

Беда пришла откуда не ждали. В сеть каким-то неведомым способом просочилась информация о втором поле Арсения. Конечно, он и раньше видел все эти статьи, теории заговора и слухи, которыми полнились самые разные социальные сети, но все это всегда было просто слухами. «А вам не кажется, что Арс какой-то странный альфа?» «Да не альфа он, а бета» «А может вообще омега? И просто альфой прикидывается? Он же такой скрытный, с ним хуй угадаешь» «Да какой из него омега? Посмотрите на рост на мускулы» «Стереотипы» «Но если он альфа, что у него тогда с Шастуном? А там ведь точно что-то есть» «А у кого-то есть более точная информация по этому поводу?» И еще целые вагоны подобных комментариев; его директ завален бесцеремонными вопросами, начиная с тех, где спрашивается непосредственно про его пол, и заканчивая такими, где спрашивают длину антоновского члена. Арсений давно прошел ту стадию, когда любые упоминания Антона и их отношений раздражали его до такой степени, что играть вдвоем становилось непосильной задачей, но про себя он все равно иногда злится и негодует, потому что для общественности он все еще хочет оставаться альфой. А теперь, будто бы мало ему всех этих слухов, в сети начинает гулять информация, что он гамма. «Арсений гамма???» «А откуда такая инфа?» «Да вы врете, не может такого быть» «Но если он гамма, это многое объясняет, согласитесь?» Арсений соглашается. То, что он якобы альфа, не мешало людям страхивать его с Антоном, а уж теперь, когда узналась правда, все станет еще проще. И Арсений вроде бы понимает, что ничего с этим сделать не может, это просто не в его силах, и люди все равно будут заниматься своим творчеством, на которое, к слову, имеют полное право; но какая-то неприязнь ко всему этому у него все равно пока не проходит. И что-то ему подсказывает, что всему виной желание родителей видеть в нем альфу, а все эти слухи портят его репутацию; как будто он король или граф, блять, замарать честь которого это страшный грех. Он обычный человек и имеет право им быть, но из-за многих всяких «надо» не может. Ему всю жизнь твердили, что нет «не хочу», есть «надо» и на этом точка. Сейчас Арсений понимает, что не должен был с этим соглашаться, как и со многими другими вещами, которым его научили родители. Но тогда это казалось правильным. Это же родители. Они просто не могут сказать или сделать не так. И они всегда правы. Так вот — не всегда. Далеко не всегда. Жаль, что мы иногда понимаем это слишком поздно. Когда собственная жизнь уже проходит ступень тридцатилетия, ты внезапно находишь себя не там, где хотел бы, но еще страшнее то, что ты и не понимаешь, где бы хотел оказаться. У Арсения есть участие в шоу на федеральном канале, есть куча друзей, есть возможность заниматься любимой работой, но нет собственного «я». Он так и не знает — альфа он или омега? Почему-то до Импровизации он никогда не задумывался над этим вопросом так сильно; он почти принял то, что все видят его альфой, и успешно играл эту роль уже много лет, он ведь актер. Почему же сейчас все так изменилось, стало таким непонятным и сложным? В чем дело? … Или в ком?

♦♦♦

— Арс, будешь шавуху? — с набитым ртом спрашивает Антон; он громко чавкает и говорит, проглатывая слова вместе с кусками шаурмы, но Арсению от чего-то это ни разу не противно, хотя он просто ненавидит, когда люди говорят с полным ртом. — Я две купил, а Поз не хочет. Арсений расплывается в совершенно дурацкой улыбке, пока на него смотрит, и принимает шаурму из его рук скорее по инерции, по-прежнему глядя на улыбающееся лицо Шастуна. — Ир, ты ж не будешь? — спрашивает Шаст у подошедшей Кузнецовой. Улыбка Арсения тут же прячется, выпуская наружу отстраненное безразличие, которое отражается и в глазах Иры, когда та смотрит на него. Арсений не понимает ни своего отношения к девушке Антона, ни ее отношения к нему, но у них странная взаимная неприязнь и тихая холодная война, которая устраивает обоих и не вредит Антону. — Нет, не буду, — опуская очки на глаза, отвечает Ира. Арсений вгрызается в шаурму зубами так, как будто это шея Кузнецовой.

♦♦♦

Признания Антона в любви только раззадоривают зрителей. Разумеется, Антон делает это только в рамках игры, но кому это мешает. Эти фразы потом накладываются на картинку под какую-нибудь песню Лазарева и выкладываются на ютубе. Эти фразы описываются в фанфиках, приобретая иногда совершенно другой смысл. Эти фразы по миллиону раз упоминают в пабликах во Вконтакте, прикрепляя к ним коллажи с их фотографиями или скрины из шоу. Антон на все это старается не реагировать, хотя как-то Арсений видит, как Шаст смотрит одно такое видео, сидя на диванчике в гримерной. Он не подает виду, что знает, не расспрашивает Антона об этом, но вообще-то очень хочет знать, что тот думает. А тот точно думает. Может Арсений слишком высокого мнения о себе, но каждый раз, когда Антон притаскивает с собой Иру, та остается без внимания, потому что все внимание Антона по-прежнему на Арсении; и Арсений хотел бы радоваться и злорадствовать, но может только сочувствовать, потому что если у Иры с Антоном такие отношения, то лучше бы их не было совсем. Ира омега, молодая, симпатичная, ничем особо не выдающаяся, Арсений бы сказал «стандартная», поэтому она так хорошо вписывается в образ, созданный СМИ для Антона. Самый продвигаемый из четверки, самый популярный, самый желанный; у него есть омега, и толпа фанаток вынуждена только завистливо смотреть на это, да локти кусать. Антон катает Иру по странам и дарит ей красивые букеты, она выставляет эстетичные селфи в свой Инстаграм и фоткает их «общего» кота, но за красивой картинкой нет ничего. Арсений это видит, и фанаты это видят, что особенно смешно. Сама Ира тоже все прекрасно понимает, потому что, вообще-то, она девушка не глупая, но ее такая жизнь похоже более чем устраивает. И хотя это печально и Арсений ненавидит такие сценарии как в фильмах, так и в жизни, он все-таки никто, чтобы лезть со своим уставом в чужой монастырь. Да и Антона он понимает — тут ведь главное удобство. Они с Ирой давно знакомы, они из одного города, им выгодно быть вдвоем и хорошо живется в этом симбиозе. Арсений так не может. Ему приходится слишком долго привыкать к людям, чтобы впускать их в свою жизнь целиком и полностью — на друзей почти не распространяется — и именно поэтому в тридцать четыре года у него все еще никого нет, а его второй пол болтается где-то между «уже не альфа, но еще и не омега». Гона нет уже год, и Арсений начинает всерьез задумываться, чтобы провести его с каким-нибудь омегой и забыть уже обо всем этом раз и навсегда. Единственное, что его останавливает — Антон. Все их разговоры на эту тему никак не выходят у Арсения из головы; Шаст о нем хорошего мнения и Арсению совершенно не хочется его портить, не хочется падать в глазах друга. И тем более, он сам так думает. Спать с кем-то из личной выгоды — отвратительно. Делать это, когда даже не знаешь, чего хочешь — отвратительней вдвойне. В конце концов, жизнь без гона не такая уж и плохая, наоборот, она даже легче, потому что не нужно искать хату, чтобы спокойно его провести, не нужно откладывать или переносить какие-то планы, не нужно подстраивать под гон свою жизнь. Потому что, к примеру, график съемок Импровизации они всегда подстраивают под гоны Поза, Сережи и Антона, но почему-то в этот раз, на сентябрьских съемках, они все равно проебываются. Когда Шаста внезапно накрывает прямо в студии перед первым съемочным днем, Стас винит во всем Оксану и, разумеется, самого Антона, который не мог предупредить о своем гоне заранее. Но проблема-то в том, что никакого гона у Антона сейчас быть и не должно; он и сам так считал, все так считали, включая Арсения, который, кажется, знает весь цикл Антона наизусть и уверен, что прямо сейчас гона быть не должно. Но он есть. Арсений застывает рядом со своим пуфиком с бутылкой воды в руках, которую нес Антону, и смотрит, как того ломает и крючит, как он сжимает окольцованными пальцами Пашину тумбу, возле которой стоит, дышит рвано и, опустив голову, низко рычит, оскалив зубы. В какой-то момент Арсений словно отмирает, быстро-быстро моргает и чувствует, как по виску сбегает крупная капля пота; его всего бросает то в жар, то в холод, причем волнами, так что сначала становится очень жарко, а в следующую секунду слишком холодно, до озноба и онемения пальцев. Ощущения малоприятные. Арсений обессиленно опускается на пуфик и разжимает пальцы; бутылка с плеском воды падает на пол и быстро катится по сцене, пока не останавливается почти у самых ног Антона. И в эту секунду они встречаются глазами. У Арсения громко ухает сердце, эхом отдаваясь прямо в ушах, когда он ловит взгляд Антона — потемневший и поплывший. Арсений хочет сглотнуть, но во рту сухо, поперек горла встает ком; тело, которое враз наливается усталостью, бьет странная мелкая дрожь, и Арсений очень чего-то хочет, но пока никак не может сообразить чего именно, не может облечь желания в слова и собрать мозги в кучу. Все, что он сейчас может и хочет — вдыхать густой запах нагретого июньским солнцем леса, чувствовать себя лежащим на теплой летней траве, утопать в зелени и греться. Он смотрит на Антона и даже не слышит, что там говорят суетящиеся Оксана и Стас, их голоса приглушаются, становясь отдаленным эхом на фоне. — Арс, блять! Громкий крик Сережи чуть ли не в самое ухо возвращает его обратно и словно рвет тонкую материю того момента, в котором Арсений сейчас находился и который по ощущениям длился не одну вечность. — Че застыл? Свали, говорю, отсюда. — Сережа берет его под руку, рывком поднимает с пуфика, ставя на ватные ноги, и толчком в спину отправляет за кулисы. Арсений приходит в себя только там; где не пахнет лесом, где нет солнца и мягкой травы, где наваждение спадает, и он возвращается в привычную жизнь, пахнущую почему-то пластиком и дымом. Пройдя еще несколько мучительно-медленных шагов, Арсений останавливается возле гримерной и делает глубокий вдох. С каждым глотком воздуха, пропитанного другими запахами, к нему словно потихоньку возвращается и способность думать, так что он понимает, почему Серега выставил его вон. Сережа единственный, кто в курсе всех его душевных терзаний и неразберих; он знает, что Арсений уже не понимает, кем ему быть, знает, что у него полная каша в голове, а самое страшное и то, что Серега узнал, наверное, даже раньше самого Арсения — то, что Арсений не хочет быть альфой, напрямую связано с Антоном. Серега не использует слова «потому что он тебе понравился, Арс», но Арсений понимает его и без них — кто виноват, что они дружат так долго и пробивают друг друга с полувзгляда. Прямо они ни разу не говорили о том, что у Арсения есть к Антону «что-то», но, опять же по словам Матвиенко, тут и говорить не надо, тут все понятно из творчества наших фанатов. И Арсений даже с ним согласен — только во всех этих видео можно подробно отследить, как меняется его взгляд, когда он смотрит на Антона. Банально будет сказать, что Арсений не помнит, когда это началось? Может быть. Но это правда. Арсений не задумывался, он просто работал, дружил, общался, а его тело в какой-то момент осознало все раньше мозга и подтолкнуло его к Шасту вот таким жестоким образом — спровоцировало у Антона гон. Это Арсений тоже понимает только сейчас, когда слушает недовольные и даже злые рыки Антона, которого Стас с Димой пытаются уговорить поехать домой; Шастун кричит на них, что-то с грохотом падает, но, похоже, он все-таки сдается. Арсений отсиживается в своем углу, пока Поз с Шастом не уходят, и поднимает взгляд со своих сцепленных пальцев на вошедшего в гримерную Стаса. — Съемки мы перенесем. Не страшно. Мне только интересно, че это с ним за херня? Они встречаются взглядами, и Арсений опускает голову; Стас спрашивает, но по ощущениям уже и так знает ответ, просто хочет услышать это от него. — Арс, это же из-за тебя, да? — все-таки спрашивает Шеминов. — Как ты догадался? — откидываясь на спинку дивана, вздыхает Арсений. — Арс. Ну не смешно уже. Ты у него гон вызвал и не отпирайся. — Да с чего ты взял-то? — зачем-то идет на попятную Арсений. — Мало ли, может у него цикл сбился или еще чего. — Еще чего, — передразнивает Стас. — Это не оно. Это ты. И твой меняющийся пол. Ты хамелеон, блять, что ли? Меняешь пол в зависимости от того, кто с тобой рядом? Арсений почему-то глупо с этого хмыкает. А это ведь правда. Стас так выразительно на него смотрит, что и без слов понятно — ты дурак, Арсений, это не смешно, блять, че ты ржешь. — Прости. Стас вздыхает и садится с ним рядом; несколько минут они молчат, Арсений сидит, прикрыв глаза, и только ощущает присутствие Шеминова, который в задумчивости раздражающе стучит кроссовком по полу. — Ты решил… — Стас мнется на полуслове, и Арсений открывает глаза, смотрит, как Шеминов в нерешительности чешет затылок, видимо, не понимая, как сформулировать мысль покорректней. — Нет, я не решал. Это происходит само. А я просто не знаю, — приходит на помощь Арсений. От сказанного ему становится проще, потому что все так и есть: он ничего не решает сам, все решает его тело, которое само соответствующе реагирует на постоянное присутствие альфы рядом и полное отсутствие омег. Но Арсений слишком очкует, чтобы вот так просто поддаться собственному телу. Тридцать лет жить, как альфа, а потом в один миг поменять все привычное и простое, перестроить и себя, и тело, зажить по-другому. Это не то же самое, что переехать из Омска в Питер или бросить экономический и поступить на факультет культуры и искусств. Это сложнее. Гораздо сложнее.

♦♦♦

Вечером, находясь дома у Сережи, Арсений звонит Антону, чтобы узнать, как он; на сообщения Шаст не отвечает, поэтому приходится звонить. Гудки кажутся чересчур долгими и раздражающими, Арс нервно ковыряет обои на серегиной кухне и барабанит пальцами по столу, пока гудки все тянутся и тянутся. Арсений уже почти сдается и хочет прекратить попытки достучаться до Антона, но именно в этот момент вызов все-таки принимают. Вздрогнув, Арсений с бешено колотящимся сердцем вслушивается в тяжелое хриплое дыхание на том конце и почему-то боится заговорить первым, как будто то, что сейчас происходит, нарушать уже нельзя. — Арс… От одного только звука своего имени Арсения подбрасывает на стуле; он вскакивает на ноги, но дальше стопы словно прирастают к полу, он не может никуда сдвинуться и только весь обращается в слух, шумно вдыхая, когда в ухо прилетает несдержанный низкий стон. — Шаст… Все хорошо? Глупее вопроса не придумать, но это все, что у Арсения получается из себя исторгнуть; ладонь, в которой он держит телефон, потеет, становясь холодной и влажной, а в горле пересыхает так, что сглотнуть не получается. Комната внезапно делает круг, и Арсений снова валится на стул, до боли вжимая телефон в ухо, чтобы слышать каждый звук с той стороны звонка. — Шаст? Ты зде… — Н-нормально, — тихо отзывается Антон. Тело Арсения отзывается тоже; оно теплеет все больше с каждой секундой, дрожит и потеет, а низ живота скручивает новой и такой незнакомой, но очень приятной судорогой. Арсений не контролирует себя и даже не слышит, но тихо стонет, закрывая глаза; стискивает ткань футболки на животе, мнет ее, ерзает на стуле, слушая, как Антон шуршит чем-то, дышит часто, а иногда даже срывается на тихие стоны. Арсений невольно сам дорисовывает в голове картинку того, что там может происходить и теперь уже стонет сам. Перед зажмуренными веками — Антон, взмокший, растрепанный, с влажными приоткрытыми губами, дышащий глубоко и часто, подминающий под себя одеяло или подушку. Арсений и боится, и хочет фантазировать дальше, но мысли срабатывают быстрее, поэтому он видит Антона с приспущенными штанами, как тот обхватывает собственный стоящий член голыми пальцами и грубо быстро дрочит. Почему-то Арсений уверен, что Шаст дрочит именно так — размашистыми резкими движениями, отрывисто, часто, быстро, иногда прокручивая запястье. Именно в этот момент от Антона снова слышится стон, и картинка подкрепляется сочным звуком, потому что этот стон получается громче. Арсений в испуге затыкает рот ладошкой, чтобы не дай Бог не застонать в ответ; тело ноет и горит, голова кружится и в целом Арсений чувствует себя очень странно, как при болезни, но это точно не она. — Арсений, — хрипит Антон; Арсений зажмуривается до радуги перед глазами и тихо скулит в ладонь, сжимая свободной рукой футболку. Оказывается, у него жуткая слабость, когда его называют полным именем. Нет. Когда Антон называет его полным именем. — Что, — убрав руку от лица, спрашивает Арсений; выходит хрипло, как будто у него ангина и даже без вопросительной интонации, потому что на нее уже сил не хватает. — Арсений, — повторяет Антон и, похоже, в его случае это ответ на любые вопросы. Арсений не знает, что ему сказать; он понимает, что у Шастуна гон и сейчас его может влечь к кому угодно, кроме альф, разумеется. И да, себя к альфам Арсений уже, кажется, не относит. В целом, это логично, официально Арсений не альфа, а столько времени без гона могло сказаться и на его запахе, так что и вызвать у Шастуна гон он тоже мог. — Бля-я-ять, — практически стонет Антон, заставляя Арсения мученически промычать. — Шаст, если тебе ничего не нужно, пожалуйста, давай м… — Я хочу тебя, — резко перебивает Антон и ставит этими словами жирный-жирный восклицательный знак во всем их разговоре. Арсений почти готов скулить от отчаяния, потому что ситуация выходит из-под контроля и потому что он в принципе сейчас чувствует то же самое. Но так не может быть. Не должно быть. Он сгибается пополам, утыкается лицом в колени и больно впивается пальцами свободной руки в волосы; еще никогда ему так сильно не хотелось забить на все свои устои и принципы. — А-а-арс, — полурычит-полустонет Антон, и по ощущениям Арсений на этом моменте просто заканчивается. Он уже почти готов сделать, еще пока не знает что, но сделать или сказать, потому что терпеть становится очень сложно, когда на кухню, зевая и шаркая тапками по полу, заходит Сережа. — Арс? Тебе плохо? — обеспокоенно спрашивает Матвиенко, опуская руку ему на плечо. Арсений дергается и выпрямляется, смотрит на Серегу, а его рука тем временем словно сама по себе сбрасывает вызов и кладет телефон на стол, как будто он школьник, пойманный родителем за чем-то неприличным. — Нет, — пожалуй слишком резко и палевно, но по-другому не получилось бы в такой ситуации; Арсений чувствует, как у него горят щеки, уши и даже шея, как дрожат руки и ноги, и не знает, что сказать. — Все хорошо. — Точно? — чуть нахмурившись, спрашивает Сережа. — Ты какой-то красный. Матвиенко даже прикладывает ладонь к его лбу, проверяя температуру, но ее нет и не может быть, потому что дело в другом. — Точно, Серег, — хрипит Арсений, медленно поднимаясь со стула. — Я… пойду полежу. — Ну иди. — Серега подозрительно прищурившись, провожает его взглядом; Арсений чувствует этот взгляд на себе все время, что идет по коридору до комнаты, а прикрыв за собой дверь, прислоняется к ней спиной и медленно съезжает на пол. Минут пять сидит, закрыв глаза и не двигаясь, мечтая просидеть вот так всю оставшуюся жизнь, потому что его жизнь слишком сложная. Арсений тихо скулит от накатившего бессилия и тихо себя ненавидит.

♦♦♦

Арсений никогда в жизни так не нервничал перед съемочными днями. А все потому что теперь он херово представлял, как смотреть в глаза Антону и вести себя как ни в чем ни бывало, если то, что у них было, уже не получается проигнорировать. Все дни, что они тупо отсиживались по домам и бездельничали, пережидая шастуновский гон, Арсений места себе не находил; он много гулял один, чтобы драматично думать о произошедшем, как будто произошло что-то действительно страшное. С одной стороны ему хотелось думать, что никакого пиздеца в этой ситуации нет, они ведь не переспали, сцепившись в гон, никто никого не насиловал и ни к чему не принуждал, а этот недосекс по телефону Антон может и не вспомнить из-за горячки. Но с другой стороны этого деликатного вопроса Арсений начинает представлять себе их встречу, разговор, игру, касания… И готов испуганной мышкой забиться в самый дальний угол и никогда больше оттуда не показываться. Коснуться Антона теперь все равно, что сунуть пальцы в розетку — убийственно, а все равно иррационально хочется. Арсений представляет себе их касания во время игр и скулит в подушку или ладони, в зависимости от того, чем он закрывает пылающее лицо. Такая мелочь, как звонок друга во время гона, теперь заставляет Арсения так мучиться, а еще очень-очень сильно хотеть трахаться. У Арсения никого не было уже, наверное, больше года, и он старается списывать все реакции своего тела на недотрах; конечно, все дело в этом, в чем же еще. Он здоровый мужчина в расцвете сил, у которого слишком давно не было секса, неудивительно, что его может завести любая мелочь. Про сложности секса в его положении Арсений думать не хочет. Он не альфа. Но он и не омега. И он понятия не имеет, к кому с такими проблемами обратиться. В итоге к съемкам Арсений накручивает себя до такой степени, что его тошнит всю ночь и все утро, он ничего не ест и в Главкино приезжает замученным и уставшим, с пустым желудком и больной головой. И все становится только хуже, когда он видит стоящую рядом с Антоном Иру; они разговаривают со Стасом, смеются, рука Антона приобнимает Иру за плечи, и они выглядят, как типичная счастливая парочка, отдохнувшие и свежие, так что начинают бесить Арсения в ту же секунду. Он не подходит поздороваться с ними и, накинув капюшон черной толстовки, словно уподобляясь Шастуну, идет в гримерку, надеясь найти у кого-нибудь обезболивающую таблетку. Таблетку ему дает Оксана, приносит воды и просит гримеров что-нибудь сделать с его мешками под глазами; Арсений благодарно ей улыбается и расплывается в большом кресле с телефоном в руках, потому что до начала еще есть немного времени. — Слыхал? Шастунишка-то гон с Иркой провел, — говорит Серега, подсаживаясь к нему. Арсений так резко и уничтожающе еще, наверное, ни на кого не смотрел, хотя Серега, в принципе, тут и не при чем; просто он сказал очень неприятную вещь. И это при том, что Сережа вообще-то в курсе всего, а, значит, мог бы лишний раз не бередить чужие раны и не засыпать их мешками соли, Арсению и без этого хуево. — Я это к тому, что ты делай че-то, — продолжает Серега; эта фраза почему-то раздражает Арсения еще сильней, он даже нос морщит и фыркает, продолжая бесцельно листать ленту инсты. Перед глазами мелькают кадры чужой жизни, счастливые и уже отмеченные его сердечком, Арсений почти не видит лиц, только смазанные цветные картинки, но когда лента выдает недавнее фото Антона, его палец замирает. Курящий Шастун — мечта фетишиста. Арсений подвисает, медленно бродя взглядом по фотографии, рассматривая то щетинистые щеки, то торчащие уши, то широкие плечи под черной тканью футболки. Но особенно он рассматривает словно специально выставленную напоказ правую руку Антона, в пальцах которой тот держит сигарету; длинные и окольцованные — эти пальцы против воли привлекают внимание и заставляют думать о чем-то не сильно приличном. Арсений смотрит на них, на тыльную сторону ладони с проступившими венками и тонкими косточками, и хочет дать себе по лбу. Приложение сворачивается быстро, как будто если Арсений посмотрит на это еще хоть полсекунды, то произойдет что-то нехорошее. Но происходит хорошее — в гримерную входит Антон и, увидев их с Серегой, сразу садится рядом, вовлекает Матвиенко в разговор, а Арсений и рад, потому что и дальше обсуждать поднятую Сережей тему ему не хочется совсем. Как и расспрашивать Антона о его гоне и пытаться выспросить, помнит ли он что-то из того периода, когда позвонил ему. Зато сильно хочется, чтобы Антон и дальше продолжал утыкаться лбом ему в плечо во время смеха и смотрел своими светящимися восхищенными глазами так, как будто.

