The Dust

Она шла темными и сырыми коридорами. Тусклый свет очередного дождливого дня, очерчивавший на стенах размытые серые прямоугольники, терялся в высоких потолках. Сумерки делали все вокруг черно-белым, похожим на нечеткий снимок, сделанный рукой плохого фотографа. Собиралась гроза, но поспешно закрытые окна вернули воздуху неподвижность и затхлость. Картины, гобелены и старинные кованые канделябры, которые обычно зажигают только к приходу гостей, никогда не сделают этот дом уютнее. Ее туфли утопали в ковровых дорожках, и пространство с жадностью впитывало шуршание ее юбок так же, как эти юбки впитывали его влагу и серость. Она и сама становилась серой, стены вбирают ее цвет. А еще Он. Несколько поворотов, торопливые шаги остановились возле закрытой двери, и она постучала. Не робко и стыдливо, как обычно, а твердо и решительно. Ее сердце отчаянно колотилось. Прозвучало сухое «войдите», и она вошла. Два звонких шага по паркету, стук каблуков снова поглотил ковер, за окном громыхнуло. Он сидел за столом и что-то писал. Он был занят, как и всегда. Света мало, но ему хватало. Вокруг горами лежали какие-то бумаги, каждый раз будто на том же месте: сколько дней они собирали пыль, поддерживая вечную и обманчивую иллюзию занятости их хозяина? Она не знала. На стене беззвучно раскачивали маятник старые часы. Оторвав на секунду взгляд, он бросил краткое: - Элизабет. - Нам нужно поговорить. Перьевая ручка поскрипывала, скользя по бумаге. - Сиэль… - Извини, ты не могла бы зайти чуть позже? Я очень занят, - не прекращая скрипеть пером, ответил он вежливым тоном. Вежливым и холодным, абсолютно бесцветным. Скрывал раздражение. - Я сказала, нам нужно поговорить! – ее голос сорвался в истеричном выкрике, после чего в комнате повисла тишина. - Лиззи… - Не называй меня так, - процедила она сквозь сжатые зубы. – Я никогда не была для тебя Лиззи. Даже «Элизабет» ты говоришь с отвращением, признайся. Он не ответил. - Мне надоело, Сиэль. Я для тебя ничто! Ненужная вещица, взятая в подарок, чтобы не обидеть родственников отказом. Мы видимся каждый день, живем в одном доме, обедаем и ужинаем вместе, но ты даже не смотришь на меня, когда проходишь мимо. Вытянувшись, подобно струне, она еле сдерживала эмоции в звенящих от напряжения словах. - Почему… почему ты так равнодушен ко мне? Ты превращаешься в каменную статую, стоит мне только дотронуться до тебя. Ты помнишь, когда мы последний раз были вместе? Когда ты последний раз целовал меня? Сиэль молчал. - Я… я ведь не прошу слишком многого, - ее голос задрожал, - просто… я просто… неужели ты ничего ко мне не чувствуешь? Она пристально всматривалась в глаза своего мужа, пытаясь разглядеть в них хоть что-нибудь, хотя бы тень, способную пошатнуть ее уверенность. Но они были все так же холодны и безучастны. Сиэль просто наблюдал, как она ходит кругами, и молчал, подперев подбородок сцепленными замком пальцами. Она даже не смогла бы сказать, есть ли в его взгляде хоть капля интереса. Кто она для него сейчас? Сварливая жена? Назойливое насекомое, раздражающее жужжанием и не дающее спокойно работать? Или предмет комнатной обстановки, просто часть интерьера его затхлого большого дома, соизволившая вдруг заговорить? Или пустое место? Никто и ничто. Лиззи стало тяжело дышать. На глаза наворачивались яростные слезы, которые она сдерживала почти всю свою жизнь с графом Фантомхайвом, столько лет. Кажется, целую вечность. На ватных ногах подойдя к подоконнику, она дернула щеколду и распахнула окно. В комнату тут же ворвался грозовой воздух – свежий и холодный, не в пример спертому воздуху Его кабинета. Опершись всем весом о зеркальный мрамор, она