Под сенью красного клёна

Листья клёна неприятно шуршат под ногами и периодически попадают в лицо. Леви и так не нравится эта форма, но тут уж выбирать не приходится — в лисьей шкуре выходить из леса он больше не станет. Мужчина хмурит тонкие чёрные брови и поправляет хаори, проверяет широкий пояс и спрятанный за ним нож, тихо вздыхает и идёт дальше. Три с половиной. Три с половиной столетия прошло, думает он. И каждый раз эти слова вонзаются в его сердце кинжалом. Три с половиной столетия он не видел его. Интересно, он хоть что-нибудь помнит? Их последнюю встречу? Или он просто ушёл, оставив в прошлом… всё? А теперь, будто издеваясь над ними, совет потребовал явиться всех глав кланов, включая его, Леви, и, конечно же, Эрвина. От этого имени что-то в груди сжимается и ощеривается, как крохотный морской ёж. С ним прилетели ещё двое — мальчишка, приятель пройдохи Эрена, и ещё какая-то молодая женщина в белом кимоно. Все трое смотрелись величественно — особенно на фоне большинства кицунэ и тануки. Кланы «земных» ёкаев всегда были в большей степени похожи на людей: склонные к насилию, жадности, всепоглощающей страсти, и это написано на их лицах, просматривается в движениях, они слишком далеки от возвышенных и утончённых цуру. Уже несколько тысячелетий цуру вели отшельнический образ жизни — покинув людской мир, они закрылись в горах, оставаясь почти всегда в своей природной форме — форме журавлей. Поэтому все сбегаются посмотреть на то, как цуру возвращаются на землю, как сбрасывают оперение и выпрямляются во весь рост. Но совет, собирающийся раз в сотни лет, не могут пропустить даже они. Даже Эрвин. Он выглядит слишком мужественным, слишком высоким и сильным для того, кто больше всего на свете ценит свободный полёт и лёгкость ветра. Как и остальные цуру, он всегда облачён в белое — Леви это невыносимо раздражает — и учтиво, с мягким дружелюбием в глазах всем улыбается. Да. Именно таким Леви видел его снова. На нём был костюм, чересчур человеческий и идеальный. Подобное кицунэ видел только в городах на вылазках, но презирал и совсем не ожидал, что Эрвин теперь такой. Теперь они совершенно разные. Так было всегда, но спустя три с половиной столетия различия бросаются в глаза с новой силой. Как и все цуру, Эрвин красив, высок и вызывает одним только видом благоговение, к нему всегда прислушиваются, а Леви… Мужчина сплюнул на землю, отвлекаясь от своих мыслей. Леви — кицунэ. Юркий, ловкий, миниатюрный и опасный. Он всегда выглядит слишком молодо, несмотря на возраст и девять хвостов. Многие его недолюбливают и боятся, но считают, что пусть лучше жестокий колдун будет на их стороне, чем против них. «Конечно, сейчас всё по-другому, — говорит самому себе Леви, — у меня есть стая. Эрвин наверняка удивлён». Хотя, думает мужчина, пригибаясь по-лисьи у пролеска, Эрвина сложно удивить. Особенно этим. Мягко и поразительно быстро ступая по мокрой от росы траве, кицунэ бежит к спасительной тени деревьев, чувствуя себя обнажённым — здесь, посреди полянки, недалеко от людских жилищ и в человеческом облике. На самом деле, он бы соврал, если бы сказал, что не любит это обличье. Ему нравится перебирать травинки тонкими бледными пальцами, подставлять худощавое лицо солнечным лучам, лазать по деревьям и играть на небольшой дудочке, которую он сам же вырезал маленьким острым ножиком из бамбука. Эрен как-то сказал, что такую дудочку люди зовут сякухати, но ему не понравилось такое название: возможно, потому, что его дудочка почти в два раза короче «Нет, — резко качает головой Леви, стряхивая с чёлки капли дождя, — его удивит не