Милосердие

      Дюша метался по квартире, зло пиная всё, что попадалось ему под ноги, и одновременно размазывал по щекам непрошенные слёзы. Какой же мразью оказался Алик! Бросил его накануне долгожданной вечеринки, на которую Дюша с таким трудом достал пригласительный с заветной припиской «+1». Через десятые руки и кучу унижений, и всё ради того, чтобы угодить своему парню. А в итоге получил скандал, раздутый на ровном месте, основным слоганом которого стало «я устал с тобой нянчиться». Чья бы рожа мычала! Ну ничего, пусть катится! Дюша сам пойдёт на это пати, не зря ведь оплатил карнавальный костюм.       — Тварь! — воскликнул он, по второму кругу перебирая бумажки на письменном столе, уже понимая, что надежды найти заветный флаер больше нет. — Ненавижу!       В сердцах Дюша скинул всё со стола, саданул кулаком по столешнице, взвыл от прошившей кулак боли, с размаху стукнул ногой по офисному креслу, заставляя его откатиться к стене, и без сил опустился на пол. Сидел так, не пытаясь вытирать струящиеся по щекам слёзы, пока они сами не высохли. А потом взгляд зацепился за валяющуюся около дивана баночку с таблетками…       Вообще-то Дюша был Андреем, но так его не называл даже отец. Ну какой из него Андрей: субтильный недоросток в очёчках, который и в двадцать семь выглядел как старшеклассник. Наивный и доверчивый, чем пользовались все кому ни попадя; добрый, что по нынешнем меркам считалось скорее вредной привычкой, — он продолжал верить в хорошее, даже если глубоко разочаровывался. Но история с Аликом стала последней каплей. Дюша утомился терпеть откровенную наглость, быть покладистым, «удобным» во всех отношениях; устал сглатывать обиды так же легко, как и сперму во время минета. А всё потому, что до жути боялся одиночества, стать ненужным — спасибо родителям, вечно твердившим «да кому ты такой сдался?», не замечая и недооценивая всего того, чего их сын в свои годы смог добиться. Гей, ну что от него ещё можно хорошего ждать… Потому Дюша с готовностью потакал капризам своих немногочисленных партнёров, глушил собственное «я», пока не превратился в того, о кого просто вытирали ноги. Поймав себя на мысли, что это уже не здоровые отношения, а раболепие, он попытался поставить на место зарвавшегося Алика, хотя бы потому, что был старше. Тому, естественно, не понравилось, и пофиг, что Дюша его фактически содержал. «Я вообще-то мужик! Будет мне всякая педовка указывать, как жить!»       — Что же ты полгода трахал эту самую педовку и жил за её счёт, мужик? — зло поинтересовался Дюша, сам удивляясь проявившимся в голосе стальным ноткам. Лучше уж одному, чем так, наивно полагал он.       И вот Дюша остался один. Только, оказывается, он совсем не был к этому готов — у него попросту не осталось сил принять собственную ненужность и никчёмность…       Дюша оторвал голову от спинки дивана, на котором, видимо, заснул. Как он вообще на нём оказался? Последнее, что помнил, как медленно напивался, сидя на кухне и глотая коньяк прямо из горла бутылки. Странно, что голова не болит, ведь обычно Дюша очень плохо переносил похмелье.       — Мёртвые не чувствуют боли.       Внезапно появившийся в голове Дюши звук отозвался внутри неприятной вибрацией. Он аж подпрыгнул на месте и тут же замер, заметив сидящего в кресле напротив молодого человека, навскидку — ровесника Дюши. На таких Дюша дрочил всю свою юность, да и потом не прочь был, забивая в поисковик сайтов с контентом 18+ описание именно такого типажа: высокий, стройный, но не накачанный, чёрные волосы и на контрасте светлые, почти прозрачные глаза под излётом широких бровей. Дальше Дюшина фантазия не шла, полагаясь в остальном на возможности «завода-изготовителя». Потому сейчас он с интересом рассматривал свою ожившую фантазию: треугольное лицо с острым подбородком, красиво очерченные губы, не