глубоко дышала, пытаясь не пускать наружу слезы, в попытке унять стук крови в висках и избавиться от тисков, сжимающих горло. - Лиззи, прошу, закрой окно. Ты простудишься, - в его голосе сквозили нотки раздражения. Ветер шелестел бумагами, стопками писем и договоров, вырезками из газет. Лиззи вслушивалась в эти звуки, и они казались ей нестройным злым ропотом голосов, вторящих настроению их хозяина. На подоконник начинали падать тяжелые дождевые капли. - Ты никогда не любил меня, - прошептала она. – Почему ты всегда такой холодный? - Лиззи, прошу… - Не начинай сначала? Тебе всегда было на меня плевать! Мне же нужно совсем немного. Неужели так сложно подарить жене хотя бы каплю любви, хотя бы маленькую частичку своей черствой ледяной души? Губы графа сжались в линию. - Проходя мимо, ты даже не смотришь на меня, а садясь за один стол - делаешь одолжение. Или просто не замечаешь, как обычно? Все мои мечты рассыпались прахом. Не так я себе представляла наше будущее. Все эти приемы, которые ты посещаешь, словно по графику, и «развлекательные» поездки в город, создающие иллюзию счастливой жизни… Мне не нужно все это! Только чтобы ты был нежен со мной, чтобы улыбался и сжимал в объятиях, чтобы согревал холодными ночами, - Лиззи остановилась, чтобы отдышаться. Редкие вспышки молний выделяли черным ее силуэт, выбившиеся пряди спутывались от ветра, в комнате становилось слишком холодно. Граф смотрел на нее в упор. Сгустившийся сумрак скрывал его бледность и подступающую к щекам краску. - Я покрываюсь пылью в этом дьявольском доме, обрастаю плесенью вместе с ним. Я страдаю без твоей любви! Ты так дежурно целуешь меня на ночь, а потом поворачиваешься спиной на другом краю кровати, будто я тебе противна и ты опасаешься случайно прикоснуться. Ее голос угасал, как чадящая на последнем издыхании свеча, но она продолжила после судорожного вдоха: - Мне ничего не нужно, кроме тебя. Но я тебе не нужна, и никогда не была нужна. Ты хотя бы помнишь, что говорил там, у алтаря, перед тем, как одеть мне на палец это чертово кольцо?! - Элизабет, остановись, сейчас же! – он встал с кресла, до боли сжимая кулаки, но она уже не могла остановиться. Она яростно выплевывала слова, с вызовом наступая на мужа: - Ты, благородный пес королевы и дьявольский граф, готовый вырвать себе сердце ради исполнения долга, умереть, но сдержать слово, клялся… - ее лицо свела мучительная судорога, - клялся мне в вечной любви. Да что они значат для тебя, эти клятвы? Благородный рыцарь Фантомхайв спас свою драгоценную честь, женившись на обещанной девице. И плевать на клятвы! Тебе всегда было на них плевать, как и на меня. Просто слова, еще один из тысячи способов управлять своими глупыми пешками, ведь я права? - Замолчи! – рявкнул Сиэль. Его холодный отчетливый голос резал наэлектризованный воздух подобно ножу. Он подошел к Лиззи почти вплотную, так что она видела отблески молний, отражавшиеся в его глазах. - Хочешь любви? Подсознание слабо убеждало ее отступить, но, чувствуя ярость, исходящую от Сиэля, Лиззи не могла побороть животное упрямство, которое побуждало слепо противоречить и упиваться стихийной силой его эмоций. А еще, она понимала, что уже поздно. Злость в темных глазах никогда еще не была такой материальной и пугающе безумной. И пока одна Элизабет, собрав остатки смелости, стояла перед графом с вызывающе гордой осанкой, другая в ужасе пятилась, найдя в его властности что-то хищное, нечеловеческое. - Хочешь любви? – повторил Сиэль, чеканя слова. – Хорошо, я покажу тебе любовь. И вдруг он схватил ее за руку. Цепкой и жесткой хваткой. До боли. Лиззи только безмолвно раскрывала рот, когда он выволок