♦♦♦

— А почему мы? — этот вопрос Арсений и Антон задают в один голос и сразу же смотрят друг на друга; такое для них не редкость, но каждый раз, как в первый — все еще веселит. — Потому, — очень многозначительно отвечает Стас. — А поконкретней? — спрашивает Арсений. — Потому что. Антон громко фыркает и, закатив глаза, крутит пальцем у виска; Арсений улыбается, но когда Стас поворачивается к ним, пытается придать своему лицу серьезность. Не получается. Стас смотрит на них со странной смесью эмоций во взгляде — там вроде и «какие же вы идиоты» и «я не перестаю вам удивляться», но в то же время «я вас ненавижу уже и устал от вас, уйдите». — Окей, — жмет плечами Арсений. В конце концов, ну что сложного в том, чтобы провести вдвоем мероприятие?

♦♦♦

Сложности начинаются прямо в самом начале, сразу же, как только Арсений видит Антона в черных футболке и пиджаке. Он не раз читал и слышал, что костюмы и деловой стиль Шастуну не идут, что его — это толстовки и джинсы, что он выглядит нелепо и даже глупо, когда одевается солидно. Арсений не согласен от слова совсем. Он даже сглотнуть не может, ком в горле не дает этого сделать, а когда Антон, увидев его, улыбается и протягивает руку для приветствия, Арсений кашляет, открывает и закрывает рот, как рыба, а в голове тем временем пустота — оттуда выпадает даже элементарное «привет», так что Антон беззлобно смеется над ним и трясет за плечо. Вечер обещает быть томным сложным.

♦♦♦

На этом сраном белом диване они с Антоном проводят не один час; да, с разными людьми время от времени, с операторами и другими людьми из съемочной группы, но бывают и редкие минуты, когда они остаются только вдвоем. Вот прям вдвоем, в паре сантиметров друг от друга, постоянно разговаривают и много смеются, еще больше смотрят друг на друга, иногда даже словно забывая, что они тут не одни и идет съемка. Арсений в такие моменты словно выпадает из реальности, он может только изредка что-то отвечать, глупо шутить и смотреть-смотреть-смотреть, млея от осознания, что на него тоже смотрят; Антон смотрит и улыбается так солнечно, что его лес расцветает под весенним солнцем. Арсений не хочет думать, что на друзей так не смотрят; что он вообще все себе придумывает; что он просто фантазирует и выдает желаемое за действительное. И не хочет думать, что в последнее время он начинает чувствовать много всего подозрительного и ненужного. Когда между ними сидит девушка, Арсений как будто невзначай кладет руку на спинку дивана и неожиданно натыкается на пальцы Антона, который не убирает руку, не дергает ею даже, только смотрит за спиной девушки и улыбается. Они сидят так какое-то время — продолжают иногда соприкасаться пальцами, поглядывать друг на друга с хитрыми улыбками и как ни в чем ни бывало общаются с гостями. Эта своеобразная игра продолжается несколько минут, пока Антон неожиданно не просто вскользь дотрагивается, а вполне себе кладет ладонь поверх арсеньевской руки. Всего на секунду, прежде чем в испуге выдернуть свою руку из-под чужой, Арсений чувствует приятное тепло и влажность чужой кожи. Арсений смотрит на Антона, пока тот разговаривает с Мишей Марвином, а в голове у него — солнечная поляна в лесу и полный разброс мыслей, каждая из которых даже не до конца сформулирована, это просто набор слов восхищения, бессвязный поток каких-то новых давно забытых чувств. Они работают, поэтому у Арсения мало времени на обдумывание всей этой мишуры, он старается больше времени уделять гостям и общаться с ними, но иногда они с Антоном словно все равно отключаются и видят только друг друга, смеются и обсуждают локальные штуки. Через пару недель Арсений натыкается на комментарии в ютубе, где эту трансляцию называют проклятой, а их с Антоном чуть ли не мужьями. Блять.

♦♦♦

К новым съемкам Арсений не совсем удачно стрижется и в итоге все шутки на каждом моторе только об этом. Паша отстает даже от Сережи и стебет только его, Антон тоже подключается, хохочет и называет его прическу волосяной кепкой. Арсений улыбается, потому что знает, что Антон не со зла; ни одна его шутка или смешок над чужими комментариями по этому или какому другому поводу не бывают со зла или с издевкой. Он просто смеется, потому что смеются все, и ни в коем случае не хочет Арсения обидеть. На втором моторе второго дня Арсений вдруг начинает чувствовать себя как-то непонятно; у него почти все время ноет низ живота, иногда отдаваясь острой болью, которая простреливает позвоночник и лопатки, а потом исчезает так же быстро, как и появляется. Это здорово мешает и отвлекает, Арсений морщится и то и дело хватается то за живот, то за спину, которые до того неприятно сводит, что хочется просто лечь и лежать. Первым это замечает Сережа, с которым они в одной импровизации; Матвиенко обеспокоенно смотрит и уводит Арсения со сцены, едва слышится отбивка. За кулисами Арсений сразу падает на диван, держась за живот и морщась, потому что боль из ноющей становится жгучей и очень неприятной. — Арс. — Сережа сует ему бутылку воды и садится рядом. — Мож скорую? — Нет, — тут же отрезает Арсений. — Нет. Я… все хорошо, Серег. Я выпью таблетку, и все пройдет. — Сильно плохо? — Сережа заглядывает ему в лицо. — Да нет, — Арсений даже пытается улыбнуться. — Позови Оксану, пусть найдет таблетку. — Арс, че с тобой? Антон оказывается рядом, и легкие Арсения тут же наполняются запахами нагретой солнцем земли и мха; запах словно проникает в каждую клеточку тела, и внезапно Арсений чувствует, как его начинает отпускать. Сначала медленно, а потом резко, так что все проходит окончательно, оставляя после себя только легкий осадок усталости после болезненных ощущений. Арсений пораженно смотрит на Антона, бегает взглядом по его лицу, наконец останавливаясь на обеспокоенных зеленых глазах и приоткрывает губы в немом вопросе — как? — Арс? — тихо зовет Антон. — Ты чего? Арсений не знает — чего, он вообще ничего не знает. Ему полегчало, стало хорошо, прекрасно просто, и все за пару мгновений, которые Антон возле него побыл. Арсений боится даже допустить мысль, что бы это все могло значить и, отвернувшись, смотрит на бутылку воды в своих руках; замечает, что его пальцы едва заметно дрожат. — Все нормально. — Тебе легче? — Да. — Он все-таки снова смотрит на Шаста и видит, как лицо того разглаживается, брови больше не сведены к переносице, на губах проступает облегченная улыбка. — Хорошо, — улыбается Антон. Арсений хмыкает — как быстро Антон ему поверил, он ведь мог и напиздеть. Но сказанное дальше просто убивает. — По запаху твоему чувствую, что легче. Уже уходя, Антон вдруг добавляет. — Я наконец-то понял, откуда была мята. Это ты. Арсений не успевает ничего ему на это сказать и только растерянно смотрит в спину, пока Антон не скрывается за дверями гримерной.

♦♦♦

Боли периодически дают о себе знать. Они возвращаются раз-два за день, все такие же ноющие и неприятные; болит низ живота и чувство такое, будто стошнит. Арсений пьет таблетки или старается быть поближе к Антону, потому что рядом с ним отпускает и тело словно становится ватным. Это ощущение легкости приятно, Арсений им наслаждается, особенно, когда на съемках выпуска с Джа Халибом они с Антоном и Димой идут вместе в «Красную комнату». «Красная комната» вообще отличная штука; они поняли это не сразу, но сейчас, когда касаться друг друга больше не странно и даже иногда хочется, эта игра идеальная вещь, чтобы делать это при всех и при этом якобы не специально. Арсений виснет у Антона на шее, изображая его жену, и, находясь так близко к нему, никак не может перестать им дышать; лесные запахи набиваются в ноздри и, хоть и облегчают боль, но еще и отвлекают, сбивают с мысли и вынуждают говорить совершенно необъяснимые и пиздецовые вещи. — Я тебе щас задницу надеру, — угрожающе рычит Антон. — А задницы он надирает отлично! — снова «повиснув» на Антоне, но теперь со спины, тонким женским голосом говорит Арсений. Смысл сказанного доходит до него в ту же секунду; зал сыпется, Арсений слышит хохот Сережи, который в игре не участвует и наблюдает за ними через экран, слышит, как посмеиваются Паша с гостем и слышит тихий смущенный смех Антона, который лежит рядом. Развернувшись, Шаст ложится на спину и спихивает с себя его ногу; Арсений улыбается и выставляет перед собой руки, как будто сдается и одновременно просит прощение за то, что так вообще получилось. Он откатывается от Антона и тянет рубашку на себе вниз, продолжая улыбаться, хотя хочется истерически рассмеяться; Паша просит запомнить эту ситуацию, а Сережа через смех говорит, что надо забыть эту ситуацию, и Арсений с ним полностью согласен. От переизбытка Антона рядом и его запаха, крышечка, кажется, совсем едет, потому что сейчас до Арсения начинает доходить двусмысленность и весь пиздец того, что он сказал. И это уже не просто случайно брошенная фраза, с нее приходят в шок даже Сережа с Позом, даже Паша, а Антон и вовсе сразу отходит от него, продолжая тянуть полы своей кофты вниз. Потому что все выглядит так, будто Арсений в курсе того, как отлично Шаст умеет надирать задницы, а сейчас они дружно прикрывают стояки после этого инцидента. — Так, хи-хи. Это образ, — пытается выкрутиться Арсений, но понимает, что бесполезно и что этим он себя только сильней закапывает. Воля уже пытается вкинуть им новую опцию для продолжения игры, но его перебивает смеющийся Сережа, который все никак не может угомониться. Арсений обещает себе надавать другу пиздов. Но после игры он только смотрит, как Антон сидит в гримерной рядом с Ирой, та что-то показывает ему в телефоне, и Шаст улыбается, пусть устало и заебанно, но улыбается. На Арсения он не обращает внимания совсем.

♦♦♦

В последний день съемок Арсения хуевит гораздо сильней, чем все дни до этого; уже не помогает даже Шаст, даже таблетки, которых он выпивает две штуки перед мотором. Завершающей съемки игрой становятся их с Антоном «Шокеры». Арсений и рад бы повеселиться с ним, потому что у них всегда получаются действительно крутые игры, но его внутренности словно шинкуют, а позвоночник выдергивают, поэтому соображать и выдавливать из себя шутки ему трудновато. Антон беспокойно вертится рядом, каждые пять минут спрашивает, как он себя чувствует и, кажется, старается побольше пиздеть, чтобы током било только его. В перерыве, когда на башке у Арсения шлем, Антон для кадра стучит по нему здоровой палкой; раз — и у Арсения в голове вдруг появляется звон; два — и пространство вокруг делает круг. Зажмурившись, Арсений через шлем трет голову и отворачивается от смеющегося Антона, забивается чуть ли не в угол декораций, мечтая, чтобы все орущие зрители исчезли и наступила тишина. К внезапной головной боли добавляется легкая тошнота, и становится совсем не до смеха, потому что Арсению перестает казаться, что все это ерунда и не стоит обращаться к врачу. — Че больно? А-а-арс, че больно? — зовет Антон. Арсений коротко отрицательно машет головой, потому что на слова сил не находит, и кладет шлем на стол. — Тока мамке не говори, — продолжает шутить Антон, и весь зал хохочет. Арсений чувствует себя так, как будто сейчас упадет в обморок.

♦♦♦

Арсений совсем не хочет идти отмечать со всеми окончание съемок; его все еще подташнивает, поднимается жар, а низ живота скручивает болезненными спазмами. Неприятных ощущений и какой-то непонятной злости добавляет Ира, которая отмечает вместе с ними; они поют «Алые Паруса» и всем весело, Кузнецова сидит рядом с Антоном, пока Арсений стоит очень далеко от него и потерянно оглядывает комнату, как будто не понимая, что он здесь делает и кто все эти люди. Ему плохо и хочется, чтобы кто-то его пожалел и обнял. Возможно, кто-то с запахом теплого леса, земли и весны, кто-то, у кого на коленях сидит любимая девушка и кто совершенно не обращает на него внимания. Арсений почему-то думает, что его ломки напрямую связаны с Ирой и хочет поскорее уехать, потому что смотреть, как Шаст постоянно рядом с ней, а не с ним, ему не хочется. Они с Серегой уезжают и решают запустить эфир в инсте; Арсению до сих пор плохо, но он не хочет этого показывать и на все беспокойства Сереги отмахивается. Он в порядке, ему точно сейчас полегчает, потому что он выпил обезболивающее. Они разговаривают, шутят по возможности, блокируют людей; к ним просится Журавль, и Арсений даже радуется, потому что надеется отвлечься, поэтому когда разговор сворачивает в совершенно другое русло, опуская настроение ниже плинтуса, Арсений не выдерживает и просто уходит. «Антон ночует в другом отеле». Знать бы он этого не хотел. Пользуясь тем, что Сережа позволил ему курить прямо в комнате, Арсений курит и на кухне, открыв окно нараспашку, хоть на улице и холодно. — Арс, — появившись на кухне зовет Серега. — Ну ты совсем поник. Арсений молчит. — И я знаю из-за чего, хоть от меня-то не скрывай. Арсений, кажется, и не пытается. — Ты уверен, что не передумал? Арсений замирает; пепел падает с сигареты на подоконник и на пол, но он только думает, что Сережа спрашивает его о втором поле. — От тебя так несет. Сладко, пиздец. Это же уже оно, Арс. Тебе надо че-то с этим сделать, пока не стало поздно. Что Серега имеет в виду под поздно — непонятно, но уходит Матвиенко без ответов, потому что Арсений так и продолжает молчать. Он ложится спать, надеясь, что хотя бы во сне ему не будут мерещиться зеленые глаза и летний лес, но сны все, как один, солнечные и весенние, теплые и родные прямо, как Антон. Арсений улыбается, потому что во сне Антон сидит возле его кровати, гладит по животу и говорит, что все пройдет, Арс, потерпи чуть-чуть. Но не проходит.

♦♦♦

Сережа просыпается, потому что из-за удушающего запаха течного омеги у него каменный стояк и разрывающиеся легкие. Резко сев на кровати, Серега осоловело осматривается, шумно принюхиваясь, понять пытается, какого хрена происходит и откуда такой запах. Пахнет мятой и сладкой свежей малиной, словно после дождя; в комнате стоит аромат зарождающейся где-то наверху грозы, и это особенно врезается в сознание, потому что какая гроза, сейчас же март. «Арс» Подорвавшись с кровати, Сережа бежит в комнату, в которой ночует друг и, не постучавшись, заходит; приходится заткнуть нос и рот руками, потому что здесь пахнет еще сильней, потому что все его тело отзывается на потекшего омегу, и из груди Сережи против воли вырывается хриплый рык. Арсений поднимает на него растерянный взгляд больших испуганных глаз, в которых стоят слезы, и тихо произносит: — Серег, там кровь…

♦♦♦

Врачи говорят, что это все из-за возраста. В таком возрасте гаммы уже обычно знают чего хотят и давно определяются со своим вторым полом, так что их перестают мучать перепады и скачки то омежьих, то альфьих гормонов. А у Арсения такие скачки были постоянно. Всю жизнь его кидало, потому что он хотел одного, родители другого, тело третьего; он не понимал, что ему нужно и был то с одними, то с другими, менял людей вокруг себя и поэтому его тело подстраивалось то под одно, то под другое, не успевая за хозяином, так что сейчас даже неудивительно, что оно дало сбой. Его отругали, припугнули, что так нельзя и надо уже что-то с этим делать и оставили в палате, накачав лекарствами, чтобы внезапно наступившая болезненная течка отступила хотя бы на время. Вечером к нему приезжает Сережа, хотя Арсений предпочел бы вообще никого сегодня не видеть; взгляд друга весьма красноречиво описывает все то, что он собирается ему сказать, поэтому Арсений не дает ему даже рта раскрыть. — Молчи. Я все знаю. Кроме того, что с этим всем делать. — Ты можешь… — Нет, — резко перебивает Арсений, отворачиваясь к окну. — Ничего я не могу. И не надо про это. — Арс, он ее даже не любит. Арсений невесело хмыкает. — Тебе откуда знать? — Ну тут только тупой не видит правды. — По тону Сереги Арсений понимает, что тот даже и не пытается скрыть намек на него самого. — Это просто удобство. Расчетливое и мерзкое. — Шаст не мерзкий. — Ну да, — жмет плечами Матвиенко. — Любимым же все прощают. Арсений все-таки снова смотрит на него, и Сережа выставляет перед собой руки. — Ты говорил кому-то? — Нет еще. — И не говори. Не надо. Особенно Шасту. Сережа вздыхает — так и думал и недоволен. Но если Арсений попросил, он, конечно же, не будет.

♦♦♦

Они снова все собираются к началу нового тура, почти через две недели после тех съемок. Арсений с замиранием сердца ждет, когда приедет Антон, и нервно топчет дорожку возле Серегиной машины, то и дело поглядывая на время. По словам Сереги Арсений теперь пахнет, как настоящий омега. Нет больше никаких «альфьих» ноток, резких или грубых, теперь его запах сладкий, легкий и в зависимости от настроения и эмоций принимает разные оттенки — от запаха листьев мяты после дождя до аромата грозы. И Арсений очень хочет узнать, как на его новый запах отреагирует Антон. Ему не хочется портить себе настроение, поэтому об антоновском гоне и том, с кем он его проводил, Арсений не думает; по крайней мере пытается. Арсений не знает, но Шаст, еще даже не увидев его, застывает на месте и несколько секунд стоит с закрытыми глазами, принюхиваясь. Когда же они подходят ближе, Антон смотрит удивленно, ведет носом, шумно втягивая воздух и, глянув на Арсения, который стоит ни жив ни мертв, вдруг улыбается. — Ого. Арсений даже фырка не сдерживает. — Ого? Просто ого? — Прости, — смущенно улыбается Антон, делая шаг к нему. — Просто так непривычно. Ты теперь… как будто совсем другой. — Это плохо? — с замиранием сердца спрашивает Арсений. — Нет, — немного выждав, отвечает Антон. — Так даже как-то… правильней. Последнее слово следует после небольшой паузы, как будто Антон тщательно подбирает прежде, чем сказать. И Арсений должен признать, что подобранное Шастом слово ему очень нравится.

♦♦♦

Концерты проходят быстро, громко, весело, задорно. Арсений настолько сильно вовлекается во все игры, причем даже в те, в которые не играет сам, что совершенно не замечает, как пролетают два часа, как один город сменяется другим, как они катаются по пустынным дорогам и спят в автобусах. Арсений любит остановки на заправках, фотки у маленьких магазинчиков и спать на задних сиденьях, потому что они обычно свободны и на них можно развалиться. Они с Антоном часто попадают в одни игры, но в противовес ожиданиям, все они получаются легкими и смешными, без зажатости и смущения. Антон то и дело старается его коснуться, постоянно лезет, встает чуть ли не вплотную, а один раз Арсений даже чувствует, как его обнюхивают. Он и сам постоянно Антоном дышит, чувствуя, как собственное тело отзывается на альфу, как тянется к нему, так что скулить хочется, ведь впервые, снова принимая сущность омеги, Арсений не чувствует вины. Он чувствует только правильность своих действий. И все бы ничего, но — без «но» просто невозможно. В автобусах и отелях Антон переписывается с Ирой, пусть и нечасто, но он это делает, а однажды Арсений слышит брошенное как будто больше для галочки «и я тебя», но расстраивается и загоняется даже из-за этого. Он думает, что слова не звучали искренне, а еще, что это все равно ничего не значит. Антон может не любить Иру, но это не значит, что он будет любить его.

♦♦♦

В Оренбурге, когда Арсений на пике своей радости заселяется в соседний с Антоном номер и будто бы случайно постоянно за чем-то к нему приходит, все неожиданно снова начинает идти по пизде. Потому что у Арсения начинается течка. Самая что ни на есть настоящая течка. Проснувшись посреди ночи от жуткого жара и ноющей боли в низу живота, Арсений первым делом испуганно лезет в штаны, чтобы проверить — вдруг снова кровь. Он даже не знает, пугаться ему или радоваться, но крови нет, только много смазки, которая уже успела пропитать трусы и влажно чвакала между ягодиц на каждом его движении. С трудом натянув штаны с трусами обратно на задницу, Арсений медленно садится на кровати, морщась от влаги между бедер, и ерзает на ней, понимая, что кожа ягодиц становится какой-то слишком чувствительной и находиться в одежде неприятно. Арсений уже собирается стянуть штаны снова, лишь бы не мешались, и, возможно, подрочить, но в этот момент в дверь его номера громко и нетерпеливо стучат. Испуганно замерев на кровати, Арсений слепо глядит на закрытую дверь, слушая, как стуки не прекращаются, а становятся только раздраженней и громче, того и гляди дверь вынесут. — Арс! Арсений и чует, и чувствует, что за дверью Антон, так что пугается еще больше. Зачем он пришел? Его привел сюда запах течного омеги? Но даже если так, то чего он хочет? — Арс! Арсений! Шаст сейчас точно выломает дверь, и, чтобы этого избежать, Арсений на трясущихся ногах идет к ней, придерживаясь за стену, замирая уже возле, потому что силы совсем его оставляют, так что приходится постоять немного. С той стороны двери слышится рык. — Шаст, я не могу тебя впустить. Я… у меня… — голова кружится, но сформулироваться у Арса не получается, потому что ему стыдно говорить о таком. Стыдно признавать вслух, что у него и правда настоящая течка; это крайне непривычно, мягко сказать, когда за всю жизнь ты уже успел привыкнуть к гону. — Я знаю, — спасая его от стыда, говорит Антон. — Знаю. Все хорошо, Арс, я… Бля, я не знаю зачем, Арс, ну пусти меня, пожалуйста. Его голос звучит так умоляюще, даже жалобно, что Арсению моментально становится его жаль. Пустить к себе альфу в течку — самая большая омежья глупость, какую только можно себе представить. И Арсений эту глупость делает, потому что все его существо рвется к этому альфе, к Антону, который до того жалостливо его зовет, что он просто не может не подчиниться; рука словно сама по себе поворачивает металлическую дверную ручку и тянет дверь на себя. Арсений приглушенно стонет, когда видит Антона… … и падает в обморок.