крупные, но с чётко вылепленной аркой Купидона, говорившие о чувственности натуры, длинный нос с горбинкой, который ничуть не портил, скорее, добавлял перчинки внешности. Правда, цвет глаз незнакомца Дюше пока рассмотреть не удалось. Длинная же шея, с крупным кадыком, гладкая, манящая лёгким загаром кожа груди, виднеющаяся в вырезе пиджака, надетого без рубашки; изящная лодыжка, не прикрытая носками, манила аппетитной косточкой, к которой не терпелось припасть губами. Строгий чёрный костюм был идеально подогнан по фигуре. Этого Дюша не знал наверняка, но однозначно почувствовал, что одежда индивидуального пошива, а кожаные туфли — ручной работы. Гость терпеливо ждал, пока им налюбуются, лениво рассматривая свои ногти. Дюша встрепенулся, заёрзал на диване, принимая более презентабельную позу, а после застыл, поражённый дошедшим до него смыслом услышанного:       — Простите, что?       Незнакомец наконец посмотрел Дюше прямо в глаза, и ему показалось, что он с разбегу врезался в сугроб. «А глаза всё-таки бледно-голубые, совсем-совсем светлые, прозрачные, как вода…»       — Вроде бы любой человек знает, что мёртвые не чувствуют боли. Точнее, они не чувствуют ничего.       Мужчина лишь шевелил губами, а его мысли транслировались сразу в Дюшу — вот теперь расхожая фразочка «сношать в мозг» стала понятной.       — Тогда почему я чувствую холод, прямо сейчас?       Незнакомец скривился, словно ему задали неудобный вопрос, и попросту его проигнорировал. Дюша, задетый таким откровенным пренебрежением (да, красавчик, но это не даёт ему право на хамство — знает он таких, плавал), пошёл в наступление, опуская приличия:       — Ты кто такой?       — Танатос, Тёмный жнец, Хель, — ничуть не смущаясь, стал перечислять он. Видя, что его всё ещё не понимают, добавил: — Смерть.       — А где же твоя коса?       Вопрос слетел с губ тем самым воробьём-заморышем и был настолько идиотским, что Дюша, осознав тупость сказанного, смутился, а гость покачал головой, мол, с кем работать приходится. Рассмеялся снисходительно, отчего в Дюшиной голове моментально зазвенело.       — Если вопрос только в косе…       Он, продолжая улыбаться и не отрывая взгляда от лица Дюши, вытянул правую руку в сторону. Воздух в том месте превратился сначала в разреженный туман, который с каждой секундой становился всё плотнее, приобретая абрис древка и изогнутого лезвия на нём…       — Стоп, хватит! — Дюша подался вперёд и вскинул раскрытую ладонь. — Я понял. Не нужно.       Дюша подвис на какое-то время, пытаясь переварить происходящее.       — То есть, получается, я мёртвый, а ты пришёл за мной в мою квартиру…       — Не совсем так. Во-первых, это не твоя квартира.       Дюша с недоверием оглянулся. Его гостиная, диван, кресло, стеллаж с книгами, письменный стол у окна — всё на месте. Даже тёмные потёки на обоях рядом с выключателем — изрядно выпивший Алик, которого Дюша пытался реанимировать кофе, выбил чашку из его рук. Пятно бесило, и надо бы закрасить, но…       — Твой мозг просто воспроизводит место, где ты был в момент смерти. А так…       Картинка мира вокруг стала лопаться и скукоживаться, будто шкурка помидора, которого обдали кипятком. И под нею проступало… ничто, темень, пустота.       Однажды Дюша, поведясь на рекламу и хвалебные отзывы, решил сходить на сеанс флоатинга. Но вместо расслабления в полнейшей тишине и изоляции от мира его обуял страх из-за невозможности чувствовать собственное тело, плюс Дюшу укачало от дезориентации до острого приступа тошноты, так как складывалось впечатление, что его закручивает на одном месте по спирали. Вот и сейчас, хоть он и не изменил позы и всё ещё якобы «сидел», стало казаться, что его, как и Райан Стоун из «Гравитации», выкинуло в открытый космос. Дюша забарахтался в тёмном пространстве, потеряв все ориентиры, бестолково и несинхронно