это». Создание стаи было вопросом времени: сам же Эрвин многократно говорил ему, что он должен вернуть титул главы клана. Леви не понимал зачем. Потом понимания не прибавилось, но зато боль сердечная стала настолько невыносимой, что борьба за власть и многочисленные раны казались ерундой. И даже горстка лисят-подростков, свалившихся на его голову после возвращения клана, стала для него бальзамом. Эти щенки, глупые и плохо контролирующие свои способности, его забавляли и раздражали с одинаковым постоянством. Куда больше Эрвина удивит то, насколько менее диким он стал. Подросший Эрен стал одним из его доверенных лиц (сам Эрен гордо звал себя даймё, вызывая зависть у Жана и недоумение — у всех остальных) и привнёс в их жизнь многие детали людского быта. Леви перестал бояться своей человеческой личины и её уязвимости, но недолюбливать самих людей — нет. Слишком живы воспоминания об окровавленной шкуре матери и её потухших глазах. Почему вообще Эрвина должно что-либо удивить, он сам не знал. Просто хотелось так. Хотелось показать: вот, смотри, я не тот, кого ты когда-то знал, я совершенно другой. Погружённый в запутанные мысли — голова всегда была единственным местом в мире, где он не мог навести порядок, — он добежал до пещеры совета. Оттуда, с трудом прорываясь сквозь шум водопада, доносились голоса старейшин. Отряхнувшись, Леви выпрямился, пригладил волосы и ровным, чеканным шагом пошёл вперёд. В освещённой магическим огнём пещере были три старейшины, молодой глава клана мононокэ и… Эрвин. Кивнув Райнеру — он был единственным мононокэ, чью историю Леви знал и к кому испытывал симпатию, — кицунэ поклонился старейшинам и равнодушно скользнул взглядом по лицу Эрвина. К его удивлению, в глазах цуру промелькнуло облегчение. — У меня мурашки по коже от этого Райнера, — вдруг шепчет появившийся из ниоткуда Эрен. — Жуткие эти ребята мононокэ… — Его младшую сестру убили на его глазах, — так же тихо отвечает Леви. — Он поклялся отомстить… Эрен молча кивает и слегка хмурится. «Месть — дело чести», — как-то сказал он. Теперь, Леви уверен, паренёк будет с уважением рассматривать Райнера и ему подобных, пытаясь разузнать их историю. Правда, велика вероятность, что он угодит в какую-нибудь передрягу из-за этого. — Когда мы все здесь собрались… — отвратительно растягивая гласные, начинает говорить старейшина. Он всегда казался Леви похожим на козла и был старейшиной даже в те времена, когда кицунэ был щенком. Кажется, его имени уже никто не помнит — он просто старейшина. Леви не слушает. Рассматривает лацканы костюма — настолько белоснежного, что глаза режет даже здесь, в зале, залитой ледяным светом. Ткань кажется шелковистой, так и хочется дотянуться пальцами, провести по ней, попытаться удержать… Но разве его бледные длинные пальцы удержат журавля? На это способна лишь когтистая лисья лапа, да и то не его. Потому что он не смог бы. Его совершенно не волнуют слова старейшины: ни о том, какие опасности несёт людская цивилизация, ни о необходимости мириться с новыми особенностями жизни. Его волнует лишь белая ткань, так похожая на журавлиные перья, к которой хочется прикоснуться, как и к светлой коже на запястьях, выглядывающей из-под манжет. Смотреть в глаза нельзя. И невозможно. Поэтому он не смотрит. Сверлит взглядом всё что угодно, но выше шеи не смеет заглядывать — а то ещё как налетит на него… С пощёчиной или поцелуем — кицунэ и сам не знает. И это сбивает с толку. Совет пролетает ошеломительно быстро, словно он всего один раз моргнул, стремясь сбросить с себя наваждение, а времени пролетело… Не три с половиной столетия, конечно, но