♦♦♦

В себя он приходит уже на кровати. Накрытый одеялом до самого подбородка, закутанный, как в кокон, из-за чего тело уже кипит. Напряженно замерев, Арсений боязливо трогает самого себя руками, но вся одежда на нем — и трусы, и штаны. — Я бы тебя не тронул. Арсений испуганно вздрагивает, когда справа от него слышится тихий голос Антона; Шаст сидит на полу возле кровати, сложив на нее руки, и внимательно смотрит на Арсения. — Не посмел бы воспользоваться тобой. Никогда. Арсений со вздохом закрывает глаза. — Иди к себе, — хрипло просит он, собственно, даже и не надеясь на послушание Антона. — Я там уже был. Ты проспал несколько часов. — Словно зная, что у Арсения миллион вопросов, Антон продолжает. — После того, как ты вдруг вырубился, я отнес тебя на кровать и сразу ушел. Пахло… невыносимо просто, я думал, блять, что просто не сдержусь. Сходил за Оксанкой, она вызвала скорую, врачи что-то тебе вкололи, так что течка отступила на время. Арсений молчит, слушая его тихий голос, и не знает куда себя деть. Хочется спрятаться, сквозь землю провалиться, исчезнуть, лишь бы не слушать все это, потому что ему стыдно, стыдно, стыдно, стыдно. Но тем не менее ему хватает смелости спросить. — Невыносимо… в смысле плохо? Каждая секунда молчания Антона режет Арсения изнутри. Обидно становится до жгучих злых слез, потому что Антону явно неприятен его запах, потому что у него есть омега, потому что он проводил с ней гон. — Слишком хорошо, Арс. Я… думал, что или сорвусь. Или останусь с тобой во что бы то ни стало, но в самом безобидном смысле. Арсений наконец решается посмотреть на Антона — тот так и сидит на полу, тоже на него смотрит, прямо в глаза, и деревья в его лесу беспокойно шелестят на ветру. — Я, блять, так испугался. — Почему?.. Взгляд Антона с беспокойного меняется на «ну ты дурак?» — Ты дурак, Арс? Ты в обморок ебнулся. Спал несколько часов. У тебя, блять, течка началась, тебя поэтому и хуевит. Врач сказал, что в силу возраста твое тело уже не может так быстро перестраиваться и поэтому у тебя такая реакция. Бля, он вообще много че пиздел, я все не запомнил. Арсений отворачивает голову и снова вздыхает; знает он это все. Знает, что тело гамм полностью формируется примерно к двадцати пяти и после уже тяжелее переносит перепады гормонов; знает, что ему уже далеко за тридцать, поэтому течка такая болезненная; знает, что ему бы решить уже что-то, иначе он не сможет дальше работать. И просто жить тоже не сможет. — Арс. — Рука Антона неожиданно ложится поверх арсеньевской и мягко ее сжимает; Арсений вздрагивает и смотрит на их руки, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты бы это… со здоровьем шутки шутить перестал. Это же серьезно. — Арсений продолжает отмалчиваться, потому что не знает, что говорить; он сейчас словно греется под теплым летним солнцем, лежа на мягкой травке, а все остальное не важно. — Арсений. — Голос Антона становится тверже, пальцы на арсеньевской руке сжимаются чуть сильнее. — Мы можем об этом поговорить. Если ты хочешь, конечно. Арсений хочет. Очень хочет, но и очень боится. Он понимает, что все это давно перестало быть шуткой или игрой, что его тело поняло все раньше него самого и что теперь понимает уже и мозг, и сердце и, кажется, все другие органы, а гордость и сучность не дают начать говорить словами через рот. Арсений ненавидит себя за эти качества, потому что они не раз мешали ему по жизни и мешают до сих пор. Антон явно ждет ответа, но при этом не давит; его запах успокаивает, Арсений им дышит и совсем не нервничает, хотя руки немного дрожат. Он просто не хочет показаться дураком в глазах Антона, не хочет, чтобы тот плохо о нем думал или еще, не дай Бог, сочувствовал и жалел. Что угодно, только не это. Боли нет, и голова больше не кружится, поэтому Арсений медленно садится, по-турецки скрещивая ноги под одеялом, и сверху вниз смотрит на Антона, который пересаживается к нему на кровать. Несколько мучительно долгих, но вместе с тем приятных секунд, они не отрываясь смотрят друг другу в глаза. Арсений все еще не знает, как начать, поэтому пока решает спросить. — Мой запах тебе не мешает? — Мы с Позом и Серегой тоже по какой-то таблетке выпили, чтобы отбить всякое желание и все запахи. Сейчас ты как будто вообще не пахнешь. Как бета. Они снова молчат. Шаст терпеливо ждет, и это заставляет Арсения лишний раз им восхищаться. Дольше тянуть уже просто нельзя, поэтому Арсений решает с чего-то начать. — Ты помнишь свой гон на крайних съемках? По лицу Антона Арсений понимает, что тот обескуражен, но на вопрос отвечает. — Местами. Самое начало ваще, как в тумане. Помню, что ты звонил, но не помню, о чем мы разговаривали. Арсений и расстраивается, и радуется по этому поводу. И решает сказать правду. — Ты, возможно… нет, точно это было из-за гона, потому что ты сказал… — Арсений нервно ведет языком по губам и дергает ниточку на одеяле. — Сказал, что хочешь меня. И стонал в трубку. Я потом пересрал и сбросил, а уже на съемках узнал, что ты провел этот гон с Ирой. У тебя и гон-то начался из-за меня. Из-за того, что я меняться начал и ты почему-то на это среагировал. Про мяту ты сразу правильно понял. Теперь я, видимо, пахну так. Сначала эти изменения пошли из-за того, что я постоянно с вами был, с альфами, а потом… потом уже из-за тебя. Опять же, я не знаю почему, но знаю, что это так. Я только с тобой впервые задумался — а альфа ли я сам? И это произошло даже не год назад, не два, а все пять. Еще когда мы только встретились, прикинь? Помнишь тот наш разговор в баре? Антон неуверенно машет головой, но почти сразу же спохватывается, и его лицо озаряет понимание, о чем идет речь. Он длинно тянет «ааа» и вскидывает руку — Арсений очень хочет прислониться к его ладони щекой. — Когда я тебя спросил еще, кто ты, и заявил, что быть гаммой пизда? — Если вкратце, то… да, — кивает Арсений. — И че? Ты тогда еще задумался? — Конечно. Ты хоть представляешь, в каких условиях я вырос? Рожденный гаммой и убежденный, что мужчины могут быть только альфами. Да у меня будто мнения своего не было! Я все делал, как говорили родители. Говорили расстаться с парнем-альфой, который мне нравился? Расставался. Говорили встречаться только с омегами? Я встречался. А все потому, что мне вбили в голову еще в раннем детстве, что мужчины в нашей семье не должны быть омегами. И я думал все время, что я, наверное, дефектный какой-то, сломанный, раз не могу представить себя альфой. Серьезно. Я смотрел в зеркало, порой часами, рассматривая свое лицо, фигуру, черты — и понимал, что все это не альфье. Я чувствовал себя ебланом, когда кадрил омег и строил из себя альфу. Мне это так не шло, блять. А сейчас я совсем не понимаю, что делать. У меня начались течки, что ожидаемо, учитывая, какой образ жизни я веду. Но я начинаю думать — а кому я такой нужен, и все снова идет по кругу. Я не могу принять решение, от которого, блять, зависит вся моя жизнь. Антон смотрит на него все время, что он безостановочно изливает душу, и после, когда он умолкает, тяжело дышит и нервно теребит в руках одеяло. Легче, может, и стало, но не до конца, потому что теперь он загоняется из-за того, что вывалил все свои проблемы на Шаста и заставляет его об этом думать. И он боится услышать, что тот сейчас скажет, а, судя по его непривычно серьезному и сложному лицу, ему есть, что сказать. — Арс, — даже по одному своему имени Арсений понимает, что Антону очень трудно подбирать слова. — Я… не могу говорить тебе, как поступать, потому что во-первых, я сам не знаю, а во-вторых, это твоя жизнь и решать ты должен сам. — Антон молчит немного, как будто тщательно все обдумывая прежде, чем выпустить слова наружу. — Я только скажу, чтобы ты не затягивал. Ну, по возможности. Потому что это твое здоровье, и я очень переживаю. Все переживают. И… если тебе, — тут Антону, кажется, становится совсем сложно и неудобно, потому что он мнется и мнет пальцами край одеяла; Арсению очень хочется как-то его поддержать. — Если тебе вдруг понадобится моя помощь, любая, то я… всегда тебе помогу. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо и чтобы ты был счастлив, потому что ты мой друг, Арс, я не хочу, чтобы ты мучился. Арсений странно вздыхает на его словах, так, как будто давится вдохом, потому что слова Антона шокируют и опрокидывают внутри банку с теплом и нежностью, со всеми возможными чувствами, которые только можно к этому человеку испытывать. Но в которых он пока не укрепился и не до конца понимает, из-за чего просить от Антона что-то просто неприемлемо. Неожиданно даже для самого себя, Арсений подрывается и обнимает Антона за шею; тот удивленно охает и замирает, а Арсений дышит его лесом и чувствует себя почти хорошо. Особенно когда руки Антона мягко обнимают его в ответ, пряча, как в огромный кокон, от всего мира. — Спасибо. Правда, Шаст, спасибо. Ты… ты просто невероятный. Не представляешь, как сильно мне полегчало сейчас. Это правда. Арсений чувствует себя выговоренным и словно отмытым, ему даже легче дышать. Он обнимает Антона и сейчас не хочет больше ничего. Хотя темы для разговоров у них все еще есть, и одна из этих тем сейчас ждет Антона в их квартире в Москве. Антон ему ничего не должен, он ничего ему не обещал. Он любит Иру, и они встречаются, живут вместе и вместе проводят гоны и течки. У них все хорошо, так неужели Арсений будет им мешать? Они с Шастом так давно знают друг друга, иногда кажется, что наизусть. Арсений не хочет быть тем, кто пополнит статистику людей, влюбленных в лучших друзей. Но сейчас, обнимая Антона и чувствуя его объятия в ответ, он едва не плачет и понимает, что все его чувства к Антону, смешанные и сильные, все они превращаются во влюбленность. Которая Антону не нужна.

♦♦♦

Арсению хочется драматично сказать, что так дальше продолжаться не может. С того их разговора с Антоном проходит уже полгода. Насыщенных полгода. У Импровизации бесконечные концерты, а теперь еще и дочерний проект — Импровизация Команды, которым занимаются они все, но прямо вплотную Антон; он рефери, он постоянно на техничках и прогонах, у него теперь так мало времени на самого себя, что Арсений все чаще видит его заебанным и уставшим, но при этом счастливым. Они вдвоем с Антоном принимают участие в съемках у Студии Союз; и именно в тот день почему-то умудряются слегка поругаться. А все дело в новой течке Арсения. Они у него все еще не стабильны, начинаются и заканчиваются, когда захотят, а врачи разводят руками, потому что все от них возможное они и так делают: выписывают ему специальные таблетки, блокаторы, проводят необходимые процедуры и обследования, назначают сдачу анализов и следят за его здоровьем, но все самое главное Арсений должен сделать сам — решить. Несколько раз Арсений уже находится на грани того, чтобы зарегистрироваться на сайте, где можно найти себе альфу для одноразового секса, но от этой глупости его отговаривает Сережа. И от глупости найти для того же омегу отговаривает тоже. Новость, что на Союз позвали именно их с Антоном, радует Арсения, но начинает бесить после их короткого диалога почти перед самым началом. Позже Арсений и сам понимает, что вина тут только его, но перестать злиться не может, поэтому грубит Шасту всю игру, лишь иногда оттаивая и позволяя вести себя, как раньше. А Шаст ведь просто сказал, что и этот гон он проводил с Ирой. Видимо, просто, чтобы Арсению намекнуть, мол, и ты тоже давай. Все. Только, чтобы намекнуть лишний раз, что пора прекращать наивно надеяться, что все когда-нибудь пройдет, как головная боль или простуда, что пора бы уже что-то решить, Арсений. Только поэтому. Но Арсений злится, хотя не должен; он расстраивается и даже ревнует, хотя Антон его друг, они коллеги и у них никогда не было даже никаких намеков на чувства, так с чего бы ему так говниться? А все потому, что сам себе насочинял и сам теперь страдает. Те слова Антона о помощи были предложением моральной поддержки и участия, но никак не обещание сделать Арсения настоящим омегой. Арсений это все знает, но дуться не прекращает. Ровно до момента, когда Антон проходит эксперимент «Вы орете великолепно» и, Арсений, шагнувший к нему чисто за тем, чтобы хлопнуть по плечу, вдруг оказывается в плену этих длинных загребущих лап. Они обнимаются всего несколько секунд, но Арсению этого хватает, он смеется и радуется победе Антона, потому что знает, как тот любит выигрывать. А потом Ира встречает их в Главкино и сразу подходит к Антону, хватает его под руку и уводит, вовлекая в разговор о поездке на новогодние каникулы, пока Арсений остается стоять посреди коридора, заполненного людьми, где он все равно чувствует себя одиноким. Ответ на вопрос, почему он никак не может решить, кем ему быть, прост — все дело в ней. Возможно, не будь Иры, Арсений бы поговорил с Антоном, они бы вместе что-нибудь решили и все бы стало понятно; но она есть, и она с Антоном, и Арсений просто не может себе позволить портить Шасту жизнь своим вмешательством. Поэтому его все еще бросает туда-сюда между сущностями, а в мыслях сидит только навязчивое — а может надо было оставаться альфой?

♦♦♦

Эти мысли в итоге выливаются в совершенно, как выразился Серега, «несуразную» фотосессию, и уж если даже Сережа комментирует ее таким словом, то, наверное, это повод задуматься. Да, амплуа папочки в деловом черном костюме с легкой претензией в БДСМ это не совсем арсеньевское, он понимает это и сам еще до того, как видит готовые фотографии, но таким образом он надеется что-то в себе поменять, чтобы не мучиться. Он знает, что эти фотографии по большей части высмеиваются в интернете, но тем, кто все еще считает его альфой, фотки приходятся по вкусу. Арсений же сам себя не узнает. Попытка в холодного доминанта проваливается, и такого испанского стыда от своих фотографий он не испытывал еще никогда. Арсений смотрит на свой напряженный взгляд, на скованную позу, натянутую ухмылку недопапочки-доминанта и готов смеяться уже в голос, потому что понимает, как это выглядит и как это ему не идет. А ведь девочка-модель хорошенькая, разносторонняя и интересная, бета и юрист по образованию, которая всячески поддерживала его в процессе фотосессии и смеялась над его шутками заливистым смехом. Она точно не должна быть запечатлена на его фотографиях в таком амплуа. Как и сам Арсений. Фотографии он в итоге нигде не сохраняет, но избавиться от них не может, как бы ни хотел, потому что интернет все помнит. Арсений не ловит момент, когда становится такой жуткой драмой-квин, но для себя он делает один твердый вывод: если не с Антоном, то вообще ни с кем, потому что если торкает и даже само тело реагирует на человека, наверное, в этом заложен какой-то смысл. Арсений уверен, что заложен, иначе как еще объяснить свою взбесившуюся природу; ни с одним человеком рядом Арсений такого не испытывал, не задумывался даже, что можно было бы, а когда рядом оказался Антон, мир неожиданно заиграл новыми красками. Более яркими и разными. До Антона в жизни Арсения было только два оттенка — женщины-омеги и мужчины-альфы; разумеется, в его компаниях и круге общения встречались и другие комбинации, но все это были чужие посторонние люди, которые приходили и уходили, а он оставался и должен был оставаться альфой. Чтобы быть удобным. Чтобы быть правильным. О том, чтобы быть счастливым собой, Арсений начал задумываться совсем недавно. Иногда Арсений задумывается о том, насколько сильно импровизация поменяла всю его жизнь. Тут даже их игра «Меняй» начинает светить новыми оттенками и становится главным девизом жизни всех, кто хоть как-то к этому проекту причастен — Шаст, Серега, Поз, Стас, Оксана, даже их фанаты, все они в своей жизни что-то меняют, не топчутся на месте и идут дальше, тогда как Арсений все еще стоит на той же самой точке, где одна дорога ведет к сущности альфы, а другая к сущности омеги. На какой-то из этих дорог Арсений должен найти свое счастье и стать наконец тем, кем он и должен быть. Главная проблема опять же только в нем самом — куча загонов, неуверенность и страх того, что отвергнут, что все испортится и станет еще хуже, еще сложней и непонятней. У Антона все в жизни стабильно: съемки, Команды, сторонние шоу, поездки с Ирой в какую-нибудь теплую страну, снова съемки. Во всем этом незамысловатом графике всегда есть место Арсению, наверное, даже слишком много места, но все это не то, потому что нельзя вести себя так, как хочется. Арсений давно смирился и принял то, что его чувства к Антону, которые крепли с каждым проведенным вместе днем, давно перестали быть платоническими. Если раньше он смотрел на Антона и думал о том, какой тот неуверенный в себе котеныш, которого хочется утешить и потискать, как-то помочь и подбодрить, то сейчас, хотя все это и осталось, оно умножилось на несколько раз и подкрепилось желанием всегда быть рядом с этим человеком, который взрослеет и мужает на глазах. Шаст давно уже не тот щуплый и нескладный парень, каким он был в их первую встречу; его плечи раздались, голос погрубел, лицо перестало быть черепом, обтянутым кожей, а большие уши стали не такими заметными из-за отросших волос. Антон превращался в настоящего зрелого альфу, и это глупо отрицать и невозможно не заметить. Как и то, что их двоих друг к другу тянет. Это видят все: коллеги, друзья, знакомые, зрители и их фанаты в большей степени. Они лепят по ним романтичные видео под красивые песни, склеивая моменты так, что и сам Арсений задумывается, причем надолго, а потом снова и снова что-то пересматривает, думая — он и правда смотрит на Антона вот так? Сам же говорил, что любовь на сцене сыграть нельзя, так что же это получается… Он не показывает эти видео Антону, вообще никому не показывает, сохраняет себе на телефон и пересматривает иногда, чтобы убедиться, что правда, блин, выглядит странно, но смотрится красиво. О них говорят, что они нашли друг друга и были рождены для этой встречи, что их судьбы не могли не соединиться и еще много красивых слов, которые их фанаты так красиво складывают в бесючие фанфики. В них Арсений может быть альфой, и тогда их с Антоном отношения преподносят под особенно горьким соусом из стекла; но Арсений может оказаться и бетой, и тогда все становится немного проще, хотя и все еще прокрученным через мясорубку; а есть те, кто видит правду больше остальных и прописывают его в своих текстах омегой, и вот здесь-то Арсению особенно больно, потому что в таких историях все у них с Антоном хорошо, все правильно, они открыто говорят о своих отношениях, живут в браке и даже обзаводятся детьми. Красиво, но до болючего неправдоподобно. Хуже только фанфики с его настоящим вторым полом, потому что там все концентрируется почти на тех же самых мыслях, которые не дают Арсению покоя в реальной жизни, и это пугает, это заставляет загоняться и думать еще сильней, вчитываться в чужие мысли, выданные за его, и думать — так все и есть, я запутался, я не знаю, я больше ничего не знаю. «Бумажные» Арсений и Антон проходят через много говна, через принятие себя и загоны, много говорят и все решают вместе, и хотя по началу все обязательно тяжело и драматично, то в финале они всегда счастливы и обязательно вместе. Было бы в жизни все так просто. Опять же, возможно, сложностей больше, потому что Арсений сам их себе надумывает, но даже если без дополнительных проблем, хватает и тех, что есть. Хотя бы та же Ира. Не секрет, что в их с Шастом отношения мало кто верит. Да, они выставляют истории и фотографии якобы из одной квартиры, вместе проводят праздники и встречаются с семьей Шеминовых, вместе летают на моря и появляются на людях, создавая видимость идеальной пары. Видимость. Красивую картинку для СМИ, которые любят лезть в чужие трусы, и вот чтобы не лезли, существует Ира — идеальная девушка идеального Антона Шастуна. Но совсем не важно, кто и во что верит, потому что своим правда видна и так, а про чужих и думать незачем.

♦♦♦

Арсений обожает туры. Почему? Да потому что только в это время они с Шастом проводят вместе особенно много времени, все просто. Рядом нет Иры, они живут в соседних номерах и частенько заваливаются друг к другу под дурацкими предлогами, подолгу о чем-то разговаривают, смотрят фильмы, лежа на одной кровати (но на безопасном расстоянии) и гуляют вместе, но как будто бы только вдвоем. Даже в компании Поза, Сереги и Стаса они с Шастом умудряются словно оставаться вдвоем, шутят свои тупые шутки и сыпятся друг с друга сильней остальных. Между ними все еще море недосказанности, но они оба как-то не сговариваясь решают, что пока можно и так, тем более, что их это вполне устраивает и все даже почти хорошо. Рядом с Шастом здоровье Арсения приходит в относительную норму. Нет больше внезапных течек, нет болей и недомоганий, он чувствует себя хорошо и благоухает мятой на весь концертный зал в Новосибирске, где шутит, как в последний раз, и все время вьется вокруг Антона. Арсений светит, как гирлянда, но перегорает и гаснет, когда они грузятся в автобус и отбывают в Омск. Встреча с родителями не за горами. Шаст улавливает его меняющееся состояние на полпути и моментально оказывается рядом. Плюхается в соседнее кресло, протягивает наушник и улыбается; Арсению этого хватает, чтобы почувствовать себя даже хорошо. Он улыбается в ответ и половину пути слушает шастовы песни, привалившись к его горячему плечу и чувствуя, как он иногда двигается под музыку. Арсений спокойно спит остаток дороги, уронив голову на чужое плечо.

♦♦♦

Естественно, они не в первый раз приезжают к его родителям перед концертом. Естественно, те уже со всеми знакомы и всегда рады всех принять. Но когда отец Арсения ловит на нем четкий отпечаток шастуновского запаха, то смотрит на самого Антона уже чуть настороженней. И Арсений вдруг понимает — пора поговорить. После того, как все укладываются и из гостевой комнаты становится слышен храп, Арсений зовет отца на кухню, наливает им чай, давая себе время собраться с мыслями и словами, а потом садится напротив и, вздохнув, начинает. Издалека, потому что хочет показать отцу полную картину того, что его мучило всю жизнь, чтобы тот понял, ну или хотя бы попытался. Арсений ждет, что отец станет его перебивать, гнуть свою линию или совсем не станет слушать, но тот, пусть и хмурится, но слушает, смотрит внимательно и кивает. Когда слова заканчиваются, как история, Арсений снова ждет каких-нибудь недовольств, потому что они шли с ним по жизни всегда. Но отец неожиданно говорит, что хоть и не может пока до конца принять его выбор, но он понимает, что это выбор Арсения и он может поступать так, как ему нужно и нравится, потому что он взрослый состоявшийся человек, а за все плохие периоды отцу стыдно. На этом оба решают, что мирный договор подписан, хотя об осторожности все равно забывать не стоит, чтобы не травмировать так сразу отцовскую стариковскую психику. Арсений остается доволен разговором. По пути обратно в комнату он неожиданно натыкается на Антона. Тот курит на балконе, потому что ему разрешили, и тоже видит его, улыбается сразу и коротко машет головой, молча зовя к себе. Арсений выжидает несколько секунд, а потом все-таки выходит на балкон, мгновенно покрываясь мурашками от холодного октябрьского ветра. — Как твои дела? — тихо спрашивает Антон, стряхивая с сигареты пепел. Арсений смотрит на тлеющий огонек и встает рядом с Шастом, близко, чтобы соприкоснуться плечами. — Хорошо, — отвечает впервые честно. — Хорошо, — эхом отзывается Шаст. Его голос звучит тепло и довольно. В квартиру они возвращаются, когда оба окончательно замерзают.

♦♦♦

Арсений считает, что человек особенно трогательный и настоящий, когда он спит. Глядя, как Антон то и дело клюет носом, то роняет, то поднимает голову, стараясь зачем-то бороться со сном, Арсений едва может сдерживать улыбку и все-таки расплывается, умиленно вздыхая с этого сонного воробушка. Телефон он достает быстрее, чем успевает подумать, включает камеру и наводит ее на Антона — тот по-прежнему дергает головой, но все сильней засыпает, утомленный долгими перелетами. Такой очаровательный. Посчитав, что записанных тридцати секунд хватит, Арсений убирает телефон и, недолго думая, аккуратно наклоняет Антона на себя, чтобы тот лег наконец и спал спокойно, а не мучался, кивая головой, как болванчик. Антон даже не сопротивляется. Пристраивается поудобней, ерзает еще немного и затихает, мирно и медленно дыша у Арсения на плече, пока того полностью закрывают собой раскидистые ветви деревьев солнечного летнего леса. Этим самым видео Арсений решает поздравить Антона с днем рождения, уже даже не думая, как это будет выглядеть со стороны.