ее из кабинета. Пребывая в полнейшем оцепенении, она пришла в чувство, лишь ударившись плечом о косяк двери. Тяжелая дубовая створка глухо звякнула, встретившись со стеной. - Сиэль, что ты делаешь? Теперь ее голос уже не был таким самоуверенным. Сиэль слышал сквозь последние потуги решительности жалобное блеяние ягненка, перепуганного звоном амбарных ключей. Сжимая тонкую кисть, он отчетливо чувствовал ребра косточек, но только стискивал пальцы сильнее. Он знал, что ей больно. Ему было безразлично. А Лиззи словно простыла за эти пятнадцать минут, что стояла возле окна. Охрипшим, испуганным и дрожащим от готовых сорваться рыданий голосом пыталась достучаться до его человечности. Вот она, его человечность. На блюдце изящного фарфора прошлого столетия, немного треснутом, пятнышко на обратной стороне дна, и прошу – угощайтесь, миледи. Шорох юбок по пушистому ворсу ковра, глухие раскаты грома, прилетающие вместе с ветром, плаксивые, истерические нотки голоса назойливой жены и гнев, клокочущий в груди в унисон грому – прекрасная симфония. Говорят, чем сильнее мечтаешь, тем скорее сбудутся твои мечты. Элизабет мечтала очень сильно. Сиэль усмехнулся при мысли о том, какие гротескные, изощренные, дьявольские формы приобретает теперь воздушный рыцарь ее воображения. Забавно, но леди Элизабет вряд ли осознает, что сейчас граф Фантомхайв более чем когда-либо еще близок к канонам ее идеального образа. Галантный, обходительный кавалер не откажет своей даме и с удовольствием исполнит любое ее желание, а тем более откликнется на отчаянные мольбы. Он подарит ей свою любовь в самом первозданном виде, естественную, неприкрытую, самую искреннюю и настоящую, на какую только способна его душа. Ту самую. Свободной рукой Элизабет пыталась разжать хватку, но пальцы лишь неуклюже соскальзывали, делая сжимавшую ее кисть такой же мокрой, как и лицо, которое она беспрестанно вытирала, захлебываясь рыданиями. - Сиэль, перестань, - задыхалась Лиззи, - прошу… Слова с трудом вырывались из ее горла. - Сиэль, прости меня. Она инстинктивно оказывала сопротивление, упираясь дрожащими ногами, и висела мертвым грузом в надежде остановить его, будто туфли упирались не в пол, а в медную грань секундной стрелки, которую она изо всех сил тянула обратно. - Сиэль… Сиэль… Она цеплялась за углы и проемы дверей, продолжая без конца спотыкаться. Граф услышал треск рвущейся ткани, когда она наступила на подол собственного платья, и звон бьющегося стекла – одной из бесчисленных и бесполезных ваз, украшающих темные повороты. Несколько невнятных всхлипов, и после Лиззи умолкла, оставив коридорам лишь прерывистое тяжелое дыхание и шелест грома, сочащийся через стены. А затем исчез и гром, чтобы прорезаться вновь, когда Сиэль открыл дверь спальни, буквально протащив Элизабет по полу последние несколько шагов, и с силой толкнул на кровать. Копна потрепанных рюшей, взбитые, испачканные юбки с порванными оборками, задравшийся кремовый ситец верхней, открывающий нижние: первую, вторую, третью. Она была похожа на испорченное вилкой безе, и ленты, ленты, ленты. Их стало меньше за пять с лишним лет, но они по-прежнему соперничали с вездесущими кружевами, «тончайшими венецианскими». Лицо Лиззи было мокрым, с грязными следами ее же пальцев на щеках, подбородок блестел влажной дорожкой слизи. Как же Сиэль хотел, чтобы она кричала! Чтобы умоляла его побыть еще ее любимым галантным рыцарем, ее джентльменом, ее любящим и нежным мужем. Но она молчала, а Сиэль явственно слышал слова, звенящие в его голове с поразительной отчетливостью, резкие, требовательные или приторно тягучие, жалобное нытье и нарочито радостный возбужденный