пара часов точно. И пещера постепенно пустеет, а он всё ещё стоит, застывший на месте, словно заблудившийся в лесу и нарвавшийся на хищника оленёнок. Пару раз тряхнув головой, Леви направляется к выходу, надеется скрыться под сенью красных клёнов, растопыривших листья, как багровые детские ладошки. — Здравствуй, Леви. Голос, не изменившийся ни на ноту, ни на звук, ласкает слух и проникает куда-то глубже, дальше, куда-то, где ему не место. Он должен ненавидеть этот голос. Должен с ненавистью смотреть на это лицо, должен расцарапать его, наброситься на этого чёртова цуру… Но он лишь поднимает взгляд и молча смотрит в голубые, кристальные и такие омерзительно-искренние глаза. Кицунэ не любят. Среди ёкаев вообще понятие любви давно стёрлось — с людьми приятно играть, но они слишком недолговечны, а с себе подобными… Леви с ужасом представил крохотных лисят и красавицу-жену. Нет, такого варианта у него никогда не было. Был только Эрвин. А потом не стало и этого. — Леви… — рука Эрвина легко, как крыло, поднимается выше, перехватывает запястье кицунэ, и тот отшатывается. Он качает головой и складывает пальцы в замок, чтобы сдержать порыв коснуться ими щеки с нежно-розовым румянцем, так похожим на лепестки сакуры в рассветных лучах. — Не думал, что увижу тебя здесь… Но я слышал, что ты вернул себе титул, — эти слова звучат неподдельно радостно и гордо, и от этого тошно. Поэтому кицунэ поджимает губы, чтобы не сболтнуть лишнего, снова кивает и разворачивается. — Спасибо. Он собирается уйти — правда собирается, но прохладная ладонь ловит его руку. — Постой. Леви честно старается думать, что этот надлом в голосе ему слышится, но освободиться и пойти дальше у него не получается. — Зачем? — не поворачивая головы, спрашивает он. — Поговори со мной. Пожалуйста. — Что, прямо здесь? — мужчина всё же оборачивается — так резко, что Эрвин невольно делает шаг назад и отпускает его. — Нет. Прогуляемся? — пухлые губы растягиваются в мягкой улыбке, совсем не похожей на те, которыми цуру одаривает остальных. Они идут рука об руку, и Леви кажется, будто так было, есть и будет всегда, будто их мизинцы связаны тонкой, почти невидимой красной нитью. Он буквально чувствует натяжение этой нити вокруг своего пальца, но стоит ему дёрнуть кистью, как это ощущение пропадает. Эрвин кажется абсолютно спокойным. Эмоции, промелькнувшие в его глазах и голосе, погасли и затаились. «Если вообще были», — одёргивает себя кицунэ. Наконец, они останавливаются. Вокруг — лишь багряная листва клёна, сквозь которую не пробиваются лучи заходящего солнца, и поэтому в этом уголке особенно темно и тихо. — Леви, — в который раз зовёт Эрвин. Он набирает в грудь воздух и явно хочет что-то сказать, что кицунэ его опережает. — Это твоя вина, — тихо, но горько говорит он. — О чём ты? — цуру, кажется, до этого момента всё ещё продолжал витать в облаках и лишь теперь по-настоящему смотрит на него. — Это ты… — Леви трудно найти в себе силы, чтобы сказать всё то, что он успел обдумать за долгие годы — десятилетия, столетия — одиночества. — Всё было хорошо, пока ты не появился, — голос ломается и переходит на шёпот, — и не начал говорить о любви. — Леви… — Ёкаи давно забыли, что это, Эрвин, и кицунэ особенно. Мы ведь демоны, неспособные на чувства, — он цокает, с усмешкой цитируя кого-то из людей. — Только цуру ещё что-то об этом помнят. Эрвин смотрит на него внимательно, ожидает продолжения тирады. — Ты… Рассказал мне, — кицунэ поднимает на него глаза, в свете заката и под сенью клёна блестящие зловещим багровым. — Ты научил меня любить… И ушёл. — Леви… — Не нужно. Ты