♦♦♦

Туры, концерты, съемки, другие шоу и передачи это все несомненно очень хорошо и прикольно. Но когда Арсений едет на мероприятия в Барнаул и внезапно не один, а с Антоном! — он буквально готов благодарить всех ему известных и неизвестных Богов за такой дар свыше. Поездка спонтанная, но приятная, деньги лишними не будут, и поэтому Арсений на нее соглашается, а Антон идет прицепом, когда узнает, что организаторы совсем не будут против двоих ведущих. Он наигранно небрежно оправдывается тем, что деньги лишними не будут, да и все равно пока заняться нечем, съемок нет, а дома торчать скучно. Арсений хочет, но не может ему поверить. Все вообще складывается как-то слишком подозрительно и неправдоподобно хорошо, так что не привыкший к настолько хорошим вещам Арсений во всем пытается найти подвох. Он расспрашивает Шаста, почему тот хочет поехать, пытается как-то вывести на настоящую причину, пытается ненавязчиво намекнуть, что у него, вообще-то, Ира дома и вот так бросать ее, ну не знаю. Шаст снова небрежно отмахивается, что она с Дариной куда-то едет, Арс, вообще ноль беспокойства, ты че. Все опять-таки слишком удачно складывается. И Поз уезжает с семьей, и у Сереги дела, так что никто больше с ними поехать не может, и они в натуре летят в Барнаул прям вдвоем, прям одни, прям рядом в самолете всю дорогу и никто не рассаживает их по разным местам и не покупает место между ними. Слишком. Хорошо. Шаст снова засыпает у него на плече в самолете, Арсений засыпает тоже и даже сквозь сон чувствует, как ему тепло и сладко от свежей листвы и хвойных деревьев, которыми наполняется воздух. У Антона совсем недавно прошел гон, и он все еще пахнет слишком густо и невыносимо, так что Арсений дышит им буквально каждую свободную секунду, даже не заботясь о том, чтобы делать это беспалевно. Запах Антона плавит мозг и заставляет сердце биться чаще, как бы сопливо это ни звучало; весь его организм гаммы перенастраивается, распространяет запах мяты и словно расцветает. Арсений чувствует себя на несколько лет моложе и свежее, чувствует себя просто прекрасно и впервые за долгое-долгое время не мучается от течных болей, потому что течки в последние два раза были здоровыми и такими, какими обычно бывают у омег. Да, было тяжело, да, хотелось трахаться неимоверно, но все это можно запросто перетерпеть и на худой конец воспользоваться какой-нибудь приблудой для успокоения течной задницы. Это все ерунда по сравнению с теми адскими болями, которые были в первые разы. И Арсению плевать уже даже и не стыдно совсем в открытую признаваться себе, что ему нравится трахать себя пальцами, нравится то, сколько смазки он выделяет, нравится, как меняется его тело, нравится насаживаться на резиновый член и представлять вместо него чужой. Это делать, кстати, тоже больше не стыдно. Проходит достаточно времени, и все это время Арсений неизменно проводит в компании Антона, так что увериться в своих возникших чувствах и принять их становится даже каким-то облегчением, потому что больше не нужно заниматься самобичеванием и наконец-то отпустить себя хотя бы в этом. К тому же, что сложного в том, чтобы просто с Антоном дружить и всегда быть рядом? Они проводят вместе много времени, тесно общаются и порой ночуют в одном номере отеля, пока что Арсению этого хватает с лихвой.

♦♦♦

Барнаул привлекателен уже тем, что они здесь только вдвоем и впервые могут не стесняться заселиться в один номер. Арсений, конечно, очень удивляется, когда Антон такой вариант внезапно предлагает, но старается сильно свою радость не показывать и лишь равнодушно пожимает плечами, мол, ладно, давай, как хочешь. Обычно они оказываются в одном по причине, что кто-то к кому-то ночью приходит, то якобы не спится, то там Поз храпит за стенкой, то в номере сломался кондиционер. Причины разные, и Арсений никогда не задумывается о том, насколько они правдоподобны, потому что они и кажутся ему правдоподобными, ведь каких-то других причин быть просто не может. И сейчас каких-то подтекстов тоже нет, просто так удобней им обоим и на этом все. Да. Они немного гуляют по городу, фотографируют друг друга, прикалываются и шутят, едят в каком-то кафе, сидят в парке на лавочке и даже кормят птиц булочками; в целом, ведут себя как старая женатая пара или же пара влюбленных подростков в конфетно-букетный период, Арсений пока не решил, чего в них больше. А еще не понял, откуда в Антоне столько тактильности и желания таскаться с ним по всем возможным местам города, потому что обычно он любит отсыпаться в номерах. Шаст вообще ведет себя так, словно с него, как минимум, сняли наручники и ошейник; он много-много и совершенно искренне смеется, шутит, улыбается и старается все время как-то Арсения задеть, что тот в свою очередь списывает на додумывание и мечты, потому что ему хотелось бы, чтобы было так. Может все дело в отсутствии Поза, Сереги и Стаса, в том, что они вдвоем в другом городе или в том, что рядом нет Иры, но Шаст меняется и все их времяпровождение в Барнауле начинает напоминать курортный роман. И вот это Арсению уже совсем-совсем не нравится. Потому что быть Романом Курортным просто отвратительно. Еще отвратительней потом вернуться в Москву и делать вид, будто ничего не было, общаться как ни в чем не бывало и делать вид, что все в порядке, мы друзья, коллеги, у нас все хорошо, общаемся иногда вне съемок. И почему Арсений думает так, будто у них уже что-то произошло? Он вообще в этом ключе думать не хочет. Не хочет и не будет. Как будто мало ему проблем, чтобы позагоняться. И вот стоит об этом подумать, как главная причина загонов тут же дает о себе знать. Сидя в номере на своей кровати, Арсений пролистывает текст очередной статейки, перемывающей ему кости. Здесь снова о его семейном положении, о личной жизни и, конечно же, о втором поле, куда без этого. Журналисты очень загораются темой того, что Арсений Попов может на самом деле быть гаммой и эта тема поднимается ими так часто, что никак по-другому Арсения уже и не воспринимают. Для общественности он становится гаммой, для их фанатов точно, и те с особым упорством прописывают ему этот пол в своих фанфиках. И хотя это правда, Арсений бы предпочел оставаться альфой, чтобы не создавать себе лишних проблем. Себе и Антону. «Правда ли, что между двумя коллегами что-то есть? На самом деле все легко объясняется настоящим вторым полом Арсения Попова. Столько лет нас убеждали в том, что Арсений альфа и у него даже есть омега, но сам мужчина никогда ничего не утверждал и ответов на такие вопросы не давал. Его жизнь вообще словно тайна за семью печатями, и похоже, что знают о нем хоть что-то только самые…» Арсений не успевает дочитать, потому что в этот момент взявшийся словно из ниоткуда Антон резко выдергивает телефон из его рук. — Эй, — совершенно по-тупому возмущается Арсений, глядя, как Антон, хмурясь, пролистывает статью вниз, потом вверх, а затем блокирует телефон и кладет его на тумбочку у своей кровати. — Нахрена ты это читаешь? Мало тебе нервотрепки? — Ну мне ж надо знать, что про меня думают. — Да какая нахуй разница, что про тебя думают какие-то левые хуи с горы, Арс? — Антон бахается на свою кровать и упирается локтями в широко расставленные колени, смотрит на Арсения в упор. — А? Какое тебе до них дело? Если у них больше интересных занятий нет, кроме как полоскаться в чужом нижнем белье, то у тебя их дохера. Проекты, шоу, фотосессии твои, праздники вот, выпускные, кастинги. Дел по горло. А ты заморачиваешься о чем не стоит. Арсений открывает было рот, чтобы начать оправдываться и защищаться, но понимает, что и сказать-то тут нечего. Антон перечисляет все, чем он так горит, и уже это ставит в ступор, заставляет смотреть на Шаста глазами-сердечками и думать, как он снова правильно все говорит. — У тебя все так просто, — находит наконец какие-то неубедительные слова и начинает возиться с чемоданом, доставая оттуда вещи просто для того, чтобы занять руки. — А у тебя сложно. Арсений продолжает возиться с вещами, но чувствует, что Шаст продолжает в упор на него смотреть. — Арс. Ну ты же сам себе сложности выдумываешь. С журналистами этими носишься, как будто они стоят твоего внимания. А ведь не стоят. Какая разница, что они думают, если ты знаешь правду? Арсений перестает перекладывать вещи с места на место и наконец-то поднимает на Антона взгляд. Долгий, тяжелый, охуевший, потому что Антон все тот же простой (в самом хорошем смысле) парень, который пять лет назад в ресторане сказал ему, что быть гаммой — пиздец; но при этом он чуть серьезнее, взрослее, обдуманней, чем тогда, и говорит как-то по-другому, и у Арсения от этого совсем не шуточно кружит голову. Антон все тот же. Но уже совсем другой. Даже его взгляд, поза, голос — все это вроде бы остается тем же, но в то же время становится другим, более зрелым, что ли, Арсений это видит и осознает, и вот это осознание как-то до странного хорошо пьянит и будоражит. — Думаешь, что никакой? — тяжело сглотнув, спрашивает чисто, чтобы нарушить тишину и скрыть собственное смущение внезапно открывшимися очевидными фактами. — Конечно, никакой. Похуй должно быть. Живи, как тебе удобно, потому что это твоя жизнь. И он ведь абсолютно прав. Это его — Арсения — жизнь и он имеет право жить ее, как ему хочется. Единственным минусом, правда, остается тот факт, что он не просто какой-нибудь живущий в Омске человек, а медийное лицо, и всегда делать так, как хочется, просто не получается. — Я, конечно, может не буду делать так, как ты сказал. — Они встречаются взглядами, и Арсений улыбается. — Но спасибо. За участие. Шаст, пусть и не сразу, но улыбается тоже, легко и непринужденно. — Хоть так.

♦♦♦

Мероприятие проходит более чем удачно. Хотя бы потому что они с Антоном на сцене вдвоем, много шутят, много как бы невзначай друг друга касаются и много-много смотрят. Друг на друга, разумеется, потому что к чему смотреть на зал, когда есть светящийся Антон. Арсений знает, что Антон терпеть ненавидит вести любые мероприятия, но с ним тот делает это с радостью, налегке и без тянущего чувства «надо». Делает, потому что хочет и нравится. Почему — вопрос отдельный. После мероприятия их приглашают посидеть в ресторане, где они немного выпивают и пытаются вести светские беседы, безбожно скатываясь в откровенный флирт со всеми и друг с другом, ржут над своими же шутками, но веселят всех, и, кажется, никто даже не замечает, что они не замечают никого вокруг. В целом, день проходит хорошо, даже отлично, Арсений давно уже не был таким довольным и полным сил, без преувеличения. Так что когда они выходят из ресторана и останавливаются на крыльце, потому что идет дождь, а такси еще нет, а Арсений достаточно подвыпивший, чтобы делать глупости, он совершенно бессовестно выталкивает Шаста из-под козырька под проливной летний дождь и смеется, как подросток. — Нахуя, Арс? — Антон намокшей псиной возвращается к нему и смотрит так нехорошо, что Арсений против воли смеяться перестает. — Неа. — Выставляет палец, надеясь, что этого будет достаточно, но Шаст подходит ближе, и приходится метнуться в сторону. — А че ты? — со смешком, но непринужденно спрашивает Антон. — Че не так? Боисся? Арсений делает шаг, Антон делает тоже, сбоку перила и никаких шансов улизнуть; Антон все-таки хватает его за руку и тащит за собой, пока Арсений пытается сопротивляться и называть причины того, почему позже Шаст об этом пожалеет. Хуйня. Они оба оказываются под дождем, моментально промокают до нитки и едут в такси в таком виде, безбожно заливая водой сиденья. У отеля Арсений вступает в глубокую лужу и портит новые кроссовки, Антон едва не падает на ступеньках крыльца, но в целом им весело, они хохочут и шумной кучей плетутся в номер, мечтая уже просохнуть, согреться и чего-нибудь сожрать, потому что в ресторане оба почти не ели, в основном пили. Пока Антон возится с доставкой, иногда спрашивая Арсения о его предпочтениях, тот наводит марафет; стоя перед зеркалом в ванной уже в отельном халате, старательно вытирает полотенцем волосы, пьяно рассеянно улыбается и отчего-то чувствует себя очень-очень счастливым. — Арс. Я возьму твой зарядник? Свой, походу, дома оставил. — Да, бери, — все так же рассеянно отзывается Арсений, отрешенно думая про «дома оставил». Дома. Ну да. Что в этом такого удивительного? У Шаста есть дом, как и у всех других людей, как у него самого, чего он так загнался? Знает чего, просто не хочет признаваться даже самому себе. Позорище. — Арс? — снова зовет Антон, и вот кажется Арсению или нет, но на этот раз его голос звучит как-то иначе. Как — пока непонятно. — Чего? Вместо ответа Антон появляется на пороге ванной; Арсений встречается с ним взглядами через зеркало и почему-то чувствует себя загнанным в угол зайцем. — Я, может быть, сильно извиняюсь сейчас и все такое… но, — Антон тяжело вдыхает и шумно выдыхает, надувая щеки, как-то нервно и неловко ерошит волосы на затылке, как делает всегда, когда волнуется или не знает, как сформулироваться. Сейчас, похоже, сразу и то, и другое. — Это… у тебя течка, что ли, скоро? Договорив, он краснеет, как школьник, впервые поднявший такую тему, и постоянно отводит взгляд, хотя все еще пытается смотреть Арсению в глаза сквозь зеркало. Пока сам Арсений находится в прострации и даже забывает к себе принюхаться, прислушаться, чтобы понять — прав Шаст или нет. Цикл течек до сих пор не самый стабильный и разобраться в нем трудно, еще трудней попытаться составить хоть примерный график, чтобы не попадать впросак. Вот как сейчас. Арсений мысленно вспоминает дни последней течки, отсчитывает дни, ориентируясь на съемки и другие проекты, дела, поездки, праздники, и понимает, что, похоже, да, сейчас течка вполне имеет место быть. Какой кошмар. И безответственность. Поехать с альфой в другой город в предтечные дни. Да Арсений просто самый образцовый омега в мире. — Я прав? — снова подает голос Антон. — Да, — спустя еще несколько секунд тишины хрипло отзывается Арсений. — Но не страшно, — пытаясь в первую очередь успокоить самого себя, улыбается тут же и разворачивается к Антону лицом. — Я таблетку выпью, запаха не будет, а до начала мы уже вернемся в Москву. — Не пей никаких таблеток, — неожиданно строго говорит Антон, так строго, что Арсений даже на секунду выпадает. — Я знаю, что тебе запретили пить даже самые легкие подавители, поэтому ничего не пей. Твой запах мне не мешает, а здоровье важней. Он больше ничего не добавляет и уходит, а Арсений так и остается стоять на месте, тупо глядя перед собой и даже ни о чем конкретном не думая; алкоголь из башки разом выветривается.

♦♦♦

Ночью Арсений не может уснуть. Ну как ночью, под утро почти, потому что они с Антоном еще пытались смотреть сериал, потом поели и долго залипали в свои телефоны, пока с соседней кровати не послышался храп. Арсений даже завидует. Сам он вошкается в кровати уже почти два часа, сбивая простынь и подминая под себя одеяло, взбивает то и дело подушку, переворачивает ее на прохладную сторону, пыхтит, вздыхает, громко ворочается с боку на бок… — Арс? Арсений испуганно замирает. — Что? — Че не спишь? — Не могу уснуть, — бубнит практически в подушку, лежа к Антону спиной, потому что именно в таком положении тот его застукал. — Почему не можешь? — Антон, судя по звукам, переворачивается, и теперь его голос звучит отчетливее, значит, лег к нему лицом и теперь смотрит в спину. — Болит что-то? Арсений улыбается. После того, как его организм стал перестраиваться под омежий, Шаст спрашивает его о самочувствии чаще всех вокруг вместе взятых. Носится над ним, как курица, постоянно уточняет все ли хорошо, выпил ли он препараты, выписанные врачом, и как себя чувствует в данный момент. Арсения от этой заботы мажет. — Нет. Просто не спится. А ты че проснулся? — Тебя чую. Арсений снова замирает, боясь пошевелиться, как будто любое движение сильней всколыхнет его запах. — Мешает? — Да нет. Звучит так, как будто «ты заебал спрашивать, говорил же уже, что не мешает», поэтому Арсений молчит. — Арс? — М? — Можно я к тебе лягу? Арсений вздрагивает; по телу толпой разносятся миллиарды мурашек, сердце по ощущениям сначала словно останавливается, а потом заходится в два раза быстрее, внутри все скручивает, в горле становится очень сухо. Арсений молчит, но чувствует чужой взгляд между собственных лопаток, буквально кожей ощущает Шастово ожидание и немой вопрос, понимает, что тянет уже слишком долго, но никак не может решить, что ему сейчас ответить. Это все нереально, неправдоподобно, хорошо. Так не может быть. — Зачем еще? — спрашивает, стараясь звучать немножко насмешливо, чтобы не было понятно, как он распереживался, хотя его запах по-любому говорит лучше любых слов. Как и запах Антона. Он становится гуще и сквозит волнением, нетерпением и нерешительностью, но когда Антон заговаривает, его голос звучит твердо. — Хочется. Тянет прямо, пиздец. Просто, а самое главное очень откровенно. В стиле Антона. Арсений тянет еще немного, нервно сжимая пальцами угол подушки, взвешивает в голове все за и против, но в итоге перевешивает банальное омежье желание оказаться в эти дни рядом с альфой. Так он себя убеждает, да. — Ложись. За спиной слышится облегченный выдох, потом возня, три аккуратных шага, и кровать прогибается под чужим весом; Арсений замирает. Антон укладывается сзади, но не придвигается близко, ложится почти на самом краю и даже не просит одеяло, просто лежит, судя по всему на боку и лицом к Арсению. Они лежат так очень-очень долго, пока Антон первым снова не нарушает тишину. — А можно?.. — на этот раз уверенности в его голосе поменьше и Арсений даже с этого хмыкает, но и очкует, ожидая за этим «а можно» самых неожиданных слов. — Можно тебя обнять? Нужно! — хочется крикнуть Арсению, но он все еще хочет оставаться более-менее адекватным и не самым доступным омегой, поэтому сдерживает себя от глупости. — Да. Чужая рука не обнимает его сразу, как он успел себе придумать, а осторожно ложится на талию еще спустя несколько секунд; ползет на живот, перехватывает поперек и ложится, тверже прижимая спиной к горячей широкой груди. Арсений шумно сглатывает и боится даже вдохнуть, потому что запах Антона, так же как и его руки, окутывает его в теплый кокон, заставляя чувствовать себя уютно и безопасно, заставляя почувствовать то самое чувство, когда ты рядом с альфой, когда ты ощущаешь своим телом его тепло, его дыхание, его запах и понимаешь — это так правильно. Арсений никогда не знал, что такое быть маленькой ложкой, но сейчас, узнав это ощущение и хорошенько его прочувствовав, понимает, что больше никогда в жизни не захочет быть большой. Он не решается шевелиться какое-то время, наверное, слишком долго, дышит аккуратно, чтобы сильно не тревожить руку Антона на себе, а еще чувствует, как дышит сам Шаст — полной грудью на глубоких вдохах, медленно и аккуратно, спокойно, будто бы уже засыпая. Когда за спиной слышится тихое сопение, Арсений понимает — и правда спит. И только тогда позволяет отпустить себя. Вдыхает свободно, выдыхает ртом, двигается чуть ближе к Антону, закрывает глаза и вдыхает его сонный лесной запах. И засыпает.