зашевелил руками и ногами в бесполезной попытке найти опору либо хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. В голове звенело, в глотке будто камень с острыми краями застрял — ни сглотнуть, ни выплюнуть. Из-за потери чувствительности в конечностях, Дюше стало мерещиться, что он растворяется, его расщепляет на молекулы: сначала фаланга за фалангой, осыпаются трухой пальцы, потом ладонь, предплечье… То же самое происходило и с ногами, начиная со ступни, далее щиколотки, колени… Дюша собрался завопить, но не смог выдавить ни звука — вакуум поглощал всё.       И тут перед ним появился его непрошенный гость. Материализовался, будто раздвинул тёмные портьеры. Он крепко схватил Дюшу за плечи и потянул на себя, выводя из темноты в сумрак незнакомой пустой комнаты.       — Хель… — только и смог выдавить Дюша, возвращая себе возможность дышать и говорить.       — Я знал, что ты выберешь именно это имя, — сказал Хель и многообещающе улыбнулся.       Дюша моментально поплыл. Казалось бы, только что чуть не обблевался и в штаны от страха не наделал, а сейчас стоит и пускает слюни на таинственного незнакомца, который пытается втереть ему какую-то чухню. Но сопротивляться харизме мужчины, практически обнимавшего его сейчас, не было ни сил, ни желания — когда ещё доведётся потискать свою ожившую мечту.       — Это же всё сон, правда? — Дюша отчаянно пытался оставаться в рамках разумного.       — Если тебе от этого легче, пусть будет сон, — теперь Хель именно говорил, и от тембра его голоса, один в один как у диктора аудиокниг, которые были на повторе в Дюшином плеере отнюдь не из-за текстов, хотелось закатить глаза и застонать от наслаждения. — Только вряд ли ты сможешь проснуться. Ведь ты даже стука своего сердца не ощущаешь. Потому что оно остановилось.       — Во сне его можно не слышать…       — Упрямый…       — Чего ты хочешь от меня? — Дюша сам себе был противен за безоговорочное согласие сделать так, как Хель скажет.       — Всего лишь забрать с собой. — Хель склонился ещё ближе, гипнотизируя и лишая Дюшу воли к сопротивлению.       — А во-вторых? — вдруг спросил Дюша.       — Что?       Хель растерялся, всего на миг ослабил ментальный натиск, и этого хватило, чтобы с Дюши спал морок безволия. Он отступил на шаг, потом ещё, увеличивая дистанцию:       — Я чувствую холод и тошноту… Ты чего-то недоговариваешь, Хель.       Хель снова не ответил. Развернулся, отошёл к появившемуся за его спиной креслу. Дюша остался стоять, словно в наказание за строптивость. Тёмный жнец вальяжно развалился в кресле и, задумчиво водя подушечкой большого пальца по своим губам, вперился в Дюшу тяжёлым взглядом. Сумрак в комнате мешал видеть чётко, Дюше пришлось напрячь зрение, чтобы осмотреться. Помещение без окон и дверей, бетонная коробка, больше похожая на саркофаг. «Словно погребённый заживо», — завопил внутренний паникёр. «Так ведь не один», — пикировал неунывающий оптимист, чем заставил Дюшу усмехнуться и снова взглянуть на Хеля.       — Окей, ты прав, — наконец заговорил тот, уронив руку на подлокотник. — Ты жив. Пока. Застрял в пограничье. Врачи над тобой, конечно, пыжатся, но всё зависит от тебя.       — Как я вообще туда попал? — забормотал обескураженный Дюша. — Ну, в смысле…       — Алкоголь и снотворное — такое себе сочетание. Хотя мне нравится — мой любимый коктейльчик. Сам понимаешь — план по покойничкам сам себя не сделает. Отчаявшиеся — мои любимцы.       Хель говорил с воодушевлением, будто снимался для рекламного ролика услуг проводника через Стикс. А Дюша стоял ни жив ни мёртв (блин, так ведь ему об этом напрямую сказали!), пытаясь сообразить, как вообще дошло до этого.       — Я не хотел, — замотал головой Дюша и повысил голос: — Не собираюсь я умирать!       