Звёзды на плечах

— Почему ты так сказала? — он специально не употреблял слова «соврала». Потому что не было никакого предупредительного выстрела. Их было четыре, и все в цель. Отличник огневой подготовки Хабалов не промахнулся ни разу. — Услуга за услугу, — сухо отозвалась Амина. — То есть? — не понял Хабалов. — Ты мне — я тебе. А потом, я надеюсь, мы больше никогда не увидимся. — Слушай, чисто ради интереса. Кто ты по национальности? — вдруг вырвалось у Хабалова. — Мама татарка, папа кореец, — отчеканила Амина. На несколько минут воцарилось молчание. — Амин, а он правда… — Кто «он»? — Грушевский. Ты правду про него сказала? — Ну да, — Амина скривилась. — Оба первостатейные уёбки. И оба под альфухой. — И вы вместе с ними? — Я такое говно не юзаю. — А чё тогда задёргалась, когда пошла речь за соль? — Это уже моё дело. А мы с тобой друг другу помогли и на данный момент можем разойтись. — Подожди. Ты можешь рассказать хотя бы мне, как всё было-то? Они к вам подсели в «Бейлисе»? — Наоборот, — Амина тяжело вздохнула. — Что, вы к ним? — Маша. Она разговорилась с этим Грушевским, он нас позвал к ним за стол. Я ещё с полслова поняла, что этот его дружок припизднутый, но не рассчитала, насколько. А Маша решила по старой схеме. — Бухнуть за их счёт, а потом продинамить? — догадался Хабалов. — Какой ты догадливый, — кисло отозвалась Амина. — Но им это не понравилось. — Как ты можешь догадаться, да. Но там… Там ещё раньше началось, — Амина потёрла виски подушечками пальцев и шмыгнула носом. — Начались домогательства по жести просто. Какие-то шутки стрёмные. Потом этот еблан мне показал фотки людей со срезанными лицами, типа, «дебальцевские фантомасы». Говорит, я на Донбассе воевал, то-сё, я, блядь, любого захуярю, я враг общества… — Почему ты об этом не сказала? — растерялся Хабалов. — Кому? Следаку? — Амина издевательски улыбнулась. — Он не сле… неважно. Да, ему. — Потому что это вызовет дополнительные вопросы и дополнительные разборки. Я не хочу к вам сюда ходить, как на работу. Мне это нахуй не надо. Я же сказала: ты — мне, я — тебе. И разбежались. Дальше сами как-нибудь разберитесь у себя. У меня своя жизнь есть. У тебя тоже, наверное. Хабалов видит краем глаза силуэты Гришко и Жандаева. Гришко высокий и тощий, Жандаев — крепко сбитый и приземистый. Питбуль и аист. «Ну что, Хабалов, на этот раз пиздец как облажался?» — звучит в голове. — Иди уже, — не глядя на Амину, устало пробормотал Хабалов. — А то решат ещё, что я на тебя давлю.