♦♦♦

Просыпаться один Арсений давно привык. На самом деле большая часть его пробуждений была одинокой — когда ты один в холодной кровати и не к кому прижаться, чтобы согреться. Но сегодня он просыпается от опаляющего жара чужого большого тела и с шумом втягивает носом воздух, медленно выползая из сна, который все еще опутывает мозг и мысли сонными щупальцами. Кажется, он еще никогда так хорошо не спал. Не высыпался. За ночь кое-что изменилось. Например, теперь пока еще спящий Антон спокойно прижимает его к себе, удобно перехватив поперек живота, и тычется носом ему в шею, жарко дыша в нее до щекочущих мурашек по коже. Арсений улыбается от этого ощущения, жмурится довольно, вытягивается вдоль Антона и… … и вот в этот момент сон как ветром сдувает, потому что вполне однозначно упирающийся в задницу утренний стояк Шастуна не на шутку Арсения пугает и будоражит. Начнем с того, что Арсений в принципе ни разу в жизни не просыпался от такого необычного ощущения, потому что всегда именно он сам был тем, кто упирался в кого-то вставшим членом. Ну и уж тем более он никогда не думал, что вставшим членом когда-нибудь окажется не кто-нибудь, а его коллега и друг Антон Шастун. Коллега, который давно уже нравится совсем по-другому, но сейчас не об этом, сейчас о том, что Арсений четко чувствует чужой стояк, а еще, что ему это чувство нравится. Блять. — Я знаю, что ты не спишь. От неожиданно прозвучавшего хриплого голоса Арсений вздрагивает и вжимает голову в плечи. И вздрагивает еще раз, когда Антон не то что не отодвигается, а наоборот сильнее вжимается носом в его шею и глубоко вдыхает полной грудью, прижимаясь к его спине. Арсений дрожит и боится моргать. Боится, что может нечаянно издать стон. — Блять, — весьма красноречиво шипит Антон. Он дергается, как будто хочет уйти, но остается на месте и снова вжимается носом в его шею, дышит, сдвигается к уху, зарывается в волосы, пока Арсений лежит ни жив ни мертв. — Блять. От тебя пахнет так… Антон замолкает и только продолжает дышать, а Арсений больше не может выдерживать эту затянувшуюся паузу. Он вообще уже плохо понимает, что происходит. — Как? — тихо и надломленно подает голос, нарушая тишину. — Хорошо, — почему-то с улыбкой отвечает Антон. Но когда он заговаривает снова, его голос звучит уже по-другому. — Бля, прости, ну, за стояк, я… это нечаянно. — Он возится и даже руку с Арсения убирает, видимо, и правда намереваясь вставать. — Это не из-за тебя, это просто, ну… физиология. Короче, мне стыдно, прости… Он продолжает бормотать извинения, а Арсений думает только о том, что в коконе его рук было тепло и что он совсем не хочет, чтобы Антон сейчас куда-то уходил. Он борется с желанием попросить Шаста уйти, борется с желанием попросить остаться, ломается, не зная, что делать, думает, как плохо будет, если между ними что-то произойдет или как похуй будет, если что-то произойдет, потому что когда хочется, то почему бы и нет, они же оба взрослые люди и никто никого не принуждает. — Шаст. — Да, я ухожу уже, прости… — Шаст, блять, — Арсений откуда-то находит в себе силы приподняться, хотя тело еще дрожит, и посмотреть себе через плечо. — Ложись обратно. Антон замирает, смотрит на него удивленно, брови привычно по-мультяшному ползут по лбу вверх, но на губах, кажется, против воли расплывается довольная улыбка. И Антон плюхается обратно на кровать быстрее, чем Арсений решает повторить свои слова; они снова оказываются в том же положении, Антон обнимает его уверенней, жмется сзади и совсем уж недвусмысленно потирается о него пахом, так что Арсений давится воздухом. Он ждет, что Антон снова начнет извиняться, но тот повторяет свои действия, причем гораздо наглее, а в какой-то момент не просто трется, а даже толкается бедрами вперед. И Арсению очень сильно хочется застонать. Это уже давно выходит за простые рамки их дружбы, их простого общения, и рабочего общения тоже; это уже никак нельзя оправдать и сделать вид, что ничего не было, это не простые случайные касания и не алкоголь даже, это… Ну что это? — А-а-арс. Арсений зажмуривается и тихо скулит в подушку; голос Антона звучит точно так же, как в тот день, когда Арсений позвонил ему во время гона. — Блять, — снова ругается Шастун, словно злясь на что-то. — Арс. Ты не против? Он не уточняет против чего, но Арсений этих уточнений и не хочет, а еще не хочет сейчас пытаться прекратить это, сославшись на глупые отговорки про дружбу, про работу и даже про Иру. — Нет. Арсений едва успевает договорить это коротенькое слово, как его уже опрокидывают на спину и тычутся теплыми губами — нет, не в его губы — в шею, и Арс уже не сдерживаясь натурально стонет, прикрывая глаза от удовольствия, когда Антон сначала мягко целует, а затем трется о кожу носом. Он дышит и дышит, часто, открыв рот, по-собачьи как-то, и от него самого так сильно несет свежим весенним лесом, что Арсений буквально ощущает себя лежащим на поляне. Он приобнимает Антона за плечи и довольно мычит от скользящих по шее губ, забывая даже думать, забывая где они сейчас и что тут делают. Есть только это пасмурное утро и они, а про остальное можно и потом подумать. — Шаст. — А? — Антон спрашивает, но не отрывается от его шеи и это здорово мешает, потому что сбивает Арсения с мысли. — Поцелуй меня. Антон словно только этого и ждал. Оставив на шее Арсения еще один аккуратный бережный поцелуй, он поднимает голову и сразу же накрывает его губы своими в напористом нетерпеливом поцелуе. И Арсений его чувства вполне разделяет, потому что и сам уже больше терпеть не мог, а сейчас, наконец-то получив желаемое, даже не думает о том, как давно и как сильно он этого хотел. Он только целует Антона в ответ со всей отдачей и стонет ему в губы от того, как хорошо, хорошо, хорошо, хорошо. Обычно Арсений старается анализировать буквально каждый свой шаг, просчитывать, как все выйдет, если он поступит так или как-то по-другому, потому что он любит контролировать все в своей жизни. Но сейчас, целуя Антона, чувствуя, как тот так же целует его в ответ и шарит одной рукой по его телу, Арсений не думает и не переживает ни о чем. Пока ни о чем, потому что он хочет побыть в этом моменте, когда они одни в другом городе и никто не может им помешать. Хочет просто побыть с Антоном. Они целуются быстро, но вдумчиво, отстраняются со звучными влажными чмоками и целуются снова, сталкиваются лбами, зубами и носами, слюнями хлюпают и мычат друг другу в рот. Арсений чувствует, как Антон мнет пальцами его бок, гладит сквозь ткань футболки, ползет ниже и подлезает под спину, чтобы погладить поясницу. — Арс. — Антон шепчет ему в губы и снова коротко чмокает их, словно не сдержавшись, пока сам Арсений дрожит под ним и дышит часто-часто, боясь открыть глаза. А вдруг это все неправда? Вдруг опять просто очень плохороший сон? — Арс, ты… Останови меня, слышишь? Арсений все-таки смотрит на него, потому что не понимает — почему он должен останавливать? — Почему? Антон сначала снова его целует; в губы, в подбородок, в линию челюсти, в щеку, даже в нос, как будто не может заставить себя остановиться. — Шаст, почему я должен тебя останавливать? Антон машет головой и снова его целует. — Ты мне нравишься. Он выпаливает это быстро, чтобы не передумать, и как будто бы немножко не в тему, но это именно то, что сейчас сидит у него в голове. Слышно, что это не дается ему легко, но он это говорит, а Арсений ловит себя на мысли, что никогда бы не смог вот так просто человеку признаться. Он вообще сейчас находится в такой прострации, что не понимает, что и думать, как себя вести и что с этим признанием делать, потому что с одной стороны оно заставляет сердце забиться в несколько раз быстрее, все внутри подпрыгнуть от счастья и радости, а с другой… с другой стороны эти слова Арсения пугают и заставляют думать, что такого быть не может. Они с Антоном друзья. У Антона есть Ира. Зачем ему Арсений? Насколько уместно спрашивать, уверен ли Шаст в своих словах? — Шаст. — Ну что? Только попробуй сказать, что это все зря, что мне кажется, что я на самом деле ничего такого не чувствую. Я чувствую. Давно. Арс, пожалуйста, поверь, это… не помутнение какое-нибудь. Тело Арсения ноет и хочет продолжения, выбрасывая в воздух столько омежьих запахов, что просто чудо, как Антон еще умудряется связно говорить и пытаться в разговор. Но раз уж это началось, им очевидно стоит поговорить. Арсений вошкается и отодвигается от Антона, подтягивается на руках и садится на кровати, поджимая к себе ноги. Шаст садится напротив и, несмотря на все еще поплывший взгляд с расширенными зрачками, кажется, и правда хочет серьезно поговорить. Арсений вздыхает. Сколько этих серьезных разговоров у них уже было. А сколько еще будет? — Слушай. Я понимаю, как это выглядит. Как будто мне просто сорвало крышу из-за того, что у тебя скоро течка, и мы в другом городе, и мы тут одни, и ситуация, ну… заманчивая. Но все правда не так. Не скрою, тот факт, что мы, кажется, впервые вот так только вдвоем куда-то рванули, дает эффект, но только этот факт. В остальном я бы поступил точно так же и в другой ситуации. Может, позже и не так нагло, но я бы это сделал, Арс, потому что мне хочется этого уже очень давно. Арсений ошарашенно молчит, поэтому Антон продолжает. — Не спрашивай, в какой момент я понял. Я сам не знаю. Просто… понял как-то и все. И честно старался держать себя в руках, потому что… — Шаст тяжело вздыхает и нервно прокручивает кольца на пальцах. — Блять, проблем много на самом деле. И главная из них — у меня есть девушка, Арс. И я… люблю ее. Должен. Я привык к ней, мне с ней хорошо, но оно ли это? — Антон смотрит на Арсения глазами потерянного и умоляющего о помощи ребенка. Потому что он им сейчас и является и ему правда нужна помощь. — Арс, я не знаю, че делать. Я не хочу так поступать с Ирой, и с тобой тоже, но ты… Это пиздец, Арс. Ты мне нравишься жуть как, не по-детски, может я влюбился давно уже или люблю даже, я не разобрался пока, но это чувство к тебе такое сильное, что ебнуться можно. Арсений мысленно с ним соглашается. Да. Ебнуться можно. — Не молчи, а. Скажи, что ненавидишь меня, что я козел и ублюдок, что изменяю своей девушке. Скажи. Что неправильно все скажи. — Антон снова поднимает на него взгляд. — Скажи хоть что-нибудь. Арсений не знает, что сказать. Сейчас он даже немного жалеет, что сделал выбор в пользу сущности омеги. — Я не ненавижу тебя, — наконец выдавливает хрипло, пугаясь звука собственного голоса, таким громким он кажется в возникшей тишине. Это все, на что его хватает, потому что осилить какие-то более масштабные и серьезные мысли он сейчас просто не в состоянии. Слишком много откровений за раз, слишком много эмоций и ударов под дых. — И все? — с какой-то отчаянной надеждой спрашивает Антон. Нет. Совсем не все, думает Арсений. На самом деле Антон сказал практически то же самое, что сидит у него самого в голове. Ты мне нравишься жуть как, не по-детски, может я влюбился давно уже или люблю даже, я не разобрался пока, но это чувство к тебе такое сильное, что ебнуться можно. Вот так, да. Арсений влюбился давно и безбожно, но ему легче было с этим смириться, когда он думал, что это невзаимно. Теперь, казалось бы, все должно стать проще, но нихера подобного в их случае. Все только усложнилось и может даже испортилось. — Ты мне всегда нравился, Антон. Как человек, как импровизатор, как юморист. Потом как друг, коллега. Потом… как парень. Как альфа. С этого-то, наверное, все и пошло. Я долгое время вообще не воспринимал тебя как альфу. — Антон так смотрит на него, что Арсений торопится объяснить свои слова. — В смысле, что ты всегда был таким худеньким маленьким мальчиком на моем фоне. Неуверенный, где-то наивный, добрый. Тебя хотелось тискать, как ребенка, сюсюкаться с тобой, как с младшим братом. Твою сущность выдавал только твой запах, и до того, как я его почувствовал, я решил, что ты бета. Сейчас… ты изменился очень. Твой запах сформировался окончательно, став по-альфьему взрослым, ты сам стал взрослым и более уверенным, серьезным и… огромным. Ты выше меня, а теперь и шире, и я на твоем фоне самому себе кажусь крошечным. Я всю жизнь смотрел на всех вокруг сверху вниз, а тут появился ты и хоба! — все резко изменилось. Я долгое время отрицал свои чувства, потому что, ты знаешь, ебался с проблемами в башке, с принятием себя и своей сущностью. Мне тяжело. Но щас и все это стало проще, мне легче принимать себя как омегу и я чувствую, что это правильно. Я… тоже не заметил, когда это началось. Оно как будто… всегда было. Это кажется Арсению самой большой правдой и самым большим осознанием в жизни. Чувства к Антону у него были всегда, даже если по началу он воспринимал их иначе. Они смотрят друг на друга и молчат, молчат и смотрят, но в этих взглядах все — я не знаю, что мне делать, помоги мне, подскажи, как ты хочешь поступить, что нам делать дальше? И ни у одного из них нет ответов на эти вопросы. Арсений только знает, что он очень хочет всегда иметь возможность быть рядом с Антоном. И даже не важно уже в качестве кого. Просто быть. — Ты не злишься на меня? — тихо спрашивает Антон. — Что? Нет, конечно. — Я должен что-то решать. Ну, с Ирой. Я не хочу ее обманывать. Арсений тоже не хочет, чтобы Ира оказалась в таком положении. Да, они не очень друг друга любят, но такой участи не пожелаешь никому, а Кузнецова и так уже слишком давно в этих недоотношениях, в которых с ней просто удобно. — Решай. Это правильно. Антон дергается и открывает рот, как будто хочет сказать или спросить еще что-то, но, видимо, передумывает. В номере повисает неловкая давящая тишина. Вот и провели мероприятие. Если бы Арсений знал, что так получится, он бы никогда не позволил Антону поехать с ним. Это странное и мерзкое ощущение не перекрывает даже радость от признания.

♦♦♦

Они не видятся ровно до середины июля, когда выясняется, что им снова нужно быть на каком-то там фесте, благо, на этот раз всем составом, что значительно упрощает ситуацию. Ситуацию в целом, но никак не ситуацию, возникшую между ними. За все время, что Арсений проводит в Питере, а Антон в Москве, они не списываются и уж тем более не звонят друг другу. Арсений полностью уходит в работу, в фотосессии, выпускные, что угодно на самом деле, лишь бы чем-то занимать мозг и уставать так, чтобы сил думать просто не оставалось. Их и не оставалось, пока их не пригласили на ВК-фест. Встречаться с Антоном снова после такого перерыва и такого расставания… стремно. Серьезно. Арсений взрослый человек, почти полностью сформировавшийся омега, но он все еще боится таких простых вещей. Они вроде бы и поговорили, но разговор, несмотря на один очень приятный и важный эпизод, все равно был каким-то не совсем хорошим. После него у Арсения остался неприятный осадок и долго потом хотелось плакать, но он сдерживал себя из-за вбитых ему в голову родительских устоев — альфы не плачут. И пусть, что он давно уже не альфа и больше не считает себя таковым, так легко избавиться от того, что в него заложили с самого детства, он просто не мог. Не получалось вот так сходу, но Арсений над этим честно пытается работать. И над своими эмоциями при встрече с Антоном тоже. Они впервые видятся уже на месте, поэтому неловкость удается грамотно скрыть за показной улыбчивостью и радостью. Они здороваются, коротко обнимаются и весь день ведут себя, как обычные коллеги, импровизаторы и друзья. Почти так. Моменты, когда они с Антоном оказывались на одном диване, Арсений хочет забыть и помнить всю жизнь одновременно. Антон лип к нему все это время, придвигался слишком близко, почти наваливался на него и, даже когда сидел на другом конце дивана, все равно устраивал руку на спинке и как бы невзначай то и дело касался ею запястья Арсения. А тот дергался и нервничал, и ерзал, и суетился, и краснел, и глупо смеялся местами, мечтая или провалиться под землю или дать Шастуну… хороших пиздов! Стоит всему этому Аду закончиться, Арсений позорно бежит, даже не попрощавшись с Серегой, только бросает через плечо, чтобы не ждал и он доберется до дома сам. — Арс! Блять. Арсений осматривается; народу тут многовато, и хотя все галдят и занимаются своими делами, все равно ведь обязательно найдется тот, кто все увидит, подсмотрит, подслушает и поймет неправильно, а на утро все это может оказаться в Интернете. И что еще хуже, не в каких-нибудь статьях, а в группах во Вконтакте и Твиттере. — Шаст, слушай… — Он поворачивается к Антону, который оказывается неожиданно и неприлично близко, так что приходится отступить назад. — Давай поговорим где-нибудь. Где хочешь. Только, чтобы народу было, как можно меньше. — Чтобы не было совсем? — понятливо уточняет Антон. — Да. — Поехали ко мне. — Нет, — Арсений говорит это резко и даже не подумав, потому что тут и думать не о чем; нельзя им с Антоном оставаться наедине, да еще и в квартире самого Антона. — Арс, я не буду приставать. Мы просто поговорим. Нам надо. — А Ира где? — В Воронеже. Арсений совсем невесело хмыкает. Ну конечно, надо было догадаться. — Антон, нет, это плохая идея. — Арс. Мы просто. Поговорим, — Антон повторяет с нажимом и смотрит Арсению в глаза, так у того против воли внутри что-то такое просыпается, что вынуждает его Антону подчиниться. Как омега альфе. То есть, как и положено, вроде. — Я не хочу обсуждать наши отношения в отеле или кафе, тем более в машине или на улице. А так кофе попьем, поговорим, в конце концов, как взрослые люди. И Арсений соглашается, заранее зная, что ничего путного из этого разговора не выйдет.

♦♦♦

Первая причина, по которой Арсению изначально и не хотелось ехать к Антону в квартиру, встречается ему уже на пороге — вешалки с куртками и ветровками Иры и полка для обуви, на которой полно ее босоножек и модных кроссовок. В коридор выбегает Люк — и это уже вторая причина нежелания находиться в квартире, которая принадлежит не только Антону. Это их с Ирой квартира. И свидетельства тому продолжают попадаться Арсению на каждом шагу — общие фотографии на зеркале в коридоре и на дверце шкафа; стаканчик с двумя зубными щетками, два полотенца, Ирины вещи повсюду, на сушилке и в корзине, ее косметика, личные вещи, игрушки и прочая дребедень. Арсений не хочет испытывать ненависть к предметам, да и к их владелице тоже, но ничего не получается. Арсений сто раз пожалел уже, что согласился. — Ниче покрепче не предлагаю, — пытаясь в шутку, хмыкает Шаст, но Арсений слышит, что и его голос звучит напряженно. В первый и последний раз, когда они были наедине и слегка подвыпившими, все закончилось не так, как должно было, поэтому теперь Арсений вообще боится прикасаться к алкоголю рядом с Антоном. Когда они усаживаются за стол на кухне, тишина стоит еще несколько долгих мучительных минут, каждую из которых они оба просто пытаются понять — что им вообще стоит говорить? Арсений хочет сказать, что он хотел бы попробовать в отношения, но только при условии, что Антон понимает всю тяжесть таких отношений и что он уже что-то решил с Ирой. Но, конечно же, он такого не скажет, потому что они все еще продолжают оставаться друзьями и все, что им нужно — устранить недопонимания, которые возникают исключительно, потому что Арсений меняется и это, возможно, сбивает Антона с толку. И не более того. — Арс, я… — все-таки первым заговаривает Антон, но слова даются ему очень трудно. — Ты не злишься на меня за тот раз? Он уже спрашивал, и ответ Арсения знает, но почему-то задает этот вопрос снова. Видимо, просто, чтобы с чего-то начать. — Не злюсь. — Мне стыдно. — Стыдиться нечего, Шаст. Ну, по крайней мере передо мной точно. Ты не полез ко мне в течку и ничего мне не сделал, это был просто поцелуй и ничего страшного не произошло. Если тебе стыдно перед Ирой… Скажи ей. Признайся, что чуть-чуть оступился. Так будет честно. — Она знает. Глаза Арсения становятся раза в два больше. — В смысле?.. — Ну в смысле, она не про этот случай знает, а вообще знает, что ты мне нравишься. Подозревает. Думает. Догадывается. Короче, она уверена, что я не совсем, как бы это сказать… с ней. Знает, что я думаю не только о ней. Это все еще звучит хреново и будь Арсений на месте Иры, он бы не стал терпеть такое отношение к себе и давно бы уже ушел. Но Кузнецову, похоже, все устраивает и Арсений даже понимает, почему. Не ему ее винить и осуждать. А еще ему стыдно, что вместе с осуждением он чувствует радость, которая визжит довольным зверьком где-то глубоко внутри, потому что Антон практически сказал, что что-то к нему чувствует. — Это мерзковато. — Согласен. — Антон проводит ладонями по лицу и мучительно тяжело вздыхает. — Но я не могу ее бросить. И она не хочет. И я не знаю… — Ты застрял в этих отношениях. Тебе в них удобно, хорошо, все довольны, секс и деньги прилагаются, я понял. Я поеду? — Ну Арс. — Антон смотрит на него и взгляд его почти умоляющий. А еще виноватый. — Ну… да, наверное. Нам удобно. — И совсем не хочется что-то менять, заморачиваться и выходить из зоны комфорта. Я все еще тебя понимаю, Шаст, и не виню даже. Мы взрослые люди, а они иногда так делают. Так, как им удобно. Я только не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Ну как. Убедиться, что у нас… все нормально. Не нормально. Но все, как он и говорил — у Антона просто легкое помутнение на фоне его гормонального сбоя. — Нормально, Шаст, — он даже улыбнуться пытается и очень надеется, что актерский талант его сейчас не подведет. — А все это… Ну, мысли твои, и то, что в Барнауле было, это просто гормоны. Я меняюсь, ты это чувствуешь, на тебе это сказывается и все. Ничего сложного, просто природа. «Ты мне нравишься». Да, Антон сказал ему это, но откуда уверенность, что это тоже не одно из последствий воздействия гормонов? Арсений много читал о том, что гаммы-омеги действуют на альф куда сильнее обычных омег и даже могут вызывать ложные чувства. Так вдруг именно это и происходит с Антоном? И ничего на самом деле там нет, потому что у Антона есть девушка и он не хочет с ней расставаться. — Нормально, — рассеянно повторяет Антон, и вот кажется Арсению или это просто его фантазии и он выдает желаемое за действительное, но голос Шастуна звучит печально. Но на этом их разговор оканчивается, потому что сам Антон переводит его в более спокойное русло и дальше они общаются, как обычно — шутят, обсуждают работу, предстоящие съемки и концерты, фильмы, да даже погоду, хуйню всякую и по-прежнему понимают друг друга с полуслова. Арсений почти не чувствует неправильности в их времяпрепровождении, и горечи не чувствует тоже; он старается дышать запахом весеннего леса Антона и не думать о том, что этим же запахом пропитана вся одежда Кузнецовой. Антон провожает его до выхода из подъезда, ждет с ним опаздывающее такси и легонько трогает Арсения за руку перед тем, как тот садится в машину. Арсений смотрит на него и видит, как Шаст улыбается, поэтому улыбается тоже. Тяжело дружить и работать с тем, в кого умудрился влюбиться. Арсений никогда в жизни не думал, что умудрится вляпаться в подобное дерьмо.

♦♦♦

Сентябрьские съемки, последующий тур по Сибири. Все идет своим чередом, и дни несутся один за другим так быстро, что Арсений едва успевает отслеживать города, которые они проехали. В этом туре ему почему-то особенно хорошо, несмотря на сложные отношения с Антоном. Наверное, потому что здесь эти самые сложности не ощущаются; они с Антоном просто дурачатся на сцене и вне ее, гуляют по городам с пацанами, едят в ресторанах и кафе, веселят зрителей и веселятся сами, кайфуя от того, чем занимаются. Это и перекрывает некоторый неприятный осадочек их странной дружбы, которая за пределами Москвы всегда немножко раскрепощается. Вдали от Москвы и от Иры они чувствуют себя свободней и постоянно стараются оказаться рядом друг с другом, где бы ни находились. В поезде, в ресторане, в гримерке, на сцене — они всюду оказываются рядом, даже если не специально, садятся близко, соприкасаясь плечами, и цепляют мизинцы друг друга, пока идут по улице, спрятавшись за спинами друзей. Они вместе с Крапом и Стасом бегают по ледовому лабиринту в Томске, а потом на спор прыгают в сугроб и вот об этом Арсений уже сильно жалеет. Он начал жалеть еще когда выперся на улицу в джинсах с драными коленками, но упрямо делал вид, что все хорошо и вообще так и задумывалось. Но мерзкие и колючие -30 кусаются, особенно сильно за голую кожу коленей, и Арсений мерзнет, адски мерзнет, кутаясь в тонковатую куртку. — Капюшон хоть надень, — тоном заботливой матери говорит Шаст и, не дав Арсению возможности сделать это самому, шагает к нему и с пыхтением натягивает капюшон ему на голову, да еще и за завязки тянет, чтобы лучше держался. Арсений смотрит на него сквозь желтые стекла очков и тупо моргает, и они находятся в этом странном хрупком моменте несколько секунд, каждую из которых Антон смотрит ему в глаза как-то слишком серьезно, а потом моргает и резко отходит, быстро вовлекаясь в разговор с Димой. Арсений смотрит ему в спину и матерится про себя. — Сильно замерз? — по дороге к отелю спрашивает Шаст. — Нет, — коротко отвечает Арсений, поглубже запихивая сжатые кулаки в карманы куртки. — Сильно. — Антон молчит немного, смотрит вперед, на идущих перед ними парней, которые громко о чем-то спорят и не обращают на них внимания. — Арс, ну надо же теплей одеваться. Сибирь все-таки, это тебе не Москва. А у тебя все еще слишком нежный организм для таких перепадов. Беречь себя надо в твоем-то положении. Арсений про себя хмыкает, потому что «в твоем-то положении» звучит так, как будто он беременный. Но он прекрасно понимает, что Антон имеет в виду, и вот это заставляет искренне улыбнуться. — Мне приятно, что ты за меня переживаешь. Антон фыркает. — А как не переживать? Ты ж сам за себя не переживаешь. Теперь Арсений хихикает уже с того, как по-стариковски ворчливо сейчас звучит Антон, и шутливо толкает его плечом. — Не бухти, дед. Антон что-то неразборчиво ворчит в необъятный воротник куртки, а Арсений улыбается. В таких моментах ему всегда хорошо и не мешает даже кусачий холод. — Че не бреешься? Арсений хочет посмотреть на Антона, но не видит его из-за капюшона куртки. — Я, кстати, думал, что у тебя теперь не должна расти борода. У омег же не растет на лице, — добавляет Антон. Это правда. У омег не растет щетина, меньше волос подмышками и на ногах, а единственным более-менее «цветущим» остается только пах, но. Арсений пока не настоящий омега. — Я и не омега пока. — А, — как-то потерянно произносит Антон, и Арсений больше слышит, чем видит, что тот поворачивает к нему голову. — Бля, прости. Я думал может ты… — С кем-то спал? Антон вздыхает и даже в этом вздохе звучит виновато. — Пр… — Только попробуй, — Арсений жестко обрывает его, не дав сказать очередное бессмысленное извинение, потому что ему сейчас не до разжевывания соплей. — Если бы я переспал с альфой, ты бы учуял мой изменившийся запах. — А. Ну да. Следующие несколько секунд стоит тишина, нарушаемая только скрипом снега под их шагами и голосами сильно отдалившихся от них пацанов. — А не спал, потому что все еще не хочешь или не с кем? Вот этот вопрос Арсению уже действительно не нравится сразу по двум причинам: первая — да, не с кем; вторая — он не хочет спать ни с кем, кроме Антона. — Не с кем. — А это на здоровье не сказывается? Арсений мучительно тяжело вздыхает. — Шаст, ты для какой цели это все спрашиваешь? — Волнуюсь. Переживаю. Беспокоюсь. Выбери нужное, — голос Антона звучит обиженно. Арсений смотрит, как он ускоряет шаг, обгоняя его, и быстро вклинивается между Димой и Стасом, моментально встревая в их разговор так, будто бы этого разговора между ними сейчас не было. Блядская хуета, блять.