звон, похожий на трескотню сороки. Все они сливались в чудовищную какофонию, хлыстом подстегивающую его гнев – стихийный и почти животный, от которого темнело в глазах и который отчаянно не хотелось сдерживать. Лиззи молчала, смотря на графа, когда он одним движением сорвал с шеи галстук и раздраженно выдергивал руки из рукавов пиджака. Ее рот слегка приоткрылся, растянув ниточку слюны, когда кровать прогнулась и Сиэль резко дернул ее на себя, застыв в паре сантиметров от ее носа. Зрачки Лиззи, его милой, инфантильной и абсурдно смелой Лиззи расширились. Сиэлю казалось, что он слышит запах ее страха, и этот липкий, пульсирующий аромат ускорял бег его сердца. Лиззи увидела презрение в его пронизывающем взгляде, мимолетное сомнение с оттенком брезгливости до того, как он грубо впился в ее губы. Она чувствовала жар его тела. Он весь горел. Или это горел его гнев? А после он резко оторвался и перевернул ее на живот, толкая лицом в покрывало. Сухой шорох юбок, падающих ей на плечи и щекочущих шею шершавыми узорами кружев, редкий треск тонкого белья – единственные звуки в этой комнате. Они казались Лиззи жуткими прихвостнями пустоты, которая опускалась на нее удушающей волной тем больше, чем дальше Сиэль заходил в своих грубых, механических ласках. Удивительно, но даже теперь он не казался ей омерзительным. Она чувствовала только пустоту и боль. От звяканья ременной пряжки непроизвольно навернулись слезы. Грубые толчки сильнее вдавливали в перину, влажная ткань неприятно натирала щеку, и очертания висящего прямо напротив портрета расплывались. Дрожащая соленая пелена, скатывающаяся каплями по склеенным ресницам, позволяла видеть только привычно холодные тона, в которых он выполнен. Краски и блики света смазывались в одно пляшущее пятно, но Элизабет отлично помнила этот портрет. Граф Фантомхайв. Когда она смаргивала, он ей улыбался. До побелевших кончиков пальцев Сиэль стискивал когда-то бледные бедра Лиззи. Теперь они пестрели красными пятнами, и он знал, вскоре покроются отвратительными разводами синяков. Ему было все равно. У нее была тысяча возможностей сказать «нет». Отказаться от заведомо провального замужества с непревзойденным графом – смелым, благородным, красивым, таким галантным и неприступным, молодым человеком ее мечты, на самом деле – куском льда, как она очень точно подметила. Сквозь шумящую в ушах кровь и собственное нервное дыхание до Сиэля доносились сдавленные всхлипы Лиззи. Она своими руками строила воздушные замки, неприступные и попросту фантастические, по-своему прекрасные, сама цеплялась за их иллюзорные стены, укрепляла реальность иллюзии до тех пор, пока они не стали сыпаться ей на голову. Удивительно, что это произошло так поздно. Удивительно, как легко можно разрушить свое будущее, множество возможностей, которые подарила жизнь, не требуя ничего взамен, как легко можно все это стереть в пыль, лишь поставив не на ту лошадь, не на ту мечту. У нее была тысяча возможностей пойти другим путем. Возможностей, которых не было у него. Кольцо с синим камнем с каждым движением оставляло царапины на белом бедре. Горящей щекой Сиэль потерся о лопатку Элизабет. Настоящая страсть – безудержный гнев, переплетенный со страхом, болью и отчаянным унижением. Со стороны они, наверное, выглядели пылкими любовниками, опьяненными бурей чувств. Пустота в душе Сиэля заполнялась диким, извращенным упоением. Губы исказились в улыбке, а глаза закрывались от удовольствия. Одежда насквозь пропиталась потом, и это делало их с Элизабет еще ближе, намного ближе, чем в любую из проведенных вместе ночей. Жар ее тела – его жар. Его откровенность и ее отчаяние вместе – одно