Звёзды на плечах

Федоренко Амина Артёмовна. Так звали молодую азиатку с шахматной окраской волос. В прошлый раз Хабалов видел её другой: насмерть перепуганной, размазывающей дрожащими пальцами сопли и слёзы по опухшему перекошенному лицу. Теперь же она излучала спокойствие и уверенность. И отстранённость. Одетая куда более скромно, чем в день первой их встречи, в серое школьное платье с воротничком и плотные чёрные колготки, она сидела перед столом дознавателя, сложив руки на коленях и глядя куда-то в сторону, так, чтобы ни с кем не пересечься взглядами. — …Потом этот человек, Грушевский… — она рассказывала ровным, уверенным голосом, — напал на второго полицейского. Ну, вот этого. — На сержанта Хабалова? — Да. — А где он изначально был? Почему «потом»? — в голосе дознавателя Гришко прорезались подозрительные нотки. — Не знаю. Я была в стрессе и не заметила. — Но вы сказали «потом». — Потому что я обратила на него внимание только потом. Не знаю, что он до этого делал. — Хорошо, а дальше? — А дальше Грушевский повёл себя неадекватно, и, несмотря на предупреждения, напал на полицейского, и тот в него выстрелил. Больше я ничего не видела. — Сколько раз выстрелил? — Не помню. — Но помните, что он совершил предупредительный выстрел, так ведь? — Да. Хабалов изумлённо вскинул брови и впервые встретился взглядом с тёмно-карими, почти чёрными глазами Амины. В них было ледяное спокойствие. Она едва заметно кивнула ему и снова отвернулась. — Количество выстрелов вы не помните, но точно можете сказать, что предупредительный был? — Да, могу. — И как же так получилось? — Предупредительный выстрел был в воздух, — Амина пожала плечами. — То есть выстрел был точно не один? — Да, точно не один, потому что как минимум один был произведён в воздух, а другой — в Грушевского. — А Грушевский, вы сказали… — Вёл себя неадекватно, да. — В чём это выражалось? — Он нецензурно выражался, он угрожал применить насилие и в конце концов напал на полицейского. — Вы говорили, что он был в состоянии наркотического опьянения. От своих слов не отказываетесь? — Не отказываюсь, я в этом уверена. — Откуда уверенность-то? — сбился на неофициальный тон Гришко. — Ни он, ни Чубаев этого не скрывали, — Амина раздражённо дёрнула плечом, и это не укрылось от внимания Гришко. — То есть как это? — Они сами в этом признались и предлагали нам соль, — судя по взгляду девушки, она поняла, что совершила ошибку, но было поздно. — Какую такую соль? — изобразил дурачка Гришко. Хабалов всё это время молчал, разглядывая собственные сжатые в замок ладони. Кишки, в свою очередь, сплелись в узел и смёрзлись намертво. Сердце поднялось к горлу и колотилось в бешеном, сумасшедшем ритме, и его быстрые толчки отдавали в зубы, виски и глазные яблоки. — Не знаю, что он имел в виду. — Тем не менее вы поняли, что речь идёт о наркотиках. — Да. — То есть вы опираетесь лишь на слова этих людей? — И их неадекватное поведение. — Но вы допускаете, что Чубаев и Грушевский могли соврать? — Да. — И тем не менее вы говорите, что уверены, что они были в состоянии алкогольного опьянения. — Хорошо, не уверена, — Амина сдалась и явно занервничала. Хабалов поднял голову и наткнулся взглядом на зелёные, как бутылочное стекло, ехидные глаза Гришко. И наклейку с перечёркнутой бутылкой рядом на шкафу. Очертания шкафа и жёлтого линолеума постепенно размывались, превращаясь в залитый кровью асфальт. В трепещущую крыльями бабочку из крови и плоти на месте горла Чубаева. В крошево из мозгов, костей и мяса на месте головы Грушевского. В красные ручейки из носа и рта полуживого Кобылина. В памяти всплыла похожая картина: Кобылин сидит на ступеньке у подъезда и остервенело трёт рукавом куртки разбитый нос. На асфальт летит длинная кровавая сопля. — Фу, блядь, не могу. Не переношу кровь. Он пьян и зол. Это был ещё второй курс полицейского колледжа, им было по семнадцать лет. Кобылин в очередной раз вляпался, устроив разборки с парнем своей возлюбленной, а Хабалов примчался его защищать, несмотря на тот факт, что тогда они были в ссоре. Почему, кстати? Ах да… Кобылин был остёр на язык и редко думал, прежде чем говорить, а Денис не сразу к этому привык. Конкретно в том случае… «Нет, ну серьёзно, твой батя ёбнутый? Он что, блядь, Герман Стерлигов? Он реально вас вывез в деревню без связи? И что, блядь, что с вайфаем, вам реально туда дозвониться нельзя? Ты мало того что деревенский, так ещё и из семьи шизов? Они у тебя не православнутые, часом? Пиздец…» — звучит в голове. Так, всё. Незачем об этом вспоминать, тем более сейчас. — В смысле? Ты крови, что ли, боишься? — Не боюсь, — гневно возразил Кобылин. — Просто брезгую. Противно, не могу. — Охуенную ты для себя работу выбрал с такими задатками. — Какими такими? — моментально вспылил Кобылин. — Такими полезными качествами для мента, как боязнь крови, блядь, — фыркнул Хабалов. Он всё ещё обижался. — Еблан, причём тут боязнь? — шипит Кобылин. — Я же сказал, мне просто неприятно. Обыкновенная здоровая брезгливость. Это ты, может, любитель крови и других всяких человеческих выделений, а я нет. Когда они приехали на вызов на Чкаловском проспекте, где наркоман буквально растерзал женщину в подъезде, Кобылин, только скользнув взглядом по забрызганным кровью стенам, метнулся за угол, где его тут же вырвало. — Блядь, только никому не говори, понял? Никому! — взмолился он тогда. А Хабалов только кивнул, торопливо помогая ему оттереться от блевотины влажными салфетками.