♦♦♦

Легко ждать извинений, когда накосячил не сам. Стоя перед дверью, ведущей в номер Антона, Арсений нервно хрустит пальцами и ищет любые причины, чтобы уйти. Хотя, конечно же, уйти ему нельзя, потому что он должен сейчас набраться смелости, засунуть в жопу свою гордость и извиниться перед Шастом, который просто действительно искренне о нем заботится. Это чувствуется в каждой мелочи, которая идет от него к Арсению и надо быть последней скотиной, чтобы это не ценить. Глубоко вдохнув, Арсений выдыхает ртом и стучится. На ответ он впрочем не надеется, потому что Антон наверняка уже спит, утомленный ночной прогулкой по холодному Томску, но когда за дверью слышатся шаги, очко невольно сжимается. Антон открывает ему, взлохмаченный и хмурый, уже переодетый в чистое, но лицо его не выглядит помятым, значит не спал. — Можно? — неуверенно и тихо спрашивает Арсений. Антон не реагирует слишком долго и смотрит на него так тяжело и пристально, что у Арсения начинают потеть ладони, а сердце заходится в бешеном ритме. Только бы не прогнал. Вместо ответа Антон просто шире открывает дверь. Оказавшись в номере, Арсений обнимает себя руками и идет за Антоном в полной темноте; слабо светится только экран ноутбука на кровати, куда Шаст садится и вздыхает, трет пальцами глаза как-то слишком заебанно. Арсений смотрит на него и решает не ходить вокруг да около, чтобы не тратить их время. — Шаст, я извиниться хочу. Я не хочу тебе грубить и обижать тебя не хочу, я правда очень ценю то, как ты обо мне заботишься. Это… очень важно. Просто иногда ты задаешь слишком интимные вопросы и мне не хочется на них отвечать, потому что… ну, это в целом темы слишком личные и я не привык их вот так обсуждать. В общем, извини. Мир? Антон по-прежнему молчит и даже не смотрит на него, из-за чего Арсений начинает нервничать и думать, что бы еще такое сказать, пока их дружба не начала трещать по швам от сплошных обид и недомолвок. Но Антон решает все за него. Он встает с кровати так резко, что Арсений даже пугается, дергается назад, словно собираясь отскочить, и испуганно вжимает голову в плечи, когда Антон грозно нависает над ним огромной скалой, хмуро глядя сверху вниз. — Я, блять, — как-то странно начинает Антон и тут же давится собственными словами, словно не зная, что именно он хочет Арсению сказать или даже предъявить. — Ну да, согласен, лезу не в свое дело, тут ты прав. Но я просто в натуре переживаю, ты ж мне сам ниче не рассказываешь. А я… не могу не знать, что с тобой происходит, как ты себя чувствуешь. Арс. Они встречаются взглядами и снова кажется, что сейчас между ними что-то заискрит и взорвется. Антон набирает воздуха, видимо, собираясь продолжить, сказать еще что-то, но… … но. Неожиданно шагает ближе, обхватывает ладонями его лицо и целует. И Арсений вдруг решает себя отпустить. Он позволяет себе забыть про тур, про пацанов, про Иру, про эту недодружбу, про свои закидоны и принципы, и целует Антона в ответ. Прижимается к нему, обнимает за пояс, выдыхает в губы, захлебываясь запахами весеннего леса. Он не решается сместить куда-то руки, поэтому просто скрещивает их у Антона за спиной, пока тот продолжает целовать его, поглаживая щеки большими пальцами, и от этого микроскопического жеста у Арсения все внутри клокочет. Ему неожиданно очень важно знать, как он сейчас для Антона пахнет и, как бы ни хотелось разрывать поцелуй, он это делает, с влажным чмоком отстраняясь от губ Шаста. — Как?.. — воздуха не хватает, поэтому приходится вдохнуть, а на выдохе издать какой-то невнятный писк, потому что Антон принимается целовать его щеки и подбородок. — Шаст, как я пахну? Антон замирает и отодвигается, внимательно смотрит ему в глаза; его собственные в темноте номера кажутся практически черными. — Мятой. Дождем. И… малиной? Почему-то, — добавляет удивленно после того, как принюхивается. — Малиной? — Арсений вопросительно приподнимает брови. — Ага. — Шаст снова сильно тянет носом воздух и шумно выдыхает. — Спелой такой, вкусной. Кажется Арсению или на последнем слове голос Антона и правда становится на пару тонов ниже? Подумать об этом, как и о своем запахе, он не успевает, потому что Антон кладет руки ему на талию и одним сильным движением разворачивает их, ставя Арсения спиной к стене. Антон не давит, не напирает, целует даже без языка, но так, как будто дорвался и теперь боится, что все может резко прекратиться. Но не может, потому что Арсений и сам не хочет прекращать. Теперь он может обнять Антона за шею, так, как давно хотел, зарывшись пальцами в волосы, целуя в ответ более напористо и нагло, давая понять, что он хочет. Может быть совсем не к месту, но Арсений вспоминает их игру на съемках, когда простой разговор в сценке неожиданно стал олицетворять их реальную жизнь. Он сам играл старого царя, Антон — казначея, и между ними состоялся очень неоднозначный диалог. «Когда казначей берет и у одного, и у другого короля… Хотите я брошу то королевство? — Антон спрашивает со смешком, но даже так в его голосе слышится какой-то совершенно другой подтекст, который означает одно им понятное, и Арсений очень надеется, что он все это себе не придумывает. Хочу. Хочу, — повторяет более четко, вкладывая в это короткое слово все свои реальные хочу, глядя при этом Антону в глаза, чтобы тот его понял, чтобы п р а в и л ь н о понял. Хочу, уже про себя повторяет Арсений, снова отвечая на этот вопрос. Как-то так вышло, что речь неожиданно пошла не только про выдуманного короля, но и про вполне реальную Иру, и хотя Арсений понятия не имел, понял ли это Антон, он очень надеялся, что да, и что такой двусмысленный вопрос Шаст задал по этой причине и, что самое главное, услышал его «хочу». — Я хочу тебя, Шаст, — скулит и сам себя не узнает, но старается не думать о том, как жалко это может звучать. Он сейчас вообще ни о чем думать не хочет. Антон как-то странно рыкает, мечется в нерешительности или раздумьях, хмурится, и Арсению очень хочется пальцами разгладить морщинки на его лбу. — Что? — спрашивает обеспокоенно, снова обхватывая щеки Антона ладонями; они колючие от двухдневной щетины и очень теплые. — Что будет? — вопрос, казалось бы, невнятный, но Арсений его понимает. — Ничего. У меня же нет течки. Антон молчит, но все так же держит его за талию, по-прежнему хмурит брови. Он боится. Боится такой ответственности, не хочет брать ее на себя. Конечно, не хочет. Оттолкнув Антона от себя, Арсений решительным шагом направляется к двери. — Арс. Продолжает идти. — Арс, блять. Антон хватает его за руку и разворачивает к себе. — Куда ты пошел? — К себе. Он пытается выдернуть руку, но Антон крепче сжимает пальцы на его предплечье. — Я тебе слова еще не сказал, а ты уже загнался и обиделся. Я спрашиваю, потому что хочу быть уверен, что ты готов. Что ты не пожалеешь потом. Свободной рукой, словно в качестве примирения, Антон мягко касается Арсеньевской колючей щеки и ведет пальцами к подбородку. — Арс. Арсений молчит и по-гневному шумно дышит. — Я тоже хочу. Тебя хочу. С тобой хочу. — Голос Антона мягкий, но уверенный, он пытается Арсения успокоить и делает это слишком очевидно, но на удивление Арсения это не злит еще сильней. Но и не успокаивает тоже. — Но нам… решить нужно. Тебе с собой, мне с Ирой. Я не хочу, чтобы все было вот так, как попало, когда мы оба делаем это, потому что хотим в моменте. Тут Арсений согласен, но это не значит, что он признает правоту Антона вслух. Он злится. Не знает, правда, на кого. Негодует, но не совсем понимает почему. Он согласен, что им нужно решить проблемы прежде, чем бросаться в новые отношения (или что это они собираются делать), но иногда так отчаянно хочется сунуть голову в песок и просто делать то, что хочется. — Хорошо. Надо быть взрослыми людьми. Антон отпускает его и отходит на шаг. — Я собирался поговорить с Ирой после тура. Я еще… уезжал когда, сказал, что нам надо поговорить и она сказала, что давно пора. Знаешь… по-моему, она все поняла даже раньше меня. — Она умная. — Не верю, что ты признал это. — Просто факт. — А потом поговорим мы. Идет? О тебе. О нас. Тоже давно пора, не думаешь? — Шаст пытается добавить шутливых интонаций, но выходит так себе, потому что они оба не на шутку встревожены предстоящими разговорами и понимают, сколько на это потребуется сил. — Думаю, Шаст. Думаю. «Думаю».

♦♦♦

Им пора было перестать бегать от проблем и от самих себя уже очень давно. Легко сказать, трудно сделать. Арсений ждет встречу с Антоном так, как будто от этого зависят не только их жизни, но впридачу и жизни всех остальных жителей планеты. Тур продолжается уже после Нового года, Арсений сбривает бороду и совсем не хочет шутить о том, что Антону бы тоже давно пора сбрить свою. Все выходные он безостановочно думает обо всем этом и кое-что понимает: сомнений в том, кем он хочет быть, нет уже давно. А все эти глупые отговорки и попытки казаться тем, кем его хотят видеть, вырастали как грибы после дождя только потому, что Арсений привык соответствовать чьим-то ожиданиям. Он так долго был в позиции жертвы, что уже свыкся с этой ролью и даже не задумывался, что можно жить как-то по-другому. Хватит с него. Когда они с Антоном снова встретятся, он скажет ему, как есть. Все.

♦♦♦

К сожалению этим хотелкам не суждено сбыться вот так сразу. Город за городом, концерт за концертом, жуткая усталость и невозможность остаться наедине друг с другом, выматывающие поездки в автобусах и неудобные кровати в отелях. Шаст отрубается, стоит ему коснуться головой подушки или любой другой мягкой поверхности, а сам Арсений нервозный и уставший просто потому что. Течка снова не наступила по расписанию и он совсем не знал, когда ее ждать, из-за этого психовал еще сильней и невольно срывался на ком-то, но только не на Антоне, потому что у того была какая-то по истине уникальная способность — успокаивать Арсения буквально одним словом. В один из таких разов Арсений психует, потому что не может справиться с кофеваркой, но Шаст подходит, мягко отводит его в сторону и в пару нажатий наливает кофе сам, после чего вручает стаканчик Арсению. И все недовольство проходит на раз, да и мир вокруг уже не бесит так сильно. — Я не поговорил с ней, — признается Антон, когда они наконец-то только вдвоем сидят в номере отеля. И вот уже снова все бесит очень сильно. — Почему? — осторожно спрашивает Арсений. Предстоящий ответ его пугает и он весь напрягается против воли, сжимаясь на твердом стуле. Сидящий в кресле Антон тяжело вздыхает и откидывает назад голову. Сидит так какое-то время, глядит в потолок, пока нервы Арсения тихонько сходят с ума. — Не смог вот так сразу. Прям после праздников. Не знаю, блять, мне пиздец стыдно за себя, но я не смог ей сказать. Нужно время. «Оно у тебя было», думает Арсений, но вслух этого почему-то не говорит, только смотрит тоскливо. Ну неужели он думал, что все так просто у них получится? Он сам долго тянул, прежде чем смог сказать Алене, что они расстаются, так что не ему Антона в чем-то обвинять. — Арс, я знаю, что это хуево, но так… тяжело. Арсений согласно кивает. Тяжело. — Мы встретили вместе Новый год. Арсений хмурится. Необязательно ему напоминать, он видел эти истории. — Я такое трусливое говно, — по-детски захныкав, тянет Антон. — Да, — даже вслух решает согласиться Арсений. Антон поднимает голову и смотрит на него. — А ты как сказал Алене? Долго тянул? Тут Арсений и злится, и понимает одновременно. Он и сам долгое время жил по принципу, что если проблему игнорировать, она сама как-нибудь рассосется, но к сожалению во взрослой жизни это так не работает. — Долго. Тоже трусил. По многим причинам. — Арсений вздыхает и закидывает ногу на ногу. — Так что… я тебя понимаю. Но это совсем не значит, что я не обижаюсь. Антон очень многозначительно на него смотрит. — Арс. — Ну что? Не могу я перестать, оно само. — Иди ко мне, — как-то немного невпопад просит Антон. Или не просит, Арсений не может понять по его тону, но зато чувствует, что подойти хочет. Но Арсений был бы не Арсений, если бы не выебнулся хотя бы чуток. — Зачем? — Просто иди, — жмет плечами Антон. А потом добавляет. — Потрогать тебя хочу. Неожиданно, но от такой невинной простой фразы Арсений неожиданно вспыхивает. — Иди на хуй, — бурчит совершенно по-детски и даже глаза прячет, как подросток, которому сделал комплимент человек, который нравится. Шаст смеется. — Ну иди-и-и. — Антон даже по ногам себя приглашающе похлопывает, чем смущает Арсения еще больше. — Иди, — добавляет по-детски нетерпеливо. И Арсений все-таки сдается. Неловко присаживаясь к Антону на колени, Арсений обнимает его за шею и чувствует, как внутри разливается тепло, мягкость, радость, просто от того факта, что они с Антоном могут вот так посидеть, вдвоем, одни, никого рядом, никто не мешает и можно обнимать его вот так и чувствовать, как Антон обнимает его тоже, за талию, на себя наваливает и тычется носом в шею. Приятно. — Ты духами весь свой естественный запах перебил. — Ну перед концертом же только. — Он еще не скоро. — Антон шумно тянет воздух носом у самой шеи, а потом приоткрывает рот и снова вдыхает, по-собачьи, заставляя кожу покрыться мурашками от теплого мокрого дыхания. — Арс? — М-м-м? — немножко отстраненно спрашивает Арсений. — Я тебе нравлюсь? Арсений даже голову приподнимает, ерзает нервно, обескураженный вопросом, который прозвучал ну слишком неожиданно. «Очень», тем не менее самым честным образом собирается ответить Арсений, но как только он открывает рот, Антон заговаривает снова. — Потому что ты мне охренеть как. Даже… это не просто нравишься, не просто влюбился. Тут больше, Арс. Арсений замирает, слыша, как бешено заходится его сердце. — Арс, я… — Нет, замолчи, — он мягко прерывает Антона и даже накрывает его губы ладошкой. — Не говори пока. — Почему? — Антон бубнит сквозь его ладонь. — Не знаю. — Арсений возится на Шастовых коленях и прижимается носом к его волосам. — Рано. И не здесь. Не так. Антон молчит, долго молчит, но потом понятливо кивает. — Согласен. — Но ты мне тоже давно не просто нравишься, Шаст, — все-таки говорит Арсений, посчитав нечестным то, что он на вопрос Антона так и не ответил. Они уютно молчат и обнимают друг друга, пока Антон снова не решает нарушить затянувшуюся тишину. — Можно?.. — Антон замолкает толком не договорив даже это слово. Молчит немного, продолжая к нему принюхиваться. — Можно что-нибудь сделать? Арсений усмехается. Голову поворачивает и тоже тычется носом, только в волосы Антона, а не в шею. — Что-нибудь? — Что-нибудь, — повторяет Антон, и Арсений чувствует, как руки на талии сжимаются крепче. Арсений думает — ему что-нибудь сейчас мешает? Не нравится? Не устраивает? Три раза нет. Так может… — Можно, — выдыхает тихо в чужие волосы, отпуская этим коротким словом и себя, и Антона. Арсений не знает чего ждет, поэтому ни к чему себя не готовит и просто ждет. Антон медлит, растерявшийся, видимо, от неожиданного положительного ответа, но потом все-таки целует Арсения в шею. Мягко, аккуратно, просто прижимается губами к коже и замирает так на несколько секунд. И на Арсения снова накатывает это чувство. Чувство, когда хочется. Очень хочется. Вот так запросто от простого поцелуя он кидается из крайности в крайность. — У тебя запах сразу переменился, — все так же в шею шепчет Антон. — И какой он теперь? — тихо спрашивает Арсений, сидя с закрытыми глазами. — Гуще. Слаще. Приторнее. — После каждого слова Антон оставляет по поцелую на коже, и Арсений млеет и боится даже дышать. А когда все-таки решается, то первый вдох ртом заставляет его едва ли не застонать от простого удовольствия, которое прошивает его от запаха самого Антона. Антон шарит по нему руками, мягко спускается к бедру и коротко сжимает его пальцами. Арсений наконец отодвигается, чтобы посмотреть ему в глаза, и сглатывает от того, насколько они у Антона потемневшие. Вдох-выдох. И они целуются. Арсений обнимает Антона обеими руками, целует напористо, жмется ближе. Чувствует, как Антон гладит его по бедру, слышит, как он шумно дышит, как второй рукой лезет под футболку. Кольца холодят теплую кожу, Арсений отодвигается, чтобы вдохнуть, ерзает на Антоне и слышит его тихий, но тяжелый вздох. — Твое можно распространяется не только на поцелуи? — между шумными вдохами спрашивает Антон. — Не только, — выдыхает Арсений, мечтая, чтобы Антон хотя бы раз перестал по сто раз его спрашивать и просто уже сделал что-нибудь. И тот делает. Одной рукой лезет под футболку, а второй ползет к внутренней стороне бедра, сжимает его, с нажимом ведет выше и давит на пах, выбивая из Арсения первый тихий стон. Поняв, что все в порядке, Антон действует решительней; давит на промежность, трет ее, сжимает прямо сквозь ткань яйца и ведет пальцами вдоль очертаний члена, пока не доходит до головки. К этому моменту Арсений уже ни жив ни мертв и очень хочет, чтобы все эти действия Антона не портила ткань его домашних трикушек, которые сейчас раздражают буквально до чесотки. — Разденешься? — словно прочитав его мысли спрашивает Антон. Арсений тупо кивает. Момент, когда Антон разворачивает его, стаскивает штаны до колен и помогает усесться обратно, на этот раз прямо, прижимаясь спиной к груди, — Арсений как-то пропускает. Он буквально моргает и уже оказывается в очень удобном и заманчивом положении, вплотную к Шастовой теплой груди, с раздвинутыми ногами и полувставшим членом. Антон одной рукой снова приподнимает полы футболки и ведет пальцами по животу Арсения, нежной щекоткой двигаясь к груди, пока пальцами второй руки давит на низ живота и спускается к паху. Шаст не обхватывает член сразу, сначала он, дразнясь, только слегка его касается, затем трогает яйца, мнет их и переходит к бедру; сжимает его внутреннюю сторону, так, что Арсений невольно шире разводит ноги и тихо вздыхает. Давится воздухом, когда Антон проводит по нежной коже ногтями. И стонет уже по-настоящему, почувствовав, как вокруг члена медленно сжимается кулак. Кольца холодят кожу и не очень приятно ощущаются, но Антон это сразу понимает. — Сними, — коротко не просит даже, приказывает и подносит руку к лицу Арсения. У того все плывет от одного только понимания чего от него хотят. Он с готовностью обхватывает указательный палец Антона, не может отказать себе в удовольствии обвести его языком и, зацепив кольцо зубами, тянет, оставляя во рту. Сплевывает в подставленную ладонь и проделывает то же самое с безымянным и мизинцем, после чего чувствует мокрые от собственной слюны пальцы на члене и стонет, запрокидывая голову. Запах Антона заполняет собой все пространство и легкие Арсения, он дышит и задыхается, тихо скулит и невольно подкидывает бедра, толкаясь в Шастов кулак, пока тот неспешно дрочит ему, покрывая заднюю часть его шеи мокрыми поцелуями. Он так сильно и сочно пахнет летним лесом, что у Арсения голова идет кругом и уши закладывает, так что рык Антона доносится до него, как сквозь толщу воды. — Бля-я-ять, Арс. Как же ты пахнешь. Радует, что Антону его запах тоже нравится, а еще то, как он дрочит — плавно, неспешно, тягучими движениями проходясь по всему стволу, иногда накрывая большой ладонью головку и размазывая выступившую смазку. Свободной рукой Антон оглаживает его выпирающие ребра, скребет кожу ногтями и сосок, а услышав довольный протяжный стон, хмыкает и, сжав сосок пальцами, слегка за него тянет. — Ша-а-аст, — на выдохе стонет Арсений, понимая, что ему адски хочется еще, немедленно и посильней. И Антон его снова правильно понимает. Он вытаскивает руку из-под футболки и наскоро облизывает пальцы, а потом снова обхватывает большим и указательным сосок, скручивает его, сминает и трет, иногда оттягивает и вместе с этим продолжает надрачивать, и у Арсения все тело становится желейным от удовольствия, и он стонет не своим голосом, и бедра подкидывает, и дрожит, и дышит тяжело, и ему хорошо-хорошо-хорошо-хорошо. Арсений сам не замечает, как кончает. Он крупно вздрагивает, дергает бедрами и вцепляется одной рукой в Антона, другой в подлокотник кресла, дрожа в оргазменном припадке, а когда отпускает, выдыхает шумно и бессильно оседает, разваливаясь на Антоне так, как будто он и есть кресло. — Придавил, Арс, — тихо смеется Антон. Но Арсению похрен. Он чувствует себя расплавленной долькой шоколада и совершенно не хочет шевелиться. Хотя бы какое-то время. Антон ему это время дает, сидит тихо, по бедрам и животу его гладит, в шею целует и бесконечно сильно пахнет возбуждением. — А ты? — найдя в себе силы, хрипло спрашивает Арсений. — Успею, — отмахивается Антон. Арсению нравится этот небольшой прогноз на будущее, но он бы тоже хотел что-то сделать, тем более у Антона стоит, Арсений это четко чувствует, он буквально на этом сидит. — Может все-таки давай? — Не успеем, Арс, — с сожалением говорит Антон. — Еще душ бы принять до концерта, поесть и вообще подготовиться. — Арсений чувствует очередной поцелуй в шею и улыбается. Вставать все еще не охота. — Вставать будешь? — Нет. — Поверь, я бы тоже сидел так еще долго. — Тебе не тяжело? — Нет. — Тогда давай посидим так еще немного. — Пять минут? — Пять минут.

