Элиза не ждет

      Над землей нависали тяжелые тучи. Собиралась гроза — плохой знак, когда на дворе глубокая осень.       Королева была бледна. Ни кровинки в лице, белее снега и мела. Худые, вечно красные от ожогов пальцы судорожно мяли зеленую массу, остро пахнущую травой. И колдовством — разве без него можно было сшить что-то из крапивы?       — Ведьма как есть! — Ганс не оглянулся. Он знал, кто говорит: старший конюх, который видел королеву дай бог раз в никогда.       — Она самая, — мрачно отозвалась повариха. — До нее на старом кладбище за замком крапива так не разрасталась… А как она запретила ее рвать, так заполнила все!       — Тс-с, — зашипел еще один слуга. — Тут Молчун рядом… Он все с ней таскался, мало ли, вдруг его тоже… околдовала. Как короля.       Ганс буквально кожей ощущал, как они все уставились на него. Он молчал: с детства привык, что о нем говорят разное. Когда ты в тени солнца — тебя видит слишком много глаз.       Проходя мимо, королева — Элиза — замедлила шаг. Ганс ощутил ее взгляд на себе, хотя она по-прежнему смотрела вперед. Внутри все сжалось. Прямо как много лет назад, под взглядом умирающей матери. Она, не могущая шевельнуться после побоев, не назвала своего убийцу, но Ганс его и так знал. Как и его король, слава ему на века.       Епископ, ведущий королеву к закрытой черной карете, подтолкнул ее в спину. Когда процессия отъехала, в небе сверкнула первая молния.

***

      На закрытое слушание Ганса не позвали: его работа рядом с королевой завершилась. Гроза отгромыхала в то же утро, когда королеву увезли на суд, но тучи не развеялись ни тогда, ни в следующие дни.       Ожидая ночи, чтобы выскользнуть из замка незамеченным, Ганс лежал у себя, смотрел в потолок и вспоминал.       Впервые он увидел ее на королевской охоте. Смешно, что он там был, но король с детства держал его, сына своей кормилицы, при себе. Ганс знал все, чего не видел и не слышал никто. И первые пьянки будущего короля, и признания в неприязни к жестокому отцу, и девиц, пытающихся вертеть юным принцем через постель, и как подолгу тот молчал после них. Ядовито-сладкие речи придворных. Ощущение, когда не знаешь, на кого положиться. Знал Ганс и то, чего не должен был знать действительно никто: от чего на самом деле умер старый король, отец нынешнего. За одно лишь это знание он отдал бы за своего короля жизнь.       Его друг и принц перерос все невзгоды — он действительно был достоин трона. Нынче он редко откровенничал даже с Гансом, но по-прежнему доверял. Иные рыцари кривились, что не безродному доверять честь охранять будущую королеву, но молча: короля называли солнцем, однако солнце прекрасно умело жечь.       Ганс помнил, как она рыдала, когда он провожал ее в карету. Беззвучно. Страшно. Стало жаль ее, и он заглянул в пещеру, возле которой ее нашли. Подумав, забрал оттуда все: нехитрую бедную утварь, пучки высохшей травы, веретено, зеленые клубки из травы и травяное же полотнище, в котором угадывалось подобие рубашки.       Король пожал плечами на этот улов, но возражать не стал. «Делай как знаешь, друг», улыбнулся он.       За улыбку светлого короля-солнце многие бы пошли на что угодно. Ганс знал, что на солнце есть пятна, но все равно готов был сделать все для того, кого втайне считал братом.       Она плакала всю дорогу до города. Только когда Ганс показал ей комнату, в которой сложили все вещи из пещеры, слезы прекратились. Она улыбнулась, глядя на пучки крапивы, а потом перевела на него благодарный взгляд — именно тогда Ганс решил, что едва ли она навредит королю, а раз так — не ему осуждать этот выбор. Странная немая девица из леса? Пусть так, был бы счастлив.

