Грибной год

День 1. Кукурузное поле Ливень застал на пороге леса. Мелкий, мерзкий, заунывный, дождь накрапывал весь день, а сумерки умножили его силы десятикратно. Рита провела тыльной стороной руки по лбу и виску, смахивая прилипшие к ним влажные волосы, натянула пониже капюшон дождевика, а под его полой поудобнее устроила драгоценный сверток. Если она не выберется из лесу сейчас, пока беспроглядная мокрая тьма не затопила все вокруг, то рискует остаться в нем навсегда. Просвет между деревьями, едва различимый в последних отсветах уходящего дня, манил обманчивой надеждой, с каждым шагом, сделанным навстречу, тая, растворяясь, теряя очертания. Когда он исчез из виду полностью, скрывшись в ливневых потоках, застящих глаза, и тьме, сгустившейся под кронами, лес, наконец, выпустил Риту. Выплюнул ее из своей преющей утробы наружу — к просеке, граничащей с полем. Рита не сразу поняла, что свободна. Осознала это, лишь ощутив, как уезжает нога, обутая в резиновый сапог на скользкой грязи колеи, куда она ступила прямиком с травяного ковра. — А-а-а-ай! — взвизгнула Рита, всеми силами пытаясь удержать равновесие. И ей это почти удалось. Шаг назад. Взмах рукой. Покачиваясь, почти выровнялась. Еще шаг — последний, чтобы обрести опору окончательно. Тонкий ствол — или толстая ветка? — под резиновой подошвой… Рита ощутила, как сдирается под низким каблуком сопревшая кора, как проскальзывает и уходит в сторону, скользя по мокрой древесине, нога — финальная опора в едва не обретенном равновесии. Последним движением прежде, чем упасть, Рита вскинула вверх руку, держащую сверток — жестом почти инстинктивным. Под спиной хрустнули ветки, а ногу так прострелило болью, что Рита взвыла во весь голос. — Ау-у-у-у!!! — тут же подхватил кто-то по ту сторону поля. Рита вздрогнула, прижав было сверток к себе, но тут же ослабила хватку, боясь повредить содержимое. Попыталась встать. Это далось непросто, но и разлеживаться было нельзя: ливень лил прямо в лицо, обращенное к непроглядно-черному небу, щедро промачивал шею и грудь под откинутой полой дождевика. Рита села, пытаясь понять, может ли доверять поврежденной ноге. Сквозь тьму и ливень вгляделась в поле по ту сторону дороги с колеями, уже неразличимыми взглядом. Высокая, уходящая в небо трава. «Кукуруза…» — как-то сразу всплыло в голове. Жуткий, леденящий душу вой снова разнесся над полем. «Слева. Там кто-то воет», — определила для себя Рита и, спешно поднявшись, двинулась вправо. Нога еще не давала смело на себя опираться, но боль отступала с каждым шагом. Или это животный инстинкт, служивший для выживания, перекрывал все прочее? Быть может, он же задавал направление, не давал Рите сбиться с пути, ведущего ровнехонько вдоль черноземной раскатанной колеи, вдоль леса по правую руку, а по левую — вдоль кукурузного поля. «Почему она еще не убрана? — крутилось в голове у Риты. — На дворе уже октябрь. Дожди, вон, льют как из ведра. Разве не в августе все поля убирают? Ну или в сентябре хотя бы?» За спиной снова завыли. Или сбоку? Рита поежилась и переложила поаккуратнее сверток под полой дождевика. Ливень стих почти так же быстро, как и начался, не оставив за собой даже мороси. Тучи разогнал порывистый ветер, который то и дело пробирал до дрожи, обжигал холодом там, где Ритиного тела успел коснуться дождь. Небо просветлело. Настолько, что не верилось, что может быть таким светлым ночное октябрьское небо, ронявшее слезы перед этим почти сутки. И только кукурузные стебли прорезали его своими острыми прямостоячими остовами. Снова донесся вой. Спереди. Спереди? Как? Рита ведь шла в другую сторону! Или показалось? У страха, не зря говорят, глаза велики. Особенно, если страх застал тебя сырой ночью одну на границе между лесом и полем. Рассудив так, Рита выдохнула, переложила сверток в другую руку и снова зашагала вперед. Но не успела уверить себя окончательно, что все хорошо, как вой раздался снова. Ближе, чем в прошлый раз. Ноги развернули ее в обратную сторону раньше, чем она поняла, что делает. Бежать. Бежать прочь. Подальше от этого жуткого воя. Вдоль бесконечного леса и проклятого кукурузного поля. Перекладывая из руки в руку сверток, с которым ни за что