♦♦♦

Антон так и не разговаривает с Ирой. Заканчивается январь, проходит половина февраля, начинаются съемки нового сезона «Импровизации», а Антон все еще ничего не решает. Арсений думает, что он и так уже слишком долго ждет. Что дает Антону столько времени, сколько ему нужно. И что он тоже человек и ему обидно. Обидно знать и понимать, что после встреч с ним Антон едет домой, в квартиру, которую они делят с Ирой, и проводит вечера с ней, ну или просто сразу ложится спать, потому что съемки снова отбирают большую часть его времени, но ведь все равно с ней. Арсений официально еще не омега, но ему уже хочется с Антоном засыпать и просыпаться, после работы ехать вместе в общую квартиру и объедаться чем-нибудь из доставки перед телевизором. Арсений не говорит с Антоном об этом, потому что не хочет давить. Но кажется, что если Антону не говорить, то он и оставит все, как есть — Ира в качестве девушки, Арсений в качестве, похоже, любовника. И это ощущается отвратительно. Арсений не на помойке себя нашел и не намерен такое терпеть. После февральских съемок они разъезжаются. Антон остается в Москве, а Арсений укатывает в Питер; не столько по делам, сколько просто ради возможности уехать и не встречаться с Антоном в номере какого-нибудь отеля. Снова. Уезжает обиженный, но не сказавший об этом Антону. Специально. Драматично и по-сучьи, но ему наплевать, потому что он действительно обижен и заебался, он хочет нормальных отношений, а не вот этих скрытых кувырканий по отелям. Кувырканий у них, кстати, и нет. С той туровой дрочки они повторили опыт еще ровно два раза, причем один из разов у Арсения снова не было возможности делать что-то самому, но зато второй раз получился сногсшибательным до дрожи. Они не поговорили толком, потому что Арсений уехал внезапно, успели только смазано попрощаться и хотя Антон поцеловал его, Арсений все равно чувствует себя побитым и всю дорогу винит их обоих в том, что никто так и не решился на серьезный разговор. Оба подумали, что вот он вернется и точно поговорят, как всегда откладывая самое трудное напоследок. Когда объявили всеобщий карантин, никто опять же не подумал, что это всерьез и надолго. Но когда дни стали вытягиваться в недели и превращаться в месяцы, стало как-то не до шуток. Буквально. Все съемки остановили, концерты тоже, выход из дома строго по QR-кодам, за отсутствие маски — штраф. Арсений застрял в Питере и понятия не имел, когда сможет вернуться в Москву. Вернуться к Антону. Необходимость поговорить никогда еще не зудела под кожей так сильно. Они созваниваются, естественно, по видео даже, оба всегда улыбаются и трескаются от любви, потому что соскучились жутко и все обиды сразу уже не кажутся такими сильными. Ровно до той минуты, когда Арсений все-таки думает — Антон на карантине с Ирой, очень долго, очень давно, они вместе в одной квартире. Он соврет, если скажет, что не хочет быть на ее месте. Конечно, хочет. От понимания, сколько времени он и Антон могли провести только вдвоем, без съемок и парней, вместе, Арсений готов скулить. — Ты грустный, — в один из вечеров, когда они снова созваниваются, неожиданно говорит Шаст. — Ниче не грустный. — Грустный, — повторяет Антон и сам при этом грустнеет тоже, смотрит побитым щенком. — Я знаю почему, Арс. «Тогда почему ты с этим ничего не делаешь?» — Мы разъедемся, как только карантин закончится. Арсений тупо моргает и даже думает, что ему послышалось. — Мы… поговорили, — Антон вздыхает, тяжело вздыхает и пятерней зачесывает назад отросшую челку. — Не сказать, чтобы было легко. Она… еще надеялась. Короче, мы не разговариваем щас, я ее не трогаю, понимаю, что ей надо время, чтоб успокоиться. Арсений и сам тяжело вздыхает. Он состояние Антона понимает, но не в полную силу, потому что ему хотя бы можно было сразу с Аленой разъехаться, а Антон торчит с Ирой в одной квартире и этот груз вины, который он чувствует. Кажется, что вроде вины-то никакой быть и не должно, но она есть, по лицу Антона все хорошо видно, а Арсению стыдно еще и за то, что они так долго жались по углам, как любовники и Антон врал Ире, хотя уже давно мог бы все это прекратить. Лучше прекратить, чем вести себя так по-скотски. — Арс, я себя такой тварью чувствую. Арсению физически больно от его тона и невозможности его сейчас обнять. Потому что Антон, тот Антон Шастун, которого он знает и которого любит, который светит всегда ярче любого солнца, сейчас выглядит страшно потухшим. — Как этот наш разговор с ней вспоминаю, так и стыдно, и тяжело, и пришибить себя хочется. Она знаешь че сказала? Что она все с самого начала знала. Но надеялась, что я может одумаюсь. Что буду с ней. Потому что она-то мне ниче плохого не сделала. Арсений пытается сглотнуть, но мешает вставший поперек горла ком. Он смотрит на лицо Антона, которое тот прикрывает ладонью, слышит, как тот сквозь нее шмыгает носом и сам готов расплакаться от всей этой херни. — Сказала… — после небольшой паузы и тяжелого рваного вздоха, снова заговаривает Антон. — Что она бы еще смирилась, если бы я сразу ей сказал. Как есть сказал, а не врал столько времени. И она же права, Арс. Я урод. Мудак последний. Ублюдок конченый. Трус. — Перестань, Шаст. — Я не верю, что ты не думаешь так же. Я… даже порадоваться за нас с тобой не могу. От самого себя мерзко. Арсений со вздохом поджимает губы. Ему, понятное дело, Антона жалко и утешить хочется, сказать, что все не так плохо, как ему кажется и что все наладится рано или поздно. Но при этом он и правда думает, что поступил Шаст так себе. По отношению к Ире просто ужасно. Он ни во что не ставит ее чувства и поэтому все вышло так, как вышло. И, наверное, даже так ему и надо, что теперь он вынужден жить с Ирой до конца карантина, но все это не значит, что Арсению не хочется его пожалеть. Очень хочется. — Все наладится, Антон. Я знаю, что щас тебе тяжело, но с этим ниче уже не сделаешь. Ты сам выбрал так долго тянуть с решением. — Да знаю, — раздраженно пыхтит Антон. Он с психа толкает стол и телефон с грохотом падает, так что несколько секунд Арсений видит только белый потолок и слышит возню Антона. Затем несколько секунд созерцания комнаты, вернее, ванной комнаты, закрытая дверь и снова лицо Антона, с недовольно поджатыми губами и нахмуренными бровями. — А ты рад хотя бы? — Что у нас есть реальный шанс быть вместе? Шаст кивает. Арсений глубоко вдыхает и запрокидывает голову. Где-то глубоко внутри он очень рад. Рад, что теперь не придется скрываться и прятаться по отелям, что можно открыто заявлять о своих отношениях хотя бы в близком кругу, что наконец-то его Антон будет с ним, всегда с ним. Но все это сейчас малость омрачается тем фактом, что ради их счастья приходится страдать другому человеку. — Не могу сейчас сказать. Арсению больно видеть, как Антон грустно поджимает губы. Но какой был бы толк ему врать? — Не обижайся, — просит тихо, мечтая оказаться в Москве прямо сейчас и зацеловать эту грустную мордашку. — Не обижаюсь, — вполне убедительно говорит Антон. — Я соскучился, — надеясь немного разбавить обстановку, неловко произносит Арсений. Антон смотрит нежно, но не улыбается. — Я тоже, Арс. Очень. — Я найду способ приехать, — вдруг говорит Арсений. Шаст хмурится. — Как? — Не знаю. Найду. Неизвестно, на сколько это все затянется. — Было бы хорошо. И где предлагаешь встретиться? — Да хоть у Сереги. Решим, Шаст. — Как твои дела? — Антон делает акцент на слове «твои» и ерзает так, что становится слышен скрип стульчака, так что Арсений наконец понимает на чем он сидит. — Неплохо. Течек так и нет, но врач говорит, что это нормально, что цикл просто пока не сформировался и в моем возрасте это объяснимо. — Но чувствуешь себя нормально? — Да. — Арсений все-таки улыбается и даже видит, как уголки Шастовых губ тоже приподнимаются в неловкой улыбке. — И буду чувствовать еще лучше, когда это все закончится. Антон смотрит на него, улыбается чуть заметней и даже глаза опускает. Они не говорят о предстоящем открыто, но оба понимают, что настоящий переход Арсения всего лишь вопрос времени. Иногда Арсений думает, как резко они во все это упали. Еще недавно оба были по разные стороны, просто коллеги, просто друзья. У Антона была Ира, у Арсения беды со вторым полом (и все-таки башкой) и все это мешало им увидеть и понять очевидное — они давно уже друг в друга прочно и навсегда. Эта правда стала такой очевидной, стоило разобраться со своими проблемами. Будто прозрели. И Арсений чувствует, что ему стало легче дышать.

♦♦♦

По придуманному ими вдвоем плану Арсений таки приезжает в Москву. Они договариваются снова встретиться в отеле и на этот раз Арсений даже не имеет ничего против, потому что случилось кое-что. И это кое-что здорово мешало бы, если бы перед поездкой он не выпил сильные подавители запаха и блокаторы, которые гарантировали шесть часов спокойствия от внезапно наступившей течки. Когда Арсений с утра пораньше понял, что она началась, то только еще сильней убедился — они с Антоном связаны. Как именно — непонятно, но узнавать и не хочется, главное, что оно есть и связь эта действует даже сквозь расстояния и города. Надеясь на таблетки, Арсений чувствует себя спокойно и ни о чем не переживает, но уже подъезжая на такси к отелю начинает чувствовать странное. Становится жарче, душнее, дыхание учащается, как и пульс, он все время ерзает и принюхивается сам к себе, косясь в сторону водителя-альфы, который, кажется, за ним наблюдает. Ну неужели приближение к Антону так на него влияет и перебивает даже действие хороших препаратов? До номера, который им забронировал Антон, Арсений буквально летит, но отнюдь не на крыльях любви; скорее, на тяге горящей и текущей жопы. Когда он входит в номер, Антон оказывается у двери; его взгляд вопросительный, ошарашенный и возбужденный, он рад, но насторожен и сам источает запах непонимания и желания одновременно. — Арс, началось, что ли? Взмыленный и раскрасневшийся, Арсений все равно находит силы улыбнуться и, шагнув к Антону, порывисто его обнимает. Родной привычный запах мгновенно наполняет легкие, пропитывает одежду и волосы, успокаивает и даже немного отрезвляет. Шаст обнимает его, тычется носом в ухо, вдыхает глубоко. — Пиздец. — Пиздец, — соглашается Арсений, прижимаясь к шее Антона носом. — Когда началось? — Утром. Я выпил блокаторы и пока вроде не так сильно кроет. — Значит успеем поговорить? — Антон чмокает его в висок и сильнее сжимает в руках. — Как же я соскучился. Господи, да я никогда так сильно по тебе не скучал. Арсений широко улыбается и сильней жмется к Антону. Кажется, они никогда вот так не обнимались — крепко, счастливо и нежно. Они стоят так долго. Молчат, иногда целуют друг друга в шею, щеки или подбородок, по-кошачьи трутся носами и улыбаются. И все хорошо. Настолько, что Арсений прямо хочет сказать. И говорит. — Антон, я хочу провести с тобой течку. Брови Антона мультяшно ползут вверх по лбу, а глаза округляются, но он быстро напускает серьезность и смотрит на Арсения внимательно, теперь чуть сведя брови. Но то, что он в итоге выдает, заставляет Арсения громко расхохотаться, испортив этим всю атмосферу. — Я… это большая честь. Арсений смеется и смеется, и слышит, как Антон смеется тоже, тычется лбом ему в плечо и бормочет виноватое «прости», повторяя его миллион раз, пока оно просто не перестает иметь смысл. — Какой ты дурак, а, — через смех выдавливает Арсений. — Да, — со смешком соглашается Антон. — Я люблю тебя. — Арсений произносит это совершенно внезапно даже для самого себя и смотрит Антону в глаза, так что прекрасно видит, как те снова становятся больше, зрачки шире, а еще во взгляде появляется такая эмоция, которую так сходу не опишешь, но от нее у Арсения банально в животе начинают порхать бабочки. А лицо Антона просто трещит по швам. Он улыбается все шире и смотрит с такой нежностью, с таким обожанием, с такой любовью. — Не смотри так, — смущенно улыбнувшись, Арсений даже голову опускает, делая вид, будто убирает с футболки Антона невидимую пылинку. — Даже не буду спрашивать как. Арс. Не будет же банально, если я скажу то же самое? — Будет. Но ты же все равно скажешь? — Скажу. — Антон пальцами приподнимает его лицо за подбородок и уже открывает рот, видимо, и правда собираясь сказать, но Арсений затыкает его, буквально, накрыв его губы ладонью. — Нет, не говори пока. Антон глядит на него, спрашивая одними глазами, потому что рот его все еще закрыт, но ладонь Арсения он не убирает, целует только. И кивнув, моргает, как бы соглашаясь. — Поесть хочешь? — спрашивает, когда Арсений убирает руку. — Я назаказывал… пиздец сколько. Арсений думает сейчас совершенно не о еде, но кивает, потому что понимает, что потом им будет вообще не до еды.