вечно повторяешь моё имя, но никогда не говоришь по делу. Цуру не отвечает. Лишь смотрит печальными голубыми глазами. Они оба молчат, и Леви в сотый раз задаётся вопросом: почему он всё ещё здесь и чего вообще ждёт? Когда он устало вздыхает и отталкивается от дерева, намереваясь наконец-то уйти, Эрвин подаёт голос. — И имя твоё столетия спустя стало ветром, ласкающим меня по утрам, — он задумчиво глядит вдаль, туда, где знакомые пушистые облака касаются заснеженных вершин. — Что? — Ничего, Леви, — взгляд цуру становится скорбно-печальным. — Я думал, что если исчезну, ты со временем забудешь… Но я слишком рано решил вернуться. Нужно было отправить Армина и Ханджи одних… Леви распахивает глаза и смотрит на него, чувствуя постепенно растущую в груди злость. — Значит, — ледяным, как сталь катаны, голосом говорит он. — Ты жалеешь о том, что вернулся, а не о том, что ушёл? Услышав опасные нотки, Эрвин встревоженно переводит взгляд на него — ровно в тот момент, когда на изящных бледных руках появляются длинные чёрные когти. — Раздери тебя óни! — шипит кицунэ и со всей силы наотмашь бьёт по лицу Эрвина. Отшатнувшись, цуру лишь касается щеки и замирает, почувствовав кровь на пальцах. — Леви… — Не смей. Произносить. Моё. Имя, — грозно чеканя каждое слово, кицунэ делает шаг вперёд — один, другой, третий. За его спиной, подобно ветвям клёна, распускаются хвосты. Девять огненно-рыжих, ослепляюще-опасных лисьих хвостов. Дурной знак. — Я прошу… Леви ничего не отвечает. Его глаза застилает пелена — не кроваво-красная, а мутная, болезненно-солёная, и по щекам ручейками текут слёзы. Впервые за три с половиной столетия. Впервые с того утра, когда он проснулся на рассвете один и понял, что Эрвин не вернётся. Ему не нужно было прислушиваться к шагам или смиренно ждать — в воздухе витал запах одиночества, покинутости и холода. Он же лис, и нюх ни разу не подвёл его. Хотя ему слишком сильно хотелось бы, чтобы в тот раз он ошибся. Но Леви знал. И теперь это чувство вернулось — чувство, когда ты совершенно один в обречённом и пустом мире, когда ты сам пуст и заброшен, словно у тебя вырвали сердце и оставили зиять огромную дыру, а в груди гуляет от этого сквозняк. — Ле… — на полуслове прерывается Эрвин и осторожно, как только может, произносит другое имя, — Ривай… Вздрогнув, кицунэ смаргивает слёзы и вскидывает голову, смотрит ему прямо в глаза, чувствуя себя ещё более обнажённым и уязвимым, чем когда-либо. Эрвин делает два встречных шага и обхватывает ладонями его худое лицо. Подушечками пальцев невесомо обрисовывает скулы, линию челюсти, губы, нос, глаза — Леви закрывает их, и цуру гладит дрожащие веки, — брови, уши… Пальцы пробегаются по чёрным как смоль волосам, останавливаются на затылке, соскальзывают на шею, а затем возвращаются на подбородок. Одной рукой приподнимая лицо Леви, другой Эрвин поглаживает щёки, заставляя кицунэ задержать дыхание. Наконец, Эрвин со вздохом — не то отчаяния, не то облегчения — притягивает его ещё ближе и сталкивает их лбы. Леви со всей безудержной нежностью, на какую только способен, мягко трётся об его нос своим, вызывая улыбку — вновь по-особенному мягкую, но печальную. — Ривай… — снова зовёт Эрвин, и кицунэ чувствует, как с плеч падает невидимый, но невыносимо тяжёлый груз. Они стоят так, пока цуру с тихим стоном не падает на колени, не захватывает Леви в свои объятия, три с половиной сотни раз повторяя «Прости». Это похоже на мантру, которая, вопреки ожиданиям, не помогает и не дарит успокоение. Леви обнимает его за плечи, ласково гладит по волосам и шее, прижимает тяжёлую голову к груди и