целое. Сегодня все его чувства принадлежали ей и только ей. Разве это не то, чего она хотела? Сиэль улыбнулся одной из самых искренних своих улыбок. Смятая простынь расползается дюнами. Они напоминают Лиззи волнистую рябь морского песка, вымытого волнами, и она чувствует себя комком спутанных грязных водорослей, выброшенных на берег. У них слишком много общего. Свет неприятно режет глаза. Белый и холодный, кажется, под его лучами ломается ее тело. Лицо Лиззи чуть кривится в привычном болезненном выражении, как перед слезами, но глупый порыв исчезает. Согнутая и сломленная, на смятых простынях она – единственное неказистое пятно в идеальной спальне графа. Голубоглазый лорд на портрете улыбается ей вслед. Оборванный край подола волочится за ней по полу, с одного рукава безвольно свисает кружевная окантовка. Лиззи чувствует это, когда та задевает локоть при ходьбе. Ей не нужно смотреться в зеркало, придя в свою комнату, чтобы убедиться в том, что платье меньше всего портит ее внешность. Грязные, испорченные юбки слетают на пол. Все прочь – оборки, смятые складки вчерашнего платья, корсет, не нуждающийся в расшнуровке, исчерченное сетью бороздок исподнее. Ворох ткани сухо шелестит в пустоте ее души. Ушам Лиззи этот слабый звук кажется шершавым и режущим. Все прикосновения неприятны и остры до боли. Переплетенные волокна нитей натирают кожу, латунная ручка двери в ванную комнату холодная и голая, ее враждебность отдается болью где-то в голове. Вода слишком мокрая и мерзкая. Если присмотреться, можно заметить, что кожа будто бы покрыта воском – хорошенько тряхнешь рукой, и капли разлетаются, не оставляя на поверхности ничего. Бегут липкими змейками, цепляясь каждой своей клеткой. Кожа чешется от множества колючих ворсинок. Кайма чистого платья слишком давит над лифом. Может, это платье слишком легкое для сегодняшней погоды, но Элизабет выглядит в нем безупречно. Именно так, как должна выглядеть леди настоящего мужчины. Волосы послушно ложатся под цепкими когтями расчески. Чуть закончив, Лиззи отбрасывает ее прочь. Взгляд задерживается на зеркале, встретившись со взглядом. Она бы хотела, чтобы Он видел ее такой. Чтобы ее портрет висел в Его спальне и улыбался ему. Но что если портрет тоже видит? Каждый из трехсот шестидесяти пяти дней идущих чередой годов? Нет, этого бы она не вынесла. Она приняла решение. В солнечном воздухе висит тяжелая влажная прохлада. Лиззи распахивает окно. Каменный бордюр с обратной стороны подоконника блестит крупными бусинами капель. Они дрожат и горят под солнцем. Бриллианты неба, они с сожалением исчезают в легких складках кремового платья и собираются под туфлями. Им бы еще жить, пока солнце не выжжет их короткую жизнь. Тяжелые головки поздних роз роняют капли на белоснежную скатерть рядом с молодым человеком. Сюда же падают солнечные зайчики от его серебряного ножа. Он завтракает. У его ног клубком свернулся белый пес – странная потрепанная дворняга, которую он когда-то подобрал. - Сиэль! Ты любишь меня, Сиэль? Ветер обрывками доносит до него Ее голос. Рука с вилкой застывает. Он всегда помнил эту фразу до каждого звука, в десятках ее вариаций, во множестве ситуаций. Сиэль с досадой отводит глаза, но при повторном вопросе поднимает их к белой фигурке в одном из окон дома. Больше всего на свете Лиззи хочет, чтобы он помнил. Холодный и надменный, самодостаточный лорд Фантомхайв запечатлел в памяти образ улыбающейся девушки в кремовом платье. Нет, он этого не забудет. Английский пудинг будет комом застревать у него в горле, так же, как застревало ее имя. Всего один. Маленький. Шаг. Вперед. И белый пес вздрагивает от удара падающей вилки.