От его окрика голова Хеля дёрнулась, как от пощёчины. Тело жнеца стало терять чёткость, размываясь. Дюша не успел и глазом моргнуть, как плотный чёрный туман окутал его, словно спелёнывая. Лицо Хеля приблизилось к его лицу так, что они почти касались носами, и жнец зашипел:       — А вот это мне совсем не нравится…       Взгляд красивых светлых глаз Хеля превратился в жидкий азот, старательно выжигающий Дюшину непокорность. Голова сначала стала тяжёлой, а потом её прошило болью.       — Зачем тебе эти мучения? — голос Хеля снова стал тягучим, елейным. — Думаешь, сможешь своей никчёмной жизнью что-то кому-то доказать?       — Уж какая есть.       Дюша сам не понимал, откуда берутся силы для сопротивления. Но уверенность, что нужно стоять на своём во что бы то ни стало, лишь крепла.       — Чего ж ты тогда пару часов назад так не держался за неё, а?       К тискам боли на голове прибавился удушающий хват спазма на горле.       — Говорю же, — еле сипел Дюша, — это по пьяни…       — Как удобно, — Хель саркастично рассмеялся ему прямо в лицо. Он с интересом наблюдал, как ежесекундно меняется мимика жертвы. — Так ведь даже в ваших человеческих законах опьянение — это отягощающий фактор. Значит, есть у тебя зерно сомнения, толика желания переписать свою судьбу и оборвать нить существования… Давай, признайся уже, что думал об этом. Каждый раз, когда тебя бросал очередной любовник… Каждый раз, когда от тебя отворачивались твои друзья… Каждый раз, когда родители разочаровывались в тебе…       Дюша хрипел всё надсаднее, старался крутить головой, пытаясь увернуться от алчного холодного блеска прозрачных глаз, но не получалось, засасывало, подталкивало к пропасти, в зыбучие пески жалости к себе.       — Мх-м-м, н-н-нет… — всё-таки удалось выдавить ему сквозь мычание.       Чёрный туман рассеялся, и Дюша безвольным кулём осел на бетонный пол. Какое-то время ничего не происходило. Дюша не шевелился, стараясь прийти в себя, разобраться наконец, что же происходит с ним на самом деле. Слишком реалистично для сна, слишком жестоко для его тонкой душевной организации. Но именно эта жестокость не позволяла опустить руки: всё, что говорил Хель, было чистой правдой, и это уже пережито и выстрадано, отболело. Чего ж в таком случае бояться?       Словно услышав его мысли, Хель, снова приняв человеческий образ, присел перед ним на корточки, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза:       — Будущее не страшит, если ты его не знаешь…       И в голове Дюши быстрыми кадрами замелькала хронология грядущего. Вот Дюше тридцать лет, сорок, пятьдесят, шестьдесят… Родители, прежние любовники, новые знакомые, коллеги, старые друзья, кот, ещё один… Свадьбы, болезни, похороны, поцелуи, ссоры, путешествия, катастрофы… Слёзы, любовь, разочарования, утраты, признание, одиночество, радость… Снова подступила тошнота…       — Ну как, стоит оно того?       Дюша сморгнул скупые слёзы, которые обычно случались, когда он перенапрягал глаза, надолго залипая в экран ноутбука.       — Какая бы ни была — это моя жизнь. И пусть всё идёт, как предначертано. Тем более всегда найдётся отправная точка, в которой можно что-то поменять.       Голос у него выходил глухим, дребезжащим от волнения. К чему скрывать — Дюша находился под давлением обрушившейся на него информации. Хель смотрел на него как на невиданную доселе зверушку, хотя уж ему по роду службы точно не стоит жаловаться на отсутствие разнообразия.       — У меня тот же вопрос, что и у твоего Алика: ты настолько тупой или действительно продолжаешь верить в «лучшее и светлое», какой бы трэш с тобой не происходил?       — Если видеть во всём только плохое, зачем вообще тогда жить? — вопросом на вопрос ответил Дюша.       — Во-о-от! Это уже другой разговор, — Хель довольно заулыбался.       