чувствует, как всё внутри тяжелеет, как разрастается тревога и тоска. Будь он оками, давно бы обратил взгляд на луну и завыл, но он молчит. Эрвин тоже молчит, уткнувшись лицом в кроваво-красную ткань и медленно, ровно дыша, вдыхает запах горечи кленовых листьев и мягкой лисьей шерсти. Они стоят так — Эрвин на коленях, а Леви — привалившись к дереву, — долго, настолько долго, что сквозь густые алые кроны начинает брезжить рассвет. На мгновение в голове кицунэ мелькает мысль о белоснежных брюках, которые теперь безнадёжно испорчены, но она быстро растворяется, стоит Эрвину поднять голову. Когда он смотрит на него так, снизу вверх, Леви осознаёт, что перед ним не величественный цуру, а страдающий человек. В голубых глазах плещется та же тоска и та же боль, что живёт и цветёт в его собственном сердце, и Леви задаётся вопросом, выглядит ли он сам таким же… человечным. Он проводит подушечками пальцев по глубоким и всё ещё кровоточащим следам от собственных когтей. Большие ладони на его спине скользят от лопаток к талии, обхватывают, стискивают в отчаянных объятиях, и Эрвин вновь упирается лбом ему в солнечное сплетение. Где-то кричит проснувшийся ибис токи, а затем слышится звук хлопающих крыльев. Леви думает о том, как, должно быть, цуру скучают по своему оперению и по чувству полёта — так же, как кицунэ скучают по хвостам и шкуре. Его пальцы путаются в светлых волосах, мягких и похожих на золотистый пух. Касаются гладкой кожи щёк и шеи, заползают за воротник пиджака, рисуют узоры. — Я не могу остаться. Это не новость. Леви словно знал это всю свою жизнь, всё то время, что был рядом с ним, — Эрвин никогда не будет принадлежать только ему. Раньше это злило, но теперь, когда у него самого стая, эти слова не звучат громом в его ушах. Они похожи на тихий звон стекла, когда разбивается изящная ваза. На шёпот в безмолвной ночи. На… На ощущение, что это закончится навсегда. — Я знаю. — Это всегда было плохой идеей… — качает головой Эрвин, вновь утыкаясь лицом в его грудь и тяжело дыша. — Да, — поразительно ровным голосом отвечает кицунэ и смотрит вдаль. — И это всегда стоило того. Каждое мгновение из этих трёх с половиной столетий стоило этого момента. — Ты не должен ждать, — серьёзно говорит цуру, поднимая голову и ловя удивлённый взгляд. — Если бы я мог… — Эрвин напрягается, словно готовится ко второму удару когтистой лапой, но Леви вздыхает, — я бы всё равно ждал. Их взгляды снова пересекаются. Они молчат, слушая, как ветер перебирает листья, отрывает самые слабые и уносит куда-то далеко от родных деревьев. Где-то совсем близко, в деревнях и городах, просыпается жизнь, её сердцебиение можно почувствовать даже в глухом лесу, но в эту секунду они смотрят друг другу в глаза, и секунда длится три с половиной столетия. — Иди. — Я вернусь. — Я знаю. Теперь знаю, — ладонь Леви ложится на раненую щёку Эрвина, он шепчет неразборчиво какие-то странные слова, и глубокие багряные следы затягиваются. — Так лучше. — Спасибо… — Я всего лишь вернул как было. — Я не об этом. Всё красноречие цуру пропадает, оставляя самый выразительный способ сказать о чувствах — глаза. Не успевает кицунэ ответить, как голубые глаза становятся птичьими, и журавль раскрывает крылья. — Ты не умеешь прощаться, — качает головой мужчина. Взглядом Леви провожает удаляющуюся фигуру белоснежного журавля, и сердце его, как фарфоровый сервиз, разбивается на сотни осколков, чтобы спустя долгие годы вновь собраться воедино в живую, бьющуюся плоть. Порыв ветра треплет его по щеке и скользит по волосам, отдающим в рассветных лучах рыжим, шепчет едва слышное «Ривай».