не согласилась бы расстаться. Рите казалось, она пронеслась, то и дело оскальзываясь, то на влажной листве, то на мокрой земле, столько и еще полстолька, что уже прошла было спокойным шагом в другую сторону. Ноги уже с трудом поднимали облепленные грязью сапоги, а в боку нещадно кололо. Но главное, что Рита была далеко. Уже достаточно далеко от этого хищного, несомненно опасного и очень ужасного зверя, завывавшего в ночи! Стоило Рите об этом подумать, как вой раздался снова. Ближе, чем раньше. Ближе, чем раньше во все прошлые разы! Рита припустила так, что уже не разбирала, в какую сторону бежит: туда, откуда разносился вой, или в обратную от него сторону. Остановилась она лишь когда в глаза, уже привыкшие к темноте, резко ударил направленный свет. — Фонарь… — пробормотала Рита, медленно убирая руку от лица. Огляделась по сторонам: справа — кусок кукурузного поля, по левую руку — заброшенная полуосевшая изба. Вперед уходила подсвеченная тусклыми фонарями улица, конец которой терялся во мгле и туманной дымке. «Н-ну, по крайней мере, я уже в селе, — успокоила себя Рита и, перехватив поудобнее сверток, двинулась вперед. — Теперь бы еще понять, где именно…» Ветхие домишки, один за другим оставаясь позади, сменялись более ухоженными и благоустроенными, а лес с кукурузным полем в ночи уже не пугали до дрожи. Рита приободрилась. Зашагала уверенней, ощущая, как с каждым ее шагом по уже вполне цивилизованной, покрытой асфальтом дороге отваливается комьями грязь, налипшая на резиновые сапоги. А потом вдруг встала, как вкопанная, завидев поваленное дерево, на стволе которого мохрилось и топорщилось нечто, подсвеченное светом фонаря. В том, чем именно это являлось, у Риты не было ни малейших сомнений. Раньше, чем она поняла, что нужно делать, ее рука нащупала нож в кармане дождевика. Пригнувшись и прижав к груди целлофановый сверток, Рита скользнула во мрак, куда не доставал свет фонаря, и медленно двинулась к дереву. Она не имела представления, как отнесутся местные к тому, что она собиралась сделать, если застукают ее на месте… преступления. Да, именно так она характеризовала то, что собиралась сделать. И если бы кто-то задумал совершить нечто подобное возле ее собственного дома, она бы трактовала это именно так. Рита медленно опустила сверток на землю и раскрыла края пакета. Обхватила пальцами нож, который так удобно лег в ладонь, что словно был создан для ее руки, и нажала кнопку, выкидывающую лезвие. Встала на цыпочки и, задержав дыхание, вытянулась в тонкую струну, чтобы дотянуться туда, где на влажном рыхловатом стволе бугрились серые кожистые наросты. — А что это ты тут делаешь, а?! — раздался громогласный женский голос. Рита подпрыгнула, нож выскочил из руки, но она чудом поймала его другой, свободной, ощутив себя в этот момент профессиональным эквилибристом. — Кто? Я?! — выпалила она с деланным удивлением и заозиралась по сторонам. — Ну не я же! — отрезал голос, и Рита нашла взглядом его обладательницу. Та, собственно, и не пряталась. Стояла прямо под фонарем, уперев в бока руки, в одной из которых держала собачий поводок. Черный лохматый пес, к ошейнику которого тот был пристегнут, сидел рядом с совершенно довольным видом, свесив наружу из пасти язык. — Я… да вот… Грибы тут увидела. На дереве, — выдавила Рита, с трудом подбирая слова. И для пущего правдоподобия уточнила: — Вешенки. Незнакомка смерила ее критическим взглядом и с подозрением поинтересовалась: — И чьих ты будешь, грибница? «Грибница — это подземная часть гриба!» — едва не ляпнула Рита, но вовремя сдержалась, решив лишний раз не выходить на тропу конфликта с местными жителями. — Теть Маши племянница, которая на последней остановке живет, — торопливо доложилась она. — Какой это теть Маши? — прищурилась собеседница с еще большим подозрением. А ее пес втянул язык и деловито приосанился. — Н-ну… — задумалась Рита, перебирая в голове признаки, по которым местные могли идентифицировать теть Машу. — У нее голубой дом, возле трассы. И клумба в виде корабля. — А-а! — махнула рукой собеседница. — Морячиха, которая у асфальта живет! Как ее там? Ильинична! — Марь Ильинична, да-да, — закивала Рита вспоминая теть Машино