Серый бетонный саркофаг пустой комнаты сменился на Дюшину спальню. Они с Хелем лежали на кровати, одетые и обутые, прямо поверх покрывала, едва касаясь друг друга плечами. Дюша молчал, разглядывая на потолке редко всплывающие световые полосы от фар проезжающих мимо дома машин. Он знал, чего Хель от него ждёт, дав время на размышление, и судя по нервно-барабанящим пальцам, которые тёмный жнец сложил на манер покойника (ох уж эта профдеформация), терпение его было на исходе.       — Зачем я тебе? — спросил Дюша.       — М-м-м? — Хель слегка повернул голову в его сторону.       Дюша в очередной раз залюбовался. Какой же красивый проводник в мир мёртвых ему достался. Бросить бы всё и влюбиться и зависнуть навсегда в этом пограничье. Лежать вот так на кровати, или вдруг Хель сможет перенести их в замок Даннотар. Да хоть бы даже в том сером саркофаге, только вместе… и чтобы была возможность целовать эти губы…       — Так в чём вопрос? — Хель, в очередной раз прочитав его мысли, придвинулся ближе, огладил Дюшино лицо по линии челюсти.       В его взгляде было столько решимости, что Дюша невольно рассмеялся:       — Я смотрю, ты ни перед чем не остановишься. У тебя пунктик, что ли?       — От меня живым ещё никто не уходил.       От этой фразы, сказанной абсолютно серьёзным тоном, так тонко и правдиво характеризующей замысел Хеля, Дюша расхохотался в голос. Лежал и ржал, и всё не мог остановиться, выплёскивая в этой истерике весь негатив и напряжение последних… дней, часов, недель? Кто ж знает, сколько в реальности прошло времени со вчерашнего вечера?       Успокоившись, Дюша снова вернулся к своему вопросу.       — Так зачем тебе именно я?       Хель засопел как-то по-детски трогательно, заёрзал, словно искал более удобную позу для своего тела, или просто тянул время, и наконец заговорил:       — Ты стал бы у меня юбилейным — миллионным. Я даже особо не вникал в подробности, сорвался, как только заявка на тебя капнула, думаю, суицидник — плёвое дело, всего-то дотащить до чистилища, а там пусть бесы канцелярские решают, куда тебя дальше.       — Медалька сорвалась? — решил съехидничать Дюша, но без злобы, по-дружески.       — Нет. Всего лишь отпуск, — Хель снова заёрзал, притираясь к ближе к Дюшиному боку, зашептал в самое ухо, отчего захотелось дёрнуть плечом, но Дюша стерпел. — Ты прикинь, я в отпуске полвека не был…       — У-у-у, потому ты и злой такой.       — Угу.       — И перед мужиками стыдно, наверное…       — Какими? — не понял Хель.       — Да откуда я вас, тёмных жнецов, знаю?! Перед «сослуживцами» твоими.       — Всё-то ты понимаешь, сердобольный мой, — вздохнул Хель. — Тогда, может, пойдём?       Дюша задумался. Хель, замерший рядом, не мешал — от него в любом случае было ни тепло ни холодно. Дюше в темноте и тишине комнаты даже стало казаться, что тот исчез. Он пошарил рукой, наткнулся на тонкие пальцы лежащего рядом мужчины, сцепился с ними своими, будто ему нужен был этот якорь, чтобы оставаться в сознании.       — Почему не заберёшь меня силой? — Дюша наконец сформулировал, то, чего не мог понять. — Ты ведь можешь…       — Из пограничья ты должен выйти сам: либо в мир живых, либо в мир мёртвых.       — Ты же знаешь, каким будет мой ответ, — зачем-то понизив голос до шёпота, сказал Дюша.       — Знаю.       Дюшу так и подмывало начать извиняться. Ну, потому что… он делал так всегда, даже когда отстаивал свои интересы или был безапелляционно прав в споре. Но ведь не нужны Хелю его извинения, не за этим он здесь. Хотя что-то утешающее сказать Дюшу всё равно подмывало.       — Ты меня спросил, почему я даже в дерьме пытаюсь найти хорошее. Потому что без этого заявка по мою душу пришла бы к тебе значительно раньше. Только от тебя зависит, что ты будешь видеть: наполовину пустой стакан или полный. — Он перекатился на бок. Теперь они лежали лицом друг к другу. Дюша позволил себе в последний раз залипнуть на светлых глазах, которые даже в темноте не теряли своей прозрачности. — Я могу стать для тебя неудачей. Или же буду тем, к кому ты проявил милосердие. Я ведь знаю, ты мог…       — Пф-ф, — фыркнул Хель, не дав ему договорить, — давай без пафоса. Иди уже.       