♦

Арсений подготовился из дома. Помылся, побрился (во всех местах), даже растянулся, чтобы не тратить на это слишком много времени, а еще надел под свободные штаны и футболку шелковое нижнее белье, которое липло к телу и уже раздражало, но зато могло понравиться Антону, а Арсению очень уж хотелось его порадовать. Он остается в носках и футболке, сидит на кровати, подогнув под себя ноги, и видит, как голодно Антон на него смотрит, а иногда даже совсем открыто залипает, сидя с отключенным лицом и выпадая из диалога. И дело тут не только в виднеющихся из-под полов футболки коротеньких кружевных шортах, но и в стремительно густеющем запахе Арсения, который крепнет с каждой минутой, вынуждая Антона дышать отрывисто и буквально проглатывать вдохи. В какой-то момент Арсений даже видит, как Шаст, закрыв глаза и откинув голову, дышит ртом, тяжело, по-собачьи, и желание немедленно оказаться возле него резко прыгает вверх. На этот раз Арсений решает не ждать. Плавно встав на кровати на колени, он делает к Антону два шага и, глядя на него сверху вниз, кладет ладони ему на плечи. — Тебя кроет уже? — Шаст говорит так низко, что у Арсения даже внутри все вздрагивает и разливается по телу толпами мурашек. — А тебя? — Да, но я держусь. Был бы гон, уже б терпеть не смог. Антон кладет руки ему пониже ягодиц и сжимает пальцы, мнет кожу и гладит, щипает даже немного, что-то там себе думает, пока Арсений млеет и мысленно кричит «Наконец-то!» — наконец-то это происходит и наконец-то ладони Антона ощущаются там, где так давно хотелось их ощутить. На пальцах нет ни единого кольца и кожа чуть влажная, липкая, но не противная; Арсений прикрывает глаза и вздыхает, когда Антон мягко пробирается кончиками пальцев под края шорт и подушечками мягко гладит края ягодиц, медленно заворачивая к внутренней стороне бедер. — Сними футболку, — хрипит, коротко сжимая его бедра, и снизу вверх смотрит, нежно, но вместе с тем уверенно и даже властно, так, что на секунду в голове Арсения мелькает мысль — когда тот худенький лопоухий мальчишка успел стать таким? Облизнув губы, Арсений берется за края футболки и снимает ее через голову; морщится из-за намагниченных волос, опускает глаза на Антона и улыбается, глядя, как тот сидит с открытым ртом и тупо завороженно моргает, разглядывая надетый на Арсения короткий, шелковый, небесно-голубой топ на тонких лямках. — Ты решил убить меня, — даже не спрашивая, сразу утверждает Шаст и тянется к краям топа, оглаживает большими ладонями бока и живот, берет за талию и просто держит так, любовно рассматривая, пока Арсений почему-то краснеет. — Тебе нравится? — Он спрашивает, потому что сам в себе не уверен, потому что он никогда в жизни не надевал ничего подобного и знать не знает достаточно ли хорошо он в этом выглядит, потому что оценить самого себя трудно. Вдруг он смотрится нелепо, вдруг его еще не до конца сформировавшаяся фигура не подходит для такого, вдруг он как дурак сейчас? — Блять, не представляешь как, Арс. — Антон машет головой и наклоняется, чтобы поцеловать Арсения в живот в том месте, где заканчивается топ. — Ты говоришь это не потому, что не хочешь меня обидеть? — осторожно уточняет Арсений. — Господи, нет, конечно. — Кажется, Антона этот вопрос всерьез возмущает; он хмурит брови, осматривает Арсения внимательным, но все еще голодным и даже хищным взглядом и тянет его ближе к себе, за пояс обнимает. — Что там опять за тараканы в твоей прекрасной голове? — Их там слишком много, со всеми не справишься. — Арсений зарывается носом в волосы Антона, вдыхает и в удовольствии прикрывает глаза — густой зеленый лес и солнце, свежая трава и еловые ветки. Антон пахнет просто невероятно. И помимо явного природного запаха, Арсений чувствует еще и запахи возбуждения, похоти, любви и нежности и все это под соусом жуткого желания Арсению помочь. — Но конкретно сейчас из-за чего ты? Арсений молчит и молчит долго. Ему неловко рассказывать о причинах своих загонов, даже немного стыдно, как впрочем и за всего себя, потому что он все еще кажется себе каким-то не таким, не достаточно омегой, что ли. — Наверное, из-за тела. Я все еще… в нем не уверен, — бубнит Антону в волосы, рассеянно гладя его по плечам. — И кажется, что в этом всем я выгляжу нелепо. Вообще, когда он мерил белье дома, долго крутился в нем перед зеркалом и рассматривал себя со всех возможных ракурсов, он так сильно в этом не утопал. То есть, ему казалось, что он выглядит если не хорошо, то хотя бы неплохо, сносно и в принципе презентабельно. Но стоило оказаться перед Антоном и вагон загонов дал о себе знать с какой-то просто неожиданной силой. — Ты красивый, Арс, — заговаривает Антон. — И я это говорю, потому что так и есть, это факт, неоспоримый, кстати. Не важно, альфа ты или омега, у тебя красивое тело в любом его проявлении, потому что ты умеешь следить за собой. И тебе очень идет это чертово белье, которое, поверь, я мечтаю содрать с тебя. Или оставить только в топе. Или только приспустить шорты и как следует вылизать тебя. Или… — Блин, замолчи, — неожиданно сильно краснея, смеется Арсений и для надежности еще закрывает Антону рот обеими ладошками. Тот сводит глаза, потом смотрит на него и вопросительно выгибает левую бровь. — Че это тебя понесло на грязные разговорчики? — Разгорячился, — хмыкает Шаст. — Позволишь это все осуществить? — Да, — даже не собираясь как-то увиливать от прямого ответа, выдыхает Арсений. — Ты опять малиной пахнешь. — Логично, учитывая, как давно я теку. — Арсений первым отодвигается и целует Антона, валит его на спину и седлает бедра. Целоваться с Антоном всегда сочно, мокро, звонко. У Антона много слюней, много пота и, наверняка, много спермы, думает Арсений, покрывая колючий шастуновский подбородок мелкими поцелуями. Течка накрывает его уже с полной силой, его бросает в жар, становится душно, кожа зудит, а задница течет так сильно, что шелковые шорты пропитывает насквозь. Арсений не сдерживается и бесстыдно об Антона трется, слышит его низкий стон и стонет сам, утыкаясь носом в чужую шею, где пахнет особенно сильно. Но Арсений знает, где пахнет еще сильней. Недолго раздумывая, он ползет по Антону вниз, не забывая целовать его и трогать, задирает футболку, чмокает мягкий живот, ведет кончиком носа вдоль дорожки светлых волос и, зацепив резинку просторных домашних штанов Антона, тянет их вниз вместе с трусами, спуская пока что под яйца. Член Антона сразу жмется к животу, Арсений облизывается, глядя на истекающую смазкой крупную головку, собирает во рту побольше слюны и тугой нитью спускает ее на дернувшийся член. Обхватывает его пальцами, с удовольствием отмечая, как удобно и хорошо он ложится в ладонь. Склонившись, слизывает с головки крупную каплю смазки, довольно облизывается и с готовностью лижет снова, и снова, по всей длине, слушая тяжелое дыхание сверху, которое говорит лучше любых слов, как и запах Антона — насыщенный, густой, еловый, сильный и кружащий голову. Гладя Антона по бедрам одной рукой, второй Арсений помогает себе и направляет член в рот, обхватывает губами головку и слышит низкий хриплый стон. Антон невольно чуть подкидывает таз, но Арсений нажимает ему на бедро, фиксируя на месте, потому что он не то чтобы достаточно хорош в этом деле и подавиться в первый ответственный раз как-то бы не хотелось. Он действует аккуратно, неторопясь, берет за щеку, сосет медленно и вдумчиво, стараясь добавлять как можно больше слюны, и не берет больше, чем на половину, но и от этого чувствует небольшое желание тут же выплюнуть и прокашляться. Но Антону, кажется, нравится и так; он стонет и даже рычит и его гортанные рыки лучше всяких похвал, поэтому Арсений делает так, как чувствует и никуда не торопится. Когда отодвигается, чтобы подышать, трется о член щекой и дрочит, глубоко втягивает воздух ртом, вдыхая приторный запах Антона, от которого даже ноги дрожат, потому что запах альфы в течку сильнее обычного бьет по мозгам. Посасывая головку, Арсений трет пальцами место, где член переходит в узел, и Антон так стонет, что даже пальцы на ногах поджимаются. Его вообще слушать приятно, как и знать, что несмотря на неопытность, ему нравится то, что Арсений делает. Он двигает головой, то заглатывая до середины, то снова полностью выпуская член изо рта, лижет головку, из которой сочится смазка, по всей длине лижет, мокро, смачно, скользя пальцами по собственным слюням, которые уже стекают к Шастовым яйцам. — Арс, Арс, — практически выстанывает Антон. — Слушай, давай… Давай может в шестьдесят девятую? Арсений со чпоком выпускает член изо рта и облизывается, ладошкой вытирает текущие по подбородку слюни; в такой позе он никогда, если честно, не трахался, как-то не доводилось, но в ней и правда есть плюсы, даже несколько — так они с Антоном оба смогут что-то делать. Он разворачивается, ставит ноги и руки по обеим сторонам от Антона и переступает коленями, подбираясь ближе к голове, к лицу Шаста, краснея от понимания, что тот собирается с ним делать. Этого у него, понятное дело, тоже никогда не было. Арсений чувствует, как Антон тянет с него шорты, как накрывает ягодицы влажными ладонями, чуть сминает их и разводит. Смотрит. Рассматривает. — На что ты там смотришь? — спрашивает, медленно Антону надрачивая. — Честно? — усмехается Шаст. — Как из тебя смазка вытекает. Ее много так. И прежде, чем Арсений успевает как-то возмутиться или сказать что-то, Антон давит ему на бедра, вынуждая опуститься ниже, и длинно ведет теплым мокрым языком прямо по расселине и по входу, слизывая смазку. Довольно промычав, Арсений промахивается и мажет членом по щеке, вздрагивает от нового приятного ощущения, которое повторяется, снова и снова, с влажными пошлыми хлюпами, которые эхом отдаются у Арсения в ушах. Невероятно, но факт — Арсению очень нравится, когда его там вылизывают, это необычно и очень-очень приятно, до скулежа, на который он переходит, когда Антон чмокает его несколько раз прямо в раскрытый и разработанный анус, а затем прижимается к нему губами и — Арсений едва не визжит — всасывает смазку в рот. Высасывает ее прямо из него, плотно прижавшись, причмокивает и облизывается, а потом присасывается снова. — Ш-а-аст, — не своим голосом стонет Арсений, просто утыкаясь лицом в его пах, пока Антон, коротко посмеявшись, продолжает свою пытку. Водит языком по входу, ввинчивается им внутрь, толкается так глубоко, как может, иногда прерываясь на то, чтобы покрыть поцелуями ягодицы, промежность и даже яйца, пока Арсений никак не может собраться и снова вернуться к минету. — Шаст, Шаст, Шаст… — Да, Арсень? От такого обращения внутри будто бы небольшой вулкан начинает извергаться; Арсений улыбается, целует Антона в бедро и трется об него носом. — Ничего. Хорошо просто. — Я рад. — Арсений чувствует, как Антон снова целует его в правую ягодицу, легонько ее прикусывает и, держа язык плашмя, опускает Арсения ниже, буквально усаживая себе на лицо. Тот догадывается, чего от него хотят, и плавно двигает тазом, проезжаясь по языку Антона, по его подбородку, по носу, по лицу, и стонет — от ощущений, от мокроты, от осознания, что он делает и с кем. — Ш-шаст, я ж так… кончу, — говорит между стонами и довольно скулит, когда Антон просовывает в него палец. Арсений слышит, как он с хлюпом слюней и смазки погружается внутрь, чувствует, как двигается, оглаживает стенки, давит на нижнюю, раскрывая, и толкается до самой костяшки. — Точно, кончу, прекращай. — Кончай, Арс. — Антон добавляет в него второй палец и начинает двигать ими гораздо оживленней, неприлично громко хлюпая скопившейся смазкой. — У тебя же течка, ты еще не раз кончишь. Арсений стонет на одной высокой ноте и выгибается, сильней подставляясь под пальцы, двигает тазом им навстречу, сжимая в кулаках покрывало. — Разбираешься? — Немного, — коротко отвечает Антон. Его действия становятся резче, быстрее и это не оставляет Арсению выбора. Он громко скулит, подмахивая бедрами, и упирается ладошками в Шастову грудь, заполошенно дышит, ерзает, дрожит, как в тумане думая, что таких ощущений ему никогда не приносит секс в позиции альфы. Не в том смысле, что раньше было хуже, нет, просто совсем по-другому. Чувственней, острее, ярче. И Арсений в этом только убеждается, когда его накрывает оргазм — оглушительный и мощный, до помутнения в глазах и хныкающего стона, до мелкой дрожи по всему телу. Он не знает сколько проходит времени, может пара минут, а может и часов, все размывается и притупляется, пока он плашмя лежит на Антоне, все еще бесстыдно задницей перед его лицом. Почувствовав аккуратный поцелуй в ягодицу, Арсений немного отмирает и ерзает, мычит что-то нечленораздельное, но шевелиться все еще лень. Антоновский крупный стояк все еще упирается куда-то в шею и это напоминает, что пора бы прийти в себя и доделать дело, раз уж так бессовестно воспользовался самим Антоном и забил на его удовольствие. — Арс, да потом… — пытается возразить Антон, когда он приподнимается и снова обхватывает член пальцами. Тот дергается в руке, горячий, крепкий, истекающий смазкой. Арсений касается губами головки, плотно ее обхватывает и посасывает, слышит низкий довольный стон, а буквально через пару секунд в рот течет теплая сперма, много спермы, как он и думал, Антон дергается и хрипит, сжимая пальцами его бедра, а Арсений старается не подавиться. Почувствовав, что Антон замирает, он аккуратно вытаскивает член, стараясь удержать все натекшее во рту, но все равно капает на шастуновские бедра, на пах, сглатывает и облизывается. — Как ты быстро. — Я готов был кончить вместе с тобой, потому что ты так стонал, пиздец, Арс. Арсений медленно сползает с Антона, переворачивается и ложится рядом. Безумное желание малость утихло, возбуждение притупилось, но не до конца. Он знал, что пройдет немного времени и ему захочется снова. Секс с альфой ощущается совсем иначе и ни одно представление, ни одна фантазия не могли даже близко сравниться с реальными ощущениями. Антон предлагает поесть, потому что перерывы между заходами очевидно будут короткими в силу Арсеньевской неопытности, поэтому они быстро споласкиваются и хватаются за еду. Арсений ест как не в себя, глотает, путем не жуя, и чувствует, что такого голода у него не было еще ни разу. — Привыкнешь, Арс, это нормально, — улыбается Антон. — Намальна, — с полным ртом бурчит Арсений, сидя прямо на столе в одном отельном халате. — Я же так разжирею. — Я читал, что омеги набирают вес в предтечные дни, потому что много едят, чтобы набраться сил перед предполагаемым зачатием, — с видом эксперта в области поведения омег говорит Антон. — Но потом они так же быстро худеют. Арсений тоже это все читал. И не то чтобы ему это нравится. Он не привык так относиться к еде, для него это скорее что-то, что просто надо делать, чем хочется, поэтому он мог частенько забывать поесть. Видимо, придется менять свои привычки. — Я знаю это. — Он облизывает пальцы от кетчупа, с которым ест картошку, и тянется за пластиковым лотком с салатом. — И мне это не нравится. — Ты такой очаровательный, когда вот так дуешься, — невпопад говорит Антон. Арсений замирает, не донеся вилку до рта, но довольно улыбается. И тут же смачно отрыгивает. Антон коротко смеется, а потом переходит на громкий фальцетный смех. — И даже когда рыгаешь, очаровательный тоже. Арсений шире улыбается, но все равно пихает стоящего возле стола Антона ногой в живот. Шаст вдруг перехватывает его за щиколотку, подходит ближе, вставая между разведенных ног, и сверху вниз смотрит. — Я тебя люблю, Арс, — уже в губы шепчет Антон, а потом сразу целует, наплевав даже на то, что Арсений еще не успел проглотить пережеванный салат. Арсений на это забивает тоже и целует Антона в ответ, наощупь ставит салат на стол и обнимает Шаста за шею, ближе к себе тянет, на себя наваливает. Антон вдыхает шумно, упирается руками в стол, лезет руками под края халата. Арсений вздрагивает, мурашками покрывается и расплывается довольной желейной лужей от рук, от губ, от признания и от счастья. — Запах твой, — оторвавшись от его губ, шепчет Антон. — Что с ним? — так же тихо спрашивает Арсений, обхватывая ладошками щеки Антона. Гладит колючую от щетины кожу большими пальцами и буквально утопает в зелени, в нежности и любви, с которой Антон на него смотрит. Всегда смотрел. — Башню сносит, — вздыхает Антон и снова целует. Арсений ведет ладошками выше, чешет Антона за ухом, зарывается пальцами в волосы. — Хочу тебя. Арсений тихо стонет, когда пальцы Антона настойчиво сжимаются на его талии. Несмотря на секс с альфой, узла в нем не было и поэтому либидо не уменьшается, наоборот растет даже, раздразненное. Он охает, когда Антон резко сдергивает его со стола и разворачивает к себе спиной. Шаст тычется носом ему за ухом, вдыхает шумно, ведет губами по шее, коротко лижет у линии роста волос. Его руки при этом шарят по бокам Арсения, сжимают, гладят, ползут к груди, пальцы сжимают левый сосок и тянут за него, срывая с губ тихий стон. Арсений упирается ладонями в стол, расставляет ноги пошире и прогибается в спине, вплотную прижимаясь задницей к паху Антона — у того уже немного стоит. — Я… — Арсений запинается. Сглатывает шумно. Жмурится. — Я бесплодный. Мужчины-гаммы не могут иметь детей. — Знаю, Арс. — Антон прижимается губами к его шее. — Тебя это расстраивает? Потому что его самого расстраивает сильно. Он хочет от Антона ребенка, хочет, чтобы у них была настоящая семья, хочет иметь свое маленькое чудо, хочет подарить его Антону. Но не может. Конечно, он знал это с самого начала, с тех самых пор, как стал шерстить информацию про гамм, но всегда воспринимал ее спокойно, потому что всегда думал, что серьезные отношения и семья не про него. Шаст целует его за ухом и обнимает за пояс. — Немного. — Арсений грустно вздыхает. Зато честно. — Ну, потому что все альфы в конечном счете об этом мечтают. Но если ты этого боишься, то я не из тех альф, которые бросают омегу только потому, что он не может иметь детей. В конце концов, всегда есть суррогатное материнство и детские дома. Это никак не мешает мне любить тебя, Арс. Арсений чувствует, что вот-вот заплачет. Шмыгает носом и радуется, что стоит к Антону спиной, но радуется недолго, потому что Шаст, видимо, услышав этот сопливый шмыг, разворачивает его к себе лицом и смотрит мягко и обеспокоенно. — Арс, ну ты чего? Все хорошо же, ну. — Антон кладет ладони ему на щеки и целует в нос, в губы, в лоб, даже в зажмуренные глаза, и Арсений смеется, тихо, немного истерично, но старается спихнуть это все на первую серьезную течку. — Я люблю тебя каким бы ты ни был, поверь. А если когда-нибудь мы захотим и решимся, то обязательно что-нибудь придумаем. Вместе. Арсений открывает глаза и встречается с Антоном взглядами; чувствует, как тот гладит его щеки; чувствует его запах, сейчас остро отдающий заботой и беспокойством. — Хорошо, — найдя в себе силы только на это слово, говорит Арсений. — Хорошо, — тихо повторяет Антон. Он ведет его за собой на кровать и сразу опрокидывает на спину. Арсений смотрит, как он нависает над ним, такой большой и широкий, взрослый, серьезный и внимательный, снова невольно думает, когда Антон успел так повзрослеть и измениться. Они долго целуются, сначала медленно и спокойно, но постепенно увеличивая напор, пока Арсений не чувствует, как жаркое возбуждение снова начинает его захлестывать. Он тихо стонет, когда Антон спускается губами на его шею и не только целует, но и мокро вылизывает кожу, длинно водя по ней широким языком, притираясь к нему через ткань трусов. Между бедер становится мокро, Арсений ерзает, стонет, цепляется за широкие плечи Антона, прикрывает глаза, когда тот спускает халат с его плеча и целует там, кусает и лижет. Он выцеловывает буквально каждый его миллиметр, будто хочет собрать все родинки, и делает это нетерпеливо, напористо, приятно. Раскинув края халата в стороны, Антон опускается ниже. Ведет теплыми, мокрыми губами по ключицам, короткими чмоками ползет дальше, обхватывает сосок и всасывает его в рот, заставляя Арсения выгнуться и застонать. Следом Шаст выцеловывает живот, ныряет языком в пупок, часто лижет низ живота с редкой дорожкой волос, потому что там, видимо, пахнет особенно сильно. Арсений мечется и тяжело дышит, мелко дрожа от возбуждения и нетерпения, пока Антон неторопясь вылизывает его член, яйца, слишком чувствительную кожу на сгибе бедра и сами бедра, смешивая касания языка с такими же мокрыми поцелуями и аккуратными укусами, которые он тут же зализывает. Арсений находится уже на той стадии, когда кончить хочется до сведения челюсти, когда уже почти физически больно от этого и терпеть не остается сил. Антон снова доводит его очень легко и быстро. — Как же ты тут пахнешь, — стонет Антон, прижимаясь носом к месту рядом с яйцами, и дышит там шумно, втягивая воздух ртом и грея кожу теплым дыханием. — Я бы тебя всего вылизал, с головы до ног просто, Арс, — словно в бреду шепчет Антон; голову поднимает и снова целует влажное от испарины и слюней бедро. — Я прям надышаться не могу, Арс. Ебнуться можно… Арсений стонет и подкидывает таз, сжимает в пальцах волосы Антона. — Антон, пожалуйста… — Арсений даже не знает, о чем просит, просто просит, потому что от переизбытка эмоций у него уже темнеет в глазах. — Пожалуйста… Он практически хнычет и эти мольбы неожиданно срабатывают. Антон резко оказывается над ним, по-хозяйски шире разводит его ноги, за колени придвигает ближе и входит, одним слитым движением оказываясь в нем на всю длину. Входит свободно после хорошей растяжки и легко от большого количества смазки, тычется лицом Арсению в шею и полустонет-полурычит, пока сам Арсений довольно скулит, поджимая пальцы на ногах. Антон не медлит и сразу начинает двигаться. Толкается в него размашисто и глубоко, смачно хлюпая смазкой, со шлепками яиц врезаясь в его задницу и тихо порыкивая в шею. Арсений держится за него, хватается то за плечи, то за спину, с нажимом ведет по ней ногтями, царапаясь, тянет за волосы на затылке и стонет все громче, чувствуя, как с каждым новым толчком Антон все настойчивей давит на припухшие края ануса набухающим узлом. — Арс, Арс, Арс. — Антон толкается на каждом произнесенном разе. — Можно… можно? Он спрашивает так, как будто знает, что его поймут и даже несмотря на то, что они обсуждали эту тему, и Арсений говорил, что ему это нужно, что согласен, что он хочет в конце концов, а в течку будет хотеть еще больше. И эта забота одновременно и умиляет, и злит. Арсений раздраженно рыкает, специально или нет, но царапает Антоново плечо и слышит, как тот шикает. — Давай, блять. Давай, Шаст. Антон смотрит расфокусированно и пьяно, видно, как его колбасит от этого желания, как шевелятся крылья его носа, вдыхая приторный запах течного омеги. Он выходит из Арсения так резко, что тот даже разочарованного стона не сдерживает. Правда, его очень быстро переворачивают на живот, за бедра дергают вверх и снова входят, и от того, как хорошо и охуенно это ощущается в таком положении, Арсений почти кричит. Шаст, кажется, и сам уже доходит до своей точки кипения, потому что двигается агрессивно быстро, сжимает пальцами кожу на боках и заднице Арсения, низко стонет, рычит, кусает за плечи и шею. В какой-то момент он делает особенно резкий толчок и замирает, а потом медленно начинает проталкивать в Арсения набухающий узел. Его ладонь мягко гладит Арсения по пояснице, он громко пыхтит и стонет, совершенно внезапно по-детски чмокает его в мокрый затылок. — Потерпи, мой хороший, — шепчет, проталкивая узел еще на чуть-чуть. Арсений невольно напрягается, прикусывает собственное предплечье и глаза закатывает, чувствует, как узел входит в него миллиметр за миллиметром. — Арсюш, родной мой, хороший, ты молодец… я сейчас, почти. — Голос Антона звучит напряженно, но, наверное, потому что он изнемогает и сам, но ему нужно держать себя в руках и действовать аккуратно. У него нет гона, в отличие от Арсения он может соображать и он соображает, двигаясь так аккуратно, что это даже немного начинает Арсения злить. Ему хочется больше, ему хочется глубже, быстрее, жестче. Он даже пытается сам двинуться назад, но его фиксируют на месте твердой рукой и давят на поясницу, заставляя сильнее прогнуться. Слышится по-настоящему животный рык, Арсений вздрагивает и обессиленно утыкается лицом в собственные руки, когда узел наконец-то оказывается в нем полностью, распирая сильно, круто и правильно. Антон трогает его везде, гладит, шепчет что-то успокаивающее, внезапно тихо матерится, медлит и давит узлом внутри так охуительно туго, что Арсений громко скулит, хнычет и дрожит, задыхается. На какое-то время Антон замирает, давая им обоим время привыкнуть, и в эти секунды Арсений, кажется, совсем не дышит. А вдыхает только, когда Антон делает первый крошечный толчок. Он вышибает из Арсения совершенно неприличный стон, который он глушит покрывалом, сжимая его в кулаках так же сильно, как Антон сжимает кожу на его боках. С узлом все ощущается намного ярче, несмотря даже на то, что Шаст делает минимальные движения тазом, так как узел крепко держит его внутри. Еще один слабый толчок, Арсений сдавленно мычит, губы кусает, но подается навстречу тазом, ведет бедрами из стороны в сторону, чем вызывает у Антона клокочущий рык. Кажется, Арсений плачет, потому что по щекам бежит что-то мокрое, кажется, его член течет так сильно, что капает на простынь под ним, где все и так уже мокро. Антон перехватывает его поперек живота, гладит в самом низу, надавливает, вынуждая пискнуть и дернуться, потому что оргазм резко подкатывает к самому краю, но отступает назад так же резко, как Шаст убирает от него руки. На разговоры не остается сил, поэтому Арсений и не пытается просить Антона словами, он просто надеется, что тот поймет его и так. Понимает. Шаст делает еще два коротких толчка и застывает — Арсений вместе с ним, как будто время остановили, не дышит даже, слыша над собой довольные низкие стоны кончающего альфы. Антон наваливается на него, вжимает в кровать, давит узлом прямо на простату, и Арсений кончает, долго, бурно и беззвучно. Чувствует, как Антон кончает тоже, намного больше, чем он сам, давит на него и все изливается прямо внутрь таким количеством спермы, что Арсений даже чувствует, как раздувает живот. Проходит не одна минута прежде, чем Антон отмирает первым, привстает, чмокает Арсения за ухом и помогает ему подняться. Арсений охает и скулит, потому что даже при самых малейших движениях узел внутри шевелится, почти болезненно давя на разбухшую простату, и вызывая у него новый оргазм. Он получается не таким оглушающим, но все равно высасывает из него последние капли сил. Антон укладывает их на бок так аккуратно, как может, но Арсений все равно хнычет от чувствительности собственного тела, особенно задницы и члена, который болезненно трется о ткань покрывала. Он пытается чуть сместиться, приподнять немного бедро, чтобы член не касался кровати, и они стонут оба, громко, в унисон, кончая так же, и Арсений хватается за живот, гладит его и чувствует, видит, как тот набухает от большого количества спермы. Интересно, это у всех альф ее так много или только у Антона такая особенность? — Арсень, ты как? — хрипит Антон сзади. У Арсения язык ватный и сил просто нет, так что он всего лишь невнятно мычит. — Потерпи, минут через тридцать спадать начнет. Тридцать?! Какое еще количество оргазмов способен выдержать его охуевший член? Никогда бы не подумал, что течка с альфой может быть такой интенсивной, выматывающей и классной. Несмотря на некоторый дискомфорт, Арсений все равно чувствует себя просто балдежно и уже сейчас предвкушает еще несколько дней такого бесоебства, улыбается и закрывает глаза, резко проваливаясь в сон.

♦♦♦

Даже после таких совершенно прекрасных каникул сказка в их с Антоном отношениях не наступает сразу. Во-первых, в связи с — наконец-то! — проведенной с альфой течкой, Арсению предстоит пройти кучу обследований и сдать миллион анализов, встать на учет к омегологу и пропить курс таблеток, постоянно быть на связи с лечащим врачом и тщательно следить за своим здоровьем. Не сказать, чтобы он теперь чувствует себя другим человеком. Что-то изменилось, конечно, но это никак не отразилось на его жизни в обществе, на общении с коллегами и работе. Они все так же ходят с парнями по съемкам шоу, ведут мероприятия и снимают Импровизацию, Команды, и в планах у них еще куча проектов, а у самого Арсения к тому же еще и съемки в кино. И со всем этим нужно не забывать о здоровье и успевать в отношения, которые они с Антоном выстраивают кирпичик за кирпичиком, медленно и аккуратно, но выстраивают. Первыми обо всем узнают Дима с Серегой, конечно же. Серега встречает его в своей квартире, сонным и лохматым, со словами «Ебать, как от тебя Шастом прет». Сам Арсений свой запах не чувствует, не может сказать, как он пахнет теперь, но Серега говорит, что омегой, Антоном и лесным озером. Их смешавшиеся запахи дают такой эффект. Все знакомые замечают, но не все говорят, некоторым не хватает ума промолчать, не без этого, но Арсений давно умеет сдерживать эмоции и отвечать так, чтобы вопросов у людей больше не осталось. Главное ведь, что ему самому, впервые за много лет, действительно хорошо. Он чувствует себя хорошо, его здоровье и организм приходят в норму, отношения с родителями и Антоном тоже и кажется, что ему сейчас все в мире по плечу. Этот год, несмотря даже на карантин и отмену концертов со съемками, несомненно становится одним из лучших, но и тяжелых в его жизни; в нем есть как хорошее, так и плохое, но оно все так удачно переплетается, а еще рядом всегда Антон, у которого всегда есть хорошие слова в кармашке, чтобы оставить Арсения на плаву. Всегда есть.

♦♦♦

— … Уже завтра Новый год, а на Новый год мечты должны сбываться. Сегодня у меня в гостях Арсений Попов. Столько съемочных дней, столько концертов и кастингов за спиной, а Арсений дрожит, как осиновый лист на съемках шоу своего мужчины. Естественно, на камере ничего не будет видно, иначе Арсений не самый лучший актер на свете, но внутренне он так паникует, что то и дело приходится делать глубокий вдох, успокаивая себя незаметно для окружающих. Все-таки это очень волнительно и слишком важно хотя бы, потому что этого от них ждали поклонники и они уже сейчас понимают, какой разрыв жопы готовят. Но от этого и веселей. Антон носится с ним в перерывах, обнимает, целует, поддерживает. В его руках Арсений чувствует себя спокойней, но все равно нервничает и в качестве успокоения дышит запахом Антоновского леса, вдыхая его так часто, что даже голова кружиться начинает. — Стоит камерам выключиться и ты прямо сразу выдыхаешь будто. — Антон целует его в висок. — Да так и есть, потому что. Вроде и понимаю, что все нормально, но не могу не переживать. Кажется, что все уже обо всем в курсе. — Так они ж и так в курсе, — усмехается Антон. Говоря «они», он имеет в виду их фанатов, фандом, который понял все еще, кажется, раньше, чем они сами. И делают это они тоже для них. — Ты не думай об этом, как о работе или что все на нас смотрят. Обычная съемка. Как «Импровизация». Только Поза с Сережей нет. Арсений старается так думать. Он глубоко вдыхает, уткнувшись лицом Антону в шею, в то место, где заканчивается воротник белой рубашки, и трется носом о кожу. Шаст гладит его по спине, мелко целует лицо, а потом коротко лижет нос. — Ну э-э-эй. — Арсений вытирает нос об ткань Антоновского пиджака, слыша, как тот смеется. — Все хорошо, Арс? Арсений поднимает голову и смотрит Антону в глаза. Тот спрашивает так достаточно часто, особенно в моменты, как вот сейчас, когда у них происходит какой-нибудь душевный разговор, какая-то нервотрепка и ему важно знать, что у Арсения все нормально. С изменившимся телом и зафиксированными течками душевное состояние Арсения стало тоже малость меняться. — Хорошо. — Хорошо. Антон улыбается.

♦♦♦

7 октября 2022 года.

Начало течки в тур — такое себе мероприятие. Благо, в этот раз между городами будет небольшой промежуток, в который можно будет вернуться домой и спокойно провести эти дни дома, в любимой кровати, у любимого человека под боком. Или под любимым человеком, в зависимости от того будет ли Антон загружен новыми проектами или будет свободен, как птица в полете. Арсений очень надеется на второе, потому что их последние совместные течка и гон были аж полгода назад и еще одной одинокой унылой течки он просто не хочет выдерживать хотя бы по причине, что рука жутко устает и начинает противно хрустеть от частого использования вибратора. Предвкушая скорые ванильные выходные, Арсений улыбается и раскладывает на задних сиденьях автобуса взятые с собой одеяла и подушки, которыми они с Антоном накрываются оба, так что ткань хранит родной запах и успокаивает его в тяжелые времена. — Вот это ты охуевший, — всплеснув руками, восклицает Серега. — Дрыхнуть собрался всю дорогу? А с кем я буду снимать забавные кружочки и сторис? — Я не спать. — Арсений расправляет пододеяльник и стряхивает с него невидимый мусор. — Просто у меня эти дни. Такую дебильную формулировку пришлось ввести в их общение с тех самых пор, как гоны Арсения сменились на течки и разговаривать о них с Серегой стало как-то более неловко, потому что теперь это совсем другие ощущения и другие проблемы. Не то чтобы Серега слишком сильно с этого, как любит выражаться молодежь, кринжует, но просто как-то не привык еще, а сам Арсений стесняется обсуждать такие вещи. — А, — понятливо хмыкает Матвиенко. — Гнездышко обустраиваешь. Самое подходящее определение тому, чем Арсений занимается каждый раз в предтечные дни. Его обычно всегда тянет соорудить какое-нибудь уютное место, где ему будет хорошо и комфортно, и где будет пахнуть им и Антоном, где будет пахнуть домом и безопасностью, потому что в такие дни Арсений особенно тревожен. И тревожность только усиливается, когда Антона нет рядом; в эти моменты Арсений тащит к ним в кровать не только всевозможные подушки и пледы, но и толстовки Шаста, даже штаны и футболки с носками, а иногда не брезгует и трусами, раскидывая это все в беспорядке по всей кровати, пока их траходром не превращается в уютное мягкое гнездо. Антон обычно подолгу потом ищет свои вещи, вытаскивает что-то прямо из-под Арсения, иногда уже вымазанное в натекшей смазке, ворчит недовольно, но молча закидывает в стиралку и, поцеловав Арсения, уезжает на очередные сраные съемки, оставляя своего омегу одного разбираться с последствиями выбора пола. Разувшись и даже сняв носки, Арсений уютно устраивается у окна и достает из рюкзака контейнер с приготовленным дома салатом. До этого уже были сырники, две слойки и шаурма, а чуть позже его ждут бутерброды с помидорами и кусочек торта, заботливо упакованный Оксаной. Еще одним симптомом подступающей течки оказывается сильнющий голод. Он одолевает за два-три дня до и длится день-два во время течки, потому что организм омеги просит много сил и энергии для зачатия, и Арсений ест, как обезумевший, ворует еду из тарелок Шаста, Димы и Сереги, в ресторанах заказывает как будто на двоих и ест в любое свободное время, в перерывах между основной едой перебиваясь чипсами и орешками. Антон нежно зовет его хомячком, дома всегда убирает за ним фантики от конфет и крошки, бегает, если надо, в магазин и никогда не жалуется. Вообще никогда. Хотя порой Арсений бывает действительно несносным. А это я еще не беременный, шутит Арсений, потому что ему самому на эту тему точно иногда шуткануть можно. Антон с ними не едет, он будет позже, поэтому Арсений кутается в его толстовку, пропахшую сигаретным дымом и еловым лесом, жует бутерброд и набирает Антона по видео. Тот отвечает практически сразу, сидит в своей машине, небритый, не выспавшийся, в кепке и куртке, но смотрит все равно мягко и улыбается не только губами, но и глазами. — Привет, роднуль. Как дела? Как бутер? Вкусный? Арсений тихо смеется. — Вкусный. — В рифму даже не пошутишь? — Оставлю шутки до концерта. — Я приеду скоро. Будем вместе твои бутерброды лопать. Я седня еще ниче не ел. Арсений сразу чувствует желание немедленно Антона накормить. Хоть с рук. — Ты бедный. Давай быстрей тогда, а то, боюсь, тебе ниче не останется. — Ты можешь, — смеется Антон. Он смотрит в камеру, смотрит на Арсения и так улыбается, что хочется зацеловать его через экран. — Могу. Ладно, не буду мешать. Езжай аккуратно. — Дед, — фырчаще смеется Шаст. — Иди на хуй. — И я тебя люблю. До встречи. Арсений улыбается так широко, что лицо уже болит, и совершенно не обращает внимания на дружное сопливо-тягучее «ооой» с передних мест автобуса.