***

      Почти год королева толком ни с кем не общалась, лишь Ганс постоянно был рядом. Каждое утро она ходила молиться в маленькую часовню на заднем дворе, да шила целыми днями. От крапивы на ее руках не осталось живого места, на пирах она прятала их в перчатки.       Король подолгу пропадал на границе: еще его отец начал затяжную войну с соседями, но он твердо намерен был покончить с ней в ближайший год. Каждые пару месяцев он приезжал домой на неделю, и в замке нескончаемо шли пиры, а королева тихо и солнечно улыбалась, сидя подле него. Кроме пиров, были и суды, как же без этого. Король рядом с молодой женой стал добрее — это отмечали все. Будто ее испуганный взгляд, когда он хотел вынести суровый приговор очередному вору или мятежнику, делал его мягче. Ганс знал, что это не так. За тех, кто действовал со зла, она не заступалась. Лишь за тех, кто угодил на кривую дорожку из любви к семье или по незнанию.       Она изменилась месяц назад, подумал Ганс, выскользнув из замка ночью. Тогда, когда он увидел кровавые полосы на ее руках. Изменилась так, словно стала не собой, и он уже не был уверен, что может называть ее Элизой. Потайной карман жгло письмо — от королевы к матери самого влиятельного из герцогов, недавно погибшего на войне. Элиза бы на это не решилась.

***

      Король любил ее, Ганс знал точно. Рядом с ней он был мрачен только однажды: когда вышел в первую ночь из опочивальни — слишком быстро для счастливого мужа.       — Не девица… — хмуро сказал он Гансу. — Не пишет, кто ее тронул. Но я знаю, что это было против ее воли. Слишком боится. Молчит и плачет, Ганс, я не могу видеть ее слезы!..       Король в сказки не верил, и полагался на меч больше, чем на молитвы. Но старинные обычаи требовали дичь — окровавленные простыни, невинность невесты. Слишком большой роскошью было бы отвертеться от них, когда епископ и так едва не плевался, давая согласие на свадьбу.       Так на руке Ганса появился шрам от ножа. На короля епископ мог бы подумать, что он покрывает неверность жены, — ведь ведьма непременно должна быть нечистой, — но Ганс всегда был в тени солнца.       Была ли и Элиза счастлива с королем? Ганс не знал, но надеялся. Король заботился о ней, но что-то тяжелое тянулось из ее прошлого, нависало над ней. И однажды, когда он привычно пожелал ей доброй ночи и хотел уйти, что-то словно толкнуло в спину — ее взгляд, отчаянный и безнадежный.       Выйдя в коридор, он долго колебался. Король был в отъезде, врываться в покои незваным права не было ни у него, ни у стражи, стерегущей двери…       Кольнуло болью в старом порезе в руке — наверное, на дурную погоду, — и больше он не колебался. Стражникам, удивленно глядящим в спину, он что-нибудь объяснит потом.       Элиза не успела истечь кровью, но ослабла так, что даже не пыталась его оттолкнуть. Он уложил ее на кровать, перетянул изрезанные руки тканью. И уже потом велел позвать лекаря. В голове билась одно: король не простит, если она умрет. Да что там, Ганс сам себя не простит.       — Если об этом узнают, твоей дочери не жить, да и умирать придется в муках, — спокойно обронил он лекарю.       Тот кивал, бледнея от страха, и Ганс знал: никто не узнает. Лекарю не привыкать хранить мрачные тайны, подумаешь, одной больше. А ему не привыкать угрожать старику — уже приходилось, когда его король убил своего отца.       Взгляд плачущей королевы неожиданно из безнадежного сменился недоуменным. Она огляделась так, словно впервые увидела свою комнату. Ганс тогда не обратил внимания — вспомнил только когда епископ выдвинул свои обвинения. Но сейчас он был уверен: все изменилось именно тогда.       Сжечь ведьму церковник мечтал с самого начала. Король добился брака, но нужно было понимать, что епископ это так не оставит. Что рано или поздно соберет доказательства… или подстроит их. Так и вышло. Походы на кладбища за крапивой, слова старых ведьм, якобы знавших Элизу лично… Ганс знал, что правда здесь сплетается с ложью, но кто будет его слушать? Кроме короля, который нынче не здесь.       Мчась на лошади через лес, Ганс думал, что будет с королевством. Если Элизу сожгут, солнце, его король, спалит дотла все. Если же нет… Но верить в хорошее Ганс не привык.

***

      На следующий день после попытки умереть Элиза впервые обратилась к нему. «Спасибо». Одно написанное слово — и короткое прикосновение к руке. К той, где вился под одеждой шрам, хотя он не был уверен, что она помнила ночь, когда они с королем вместе стояли над кроватью, пока она куталась в кресле в одеяло.       Да, все изменилось после попытки умереть. Элиза так и не объяснила — почему. Улыбалась в ответ на вопросы, качала головой. Но совсем перестала ходить в часовню, и — неслыханное — забросила шитье. Ганс не знал, зачем она шила эти странные травяные рубашки, не знал, почему одиннадцатая рубашка была начата, но так и не станет никогда дошитой. Глядя, как теперь королева спокойно гуляла по замку, улыбалась придворным и постоянно писала письма влиятельным аристократам, он гадал: а знал ли он Элизу? И та ли она, кого забирали из леса? Но выяснить не успел. Епископ сделал ход быстрее.       Прежде чем зайти к герцогине, он все-таки сломал восковую печать на письме.       «Даю слово королевы, что ваш сын не зря погиб на войне: ваш внук получит половину захваченных земель, если вы поможете мне. Церковь слишком сильно довлеет над страной и душит ее развитие. Епископа нужно сменить».