Комната вокруг вздулась пузырями, словно попавшая в огонь фотография. Они лопались, пропуская в трещины яркий свет, расползались на всё видимое пространство вокруг, подбираясь ближе к кровати, Хелю, который продолжал неотрывно смотреть на него с лёгкой тоской:       — Иди, кому говорят. И не оглядывайся…       Грудину Дюши прошило болью. Он скрючился, пытаясь унять спазм, но следующий удар стал даже болезненней первого. Свет заливал всё вокруг, бил прямо в глаза, поглощая яркостью тёмный образ Хеля…       — …Андрей, слышите меня? Моргните, если слышите…       Дюша провалялся в реанимации два дня, прежде чем его перевели в обычную палату. И всё это время под её дверьми околачивался Алик. Оказывается, именно он нашёл Дюшу и вызвал скорую. А зафиксированная остановка сердца продолжалась всего четыре минуты. Об этом во время планового обхода поведал Дюше его лечащий врач:       — Так что благодарите своего молодого человека, — резюмировал тот.       Дюша зарделся, осознав, что всё отделение знает об их с Аликом не-товарищеских отношениях. Когда же до него дошло, что Алик самолично объявил о них, то даже заикаться начал:       — К-когда я м-могу его увидеть?       Алик пробрался в его палату бледной тенью, как будто не получил разрешение, а проник сюда тайком. Перетаптывался с ноги на ногу возле кровати, осматривая пристёгнутого к капельнице Дюшу. Его взгляд метался, смотрел куда угодно, только не в лицо Дюше.       — Спасибо тебе.       Благодарность была сказана искренне, и, видимо, это заставило посетителя пересилить себя и встретиться наконец взглядом с Дюшей.       — Это всё из-за меня? — спросил Алик.       Дюша отчётливо видел в его глазах обеспокоенность. Не за него. Алик боялся, что в случившемся есть его собственная вина, и ему отчаянно хотелось снять со своих плеч этот груз. Конечно, он не скажет этого вслух, но Дюша очень хорошо успел узнать его и читал сейчас, как открытую книгу.       — Нет, Алик, однозначно не из-за тебя. Честно, я сам не понимаю, как до такого дошло… Психиатр пообещал, что мы докопаемся до сути проблемы.       Алик звучно выдохнул от облегчения, подтянул к кровати стул и принялся спешно рассказывать, как он случайно вернулся в тот вечер в Дюшину квартиру («Будто торкнул кто, прикинь!») и дальше обо всём подряд, что было интересно ему, как всегда не спрашивая, интересно ли это Дюше. Дюша слушал, рассматривая его со спокойствием стороннего наблюдателя, улыбался в нужных местах, из вежливости показывая причастность к беседе. Просто человеку нужно было высказаться, накипело в нём за эти дни — неужели он не сможет потерпеть? Алик, наконец обратив внимание на его задумчивый вид, снова растерял уверенность, замялся:       — Дюш, ты только не думай, что я… типа к тебе вернулся. Блин, ты только не психуй больше, лады?       — Я и не думаю так, Алик.       — Честно?       — Мы же всё решили. И то, что случилось, никак на наше решение не повлияет.       — Дюш, ты… — видно было, что Алик расчувствовался до того, что не мог подобрать подходящего слова. — Я не заслуживаю тебя.       — Я знаю, — легко согласился Дюша. — И, Алик, я не держу на тебя зла.       Алик заулыбался, полез было обниматься «по старой памяти», но Дюша жестом показав на капельницу, остановил его порыв. Алик, посчитав свою миссию в получении отпущения грехов выполненной, быстро свернул встречу и ушёл. Дюша ещё какое-то время смотрел на закрывшуюся за ним дверь, потом со вздохом отвернулся к окну, за которым осенний ветер трепал на ветке одинокий лист…       Легко быть милосердным к человеку, зная, что через неделю тот умрёт…