отчество. Та и впрямь была вдовой моряка. А асфальт… Так, похоже, местные называли дорогу, тянувшуюся сквозь все село и дублирующую Федеральную платную трассу. — Так бы сразу и сказала, — радостно развела руками женщина, а ее пес снова открыл пасть и задорно свесил наружу язык. «Да я и сказала», — подумала про себя Рита, но решила смолчать. — Так ты, выходит, по грибы ходила? — спросила собеседница, надвинувшись на Риту, и так бесцеремонно заглянула в ее пакет, что та едва сдержалась, чтобы не схватить его за ручки, скрутить и снова сунуть под полу дождевика. — А-а, маслята! — заключила она. — В сосновом овраге была? Рита прикинула, что за день ей и впрямь удалось побродить по множеству склонов, которые большей частью были покрыты хвойными растениями, и кивнула. А потом зачем-то ляпнула, неожиданно для себя повторяя простецкий говор собеседницы: — Только вот грибов там немного, зато какие! Вон какие маслята, все маленькие, как на подбор, прямо в баночку! — она заулыбалась, но теперь собеседница смерила ее критическим взглядом. Неясно было, что та имеет против молодых маслят, закрытых в баночки, но Ритины истории явно не вызывали у нее нужного отклика. Рита это понимала, но сама не зная зачем, продолжила в том же духе: — А потом я через лес шла, и ка-ак ливень втопит! А уже стемнело. Вышла к полю, а там над полем вой стоит. Испугалась — жуть! Похоже, зверь какой-то страшный, не знаю, волк или кабан… — Какой еще кабан? — расхохоталась собеседница. — Это пес мой выл, Бобик, свинья такая. — Так пес или свинья? — опешила Рита. — Свинья, конечно! — развела руками собеседница. — Полсела на уши поднял. Грустно, ему, понимаешь, на цепи у будки в такую погоду сидеть. Душа общения просит… В подтверждение сказанного Бобик с энтузиазмом завилял хвостом. — Бобик, значит… — подытожила для себя Рита, вновь воспроизводя в мысленных образах все страхи, что испытала бродя по дороге вдоль кукурузного поля. — А что же вашего Бобика, куда ни пойди, везде слышно, а? — Так ты чтоль вдоль кукурузы ходила? — расхохоталась собеседница. — Так то-то и слышно было, что дом наш на отшибе, а к отшибу поле полукругом примыкает. В какую сторону ни пойди, все возле нас окажешься. А Бобик, он ведь голосистый. Не зря его муж в честь Боба Марли назвал! Рита едва не расхохоталась. Местный Бобик — тезка Боба Марли, вот это поворот! Но тут поднялся ветер, в котором она отчетливо различила стрекочущий шум кукурузного поля. — А кукуруза у вас почему не убрана? — поежившись, спросила Рита. Даже не позаботившись о том, чтобы задать этот вопрос как бы невзначай. — Пф! Ну так это, — пожала плечами хозяйка хвостатого Боба Марли, — сначала ж зерновые убирали. Потом, значит, подсолнечник. А потом дожди пошли, куда в такую грязищу комбайны на поле загонять? Вот и стоит она до хорошей погоды, а то и вовсе до заморозков. Ну а что ей сделается? Не убирают кукурузу рано, так-то. Мало сказать, что Рита почувствовала себя дурехой в этот момент. Больше того — она не знала, смеяться ей над всей этой ситуацией или заплакать. Одно она знала наверняка: она слишком себя накручивала. Сейчас, сегодня и, вероятно всегда. О чем ей муж и говорил. Теперь уже, бывший. «Что ж… — решила Рита, — признание проблемы — первый шаг к ее решению!» И, набравшись смелости, широко улыбнулась собеседнице и, состроив самый беззаботный вид, спросила: — Так я соберу те вешенки, а? — Да собирай, конечно, — та безразлично пожала плечами. — У нас в селе их никто не трогает. Ну а ты, коль в гостях да приезжая, собирай-собирай, не стесняйся… Рита заметила, как с каждым новым произнесенным словом беззаботная спадала ее лица собеседницы. — Да только если тут задержишься, одно тебе скажу: ты брать грибы бери, да только так, чтобы Архип не заметил. — Кто такой Архип? — Тон, в котором с ней теперь говорили, все меньше нравился Рите. Собеседница, мотнула головой, невесело усмехнувшись: — Узнаешь, коли дело дойдет. Но лучше — не доводи до дела! Не то худо будет! — Она назидательно погрозила пальцем и, развернувшись, пошагала прочь, таща Боба Марли на поводке вслед за собой. А прежде, чем скрыться в темноте, обернулась через плечо и бросила: — Помяни мое слово, грибница!