***

      Стопка дров возвышалась на площади. Королева по-прежнему была бледна — и спокойна. Она так и не выпустила из рук странные рубашки. Епископ глядел торжествующе, а Ганс молча ждал. После возвращения от герцогини за каждым его шагом следили. Он встал поближе к будущему костру и ждал. Она обещала, что это письмо спасет ее…       Очередной раскат грома совпал с хлопаньем множества крыльев.       — Колдовство!       Белые лебеди окружили королеву, угрожающе глядя на толпу. Палач отшатнулся, так и не успев привязать ее к столбу. Она накидывала на лебедей длинные травяные рубахи — и на этот раз действительно творилось колдовство. Белые перья исчезали, оставляя вместо себя растерянных юношей. Десять — одиннадцатый остался лебедем.       — Сестра, — всхлипнул самый младший, совсем мальчишка. — Ты спасла нас…       Он съежился у ее ног, заплакал.       — Сожгите ее! — взвизгнул епископ.       Ганс метнулся к королеве, выхватил меч, готовясь ее защищать, но оказалось не нужно: раздался сигнал рога, и на площадь ровным строем зашли люди в доспехах и под герцогскими знаменами.       — Вот и все, — раздался за его спиной женский голос. — Сказка бы не кончилась хорошо, это красивые выдумки… но я позаботилась о хорошем финале. Что смотришь? Ты наверняка уже понял: я не Элиза. Тебе придется с этим смириться. И твоему королю тоже. Думаю, мы договоримся: он любил ее, но он умен, а я не нарочно заняла ее место.       — Кто ты? Откуда?..       — Издалека, — улыбнулась она. — Из другого времени и пространства.       Ганс нахмурился, пытаясь осознать ее слова.       — Ты знала про суд. Как?       — Это было в моей любимой детской сказке. Правда, на деле Элиза оказалась слабее, чем было написано. Потеряла веру, решила умереть… Но я из более прочного теста, — она усмехнулась. — Волк в овечьей невинной шкуре, который не станет ждать спасения, а позаботится о себе сам и сожрет всех врагов. После российской тюрьмы… ну, неважно, что это… замок из сказки раем покажется. Даже если в нем полно змей. Да и со змеями можно договориться.       Значит, вот почему Элиза… та, что вместо нее… постоянно писала письма придворным. Она не стала полагаться на звание королевы — вместо этого решила найти силу в поддержке подданных.       Ганс молча оглядел постепенно приходивших в себя юношей. Они слышали ее слова, но для них это словно было неважно. Младший так и сидел, съежившись и прижавшись к ее ногам.       — Последний лебедь. Кто он?       — Старший брат, — королева скривилась в странной усмешке. — Шрам на твоей руке из-за него. Он… должен заплатить. За насилие над Элизой. За побои младших. За чужую боль и слезы. Он много чего делал. Прямо как отец твоего короля. С которого вы тоже взяли цену, верно? Ты и твой король… мой супруг.       Она осторожно отстранила мальчишку, шагнула к Гансу и потянула меч из его руки. Он мог не отдавать его, но, глядя в ее решительное лицо, передумал.       Белые перья последнего лебедя окрасились кровью, голова скатилась на землю. Младший из братьев вздрогнул, остальные отвели глаза. Никто не удивился, не возразил — и это подтверждало ее слова о чужой боли.       — Дел будет много, — задумчиво сказала королева. — Разобраться с надоевшей всем войной, слишком много бед она принесла. И мачеху, заколдовавшую моих братьев, придется убрать: гроза тоже ее рук дело, никак не отстанет… Ганс, ты верен королю. Ты был верен Элизе. Будешь ли верен и теперь, узнав все?       Сквозь тучи наконец пробилось солнце. Епископа уводили с площади, а герцогиня, сделавшая свою ставку, мягко разгоняла толпу. Воздух пах переменами: там, на границе, их принесет король. Здесь же…       Глядя на непонятную женщину, занявшую место его королевы месяц назад, Ганс кивнул. В конце концов, может, все к лучшему?