***

Баир Жандаев, флегматичный бурят. Казалось, в безразличии к внешнему миру ему не было равных: если бы некие террористы смогли взять в заложники всё население Санкт-Петербурга и убивали каждого при нём по одному, медленно и мучительно, ни один мускул не дрогнул бы на его всегда неподвижном, будто из камня высеченном лице. Этот человек поистине познал дзен. Редко случались форс-мажоры такого масштаба, чтобы капитан Жандаев хотя бы слегка нахмурил брови, окончательно похоронив под ними свои узкие чёрные глаза. Однако именно это сейчас и произошло. «Ну что, Хабалов, на этот раз пиздец как облажался?» — звенело в ушах и повторялось раз за разом, создавая эффект заевшей пластинки. Да, тут и не поспоришь. Насколько ему помогут свидетельские показания Федоренко — пока что трудно было загадывать. Его жизнь сейчас целиком и полностью зависела от благосклонности высокого начальства. Не только, конечно… Но преимущественно именно от этого. «Твой батя что, блядь, Герман Стерлигов?» — когда-то спрашивал, явно с издёвкой, Кобылин. «В некотором роде», — мысленно ответил ему Хабалов. Трудно сказать, что конкретно сподвигло его вывезти всю семью из Пскова и обосноваться в деревне, где даже сотовых вышек нет. Забрать дочерей из школы. За них-то он явно переживал больше, чем за Дениса. (Интересно, как долго упражнялся бы в остроумии Кобылин, узнав, что Денис — единственный мальчик в семье, где семь детей?) За Дениса никогда не переживали. На него всегда рассчитывали. Денис, в ванной крыса, девочки боятся туда заходить. Разберись. Ты же мужчина. Денис, проводи сестру в школу. Забери из школы. Помоги. Уступи. Разберись. Они ошиблись. Ему ничего нельзя доверить. На него нельзя полагаться. Из надежды всей семьи он превратился в разочарование и позор. В составе экипажа должен был в тот день быть капитан Жандаев как старший офицер (Хабалов с Кобылиным из сержантского состава, не должны они были оставаться одни). Он не должен был засыпать на дежурстве. Не должен был отпускать Кобылина одного. Не должен был позволить ему проигнорировать того бухого парня из «Бейлиса». Это же их работа, блядь. Что, не могли проверить? Жопа бы отвалилась? Уёбки, блядь, дебилы, сами во всём виноваты, сами, сами, сами, сами… Хабалов на ватных ногах вышел за территорию отделения, чувствуя себя скорлупой, оболочкой, натянутой на пустоту. В черепной коробке — тоже гулкая пустота. И непроглядная тьма. Странно было осознавать, что убил человека и не испытываешь по этому поводу никаких угрызений совести. Ему, наверное, должно быть стыдно, что так получилось. Должно быть жаль. Ему жаль, конечно — в целом, что всё это с ним произошло. Но если рассматривать эпизод с убийством Грушевского отдельно — то просто никак. Случилось и случилось? Нет, не так. А как тогда? Денис посмотрел на своё отражение, расплывающееся в глубокой грязной луже. Вроде, и он тот же. У него не выросли ни рога, ни клыки. Не вытекли и не загорелись красными огоньками глаза. Ничего не отвалилось. Он впервые задумался: сколькие из людей, которые проходят сейчас мимо него, могут быть убийцами? Чувствуют ли они что-то особенное, проходя мимо него? Сторонятся ли они его? Он не сразу заметил, как собственное отражение, подёрнутое рябью, слилось с другим, чужим и незнакомым. — Привет, — ехидно произнёс кто-то над самым его ухом. Он вздрогнул. Рядом с ним оказалась невысокая девушка, голова которой из-за стрижки «боб» напоминала половинку ореховой скорлупы. — Помнишь меня? Я Нэнси. — А должен? — уныло отозвался Хабалов. — Мы с тобой болтали, когда я в КПЗ сидела, ну! — с искренним возмущением заявила девушка. — О чём? — Обо всём. — Обо всём — это ни о чём. Он пригляделся: нет, никаких знакомых черт. Тонкие брови, огромные выразительные глаза, вздёрнутый нос. Определить возраст по фигуре не представлялось возможным: одета Нэнси была в огромную бесформенную толстовку, полностью скрывающую очертания туловища, и абсолютно не сочетающуюся с ней короткую клетчатую школьную юбку. Маленький рост в сочетании со звонким голосом создавали обманчивое впечатление, что перед ним и правда школьница. Ученица, максимум, старшей школы. Если не средней. Но и черты лица, какие-то «взрослые», и взгляд, и другие, неуловимые мелочи, давали понять, что школу этот человек давно закончил. — За что сидела хоть? — А ты не помнишь? — девушка прищурилась. — Наркотики? — равнодушно предположил Хабалов. — Нет. — А что тогда? — тут он уже по-настоящему удивился. — Угрозы, оскорбления, преследование, — собеседница хихикнула, словно сказала что-то смешное. — Да ну? — недоверчиво фыркнул Хабалов. — Ну да. Как это не помнишь, если мы с тобой это и обсуждали? — снова щурится. — Знаешь сколько вас таких? — Хабалов равнодушно повёл плечом. — Прям таких, как я? — Ну… ну не прям таких. Кому ты там угрожала? Чем? Нэнси поманила его пальцем, предлагая подойти поближе. Он отрицательно мотнул головой, и тогда она приблизилась сама. — Засунуть мясницкий нож в пизду и провернуть. А потом наколоть на него матку, вытащить её и заставить съесть. Потом отрезать сиськи и облить ебало кислотой. — Блядь, — Хабалов отшатнулся. — Знаешь что? — Знаю, — девушка закивала и плотоядно ухмыльнулась. — Потому и обратилась к тебе. Ты из всех самый нормальный там был. Да подожди! Не уходи! — Что? — вяло ответил Хабалов, даже не обернувшись. Была такая песня у Ирины Аллегровой, он не раз слышал её по пути на работу в провонявшей бензином маршрутке: «Не обернусь, уходя…» — Я же за помощью к тебе обращаюсь, ну! — Какой? — ещё более умирающим голосом отозвался Хабалов. — Что мне делать, чтобы до суда не дошло? — Я откуда знаю? — Ну в смысле? Ты же в ментовке работаешь! Ты протокол читал вообще? — Не помню. — Ну и дырявая же у тебя голова. Какое-то время она молча шла рядом с ним, сопя и кусая губы. — Слушай, давай я тебе минет сделаю? — Чего?! — А ты мне поможешь отмазаться. На секунду они встретились взглядами, и Нэнси оглушительно расхохоталась. — Да конечно! Размечтался, блядь! Хабалов тяжело вздохнул и потёр глаза. Ледяной ветер сдирал с почерневших деревьев кроваво-красную листву. Вот он сейчас идёт по улице. Бесцельно шляется. А Грушевский уже никуда и никогда не пойдёт. Потому что нет больше Грушевского. Эти мысли не вызвали никакого внутреннего отклика. Просто ткнулись в пустоту и погрузились в неё, увязли в непроглядной тьме его сознания. — …ты вообще слышишь меня? Тебе реально, что ли, всё равно? Хабалов пожал плечами. — Я уродина, по-твоему? — Нет. — А какая я? Хабалов хотел сказать «ёбнутая», но поленился. — Ты не по девочкам, что ли, слушай? — Нэнси обогнала его и заглянула ему в глаза. — Вообще никакого отклика. Ну точно! В её тёмно-зелёных глазах вспыхнули дьявольские, издевательские огоньки. — Отстань от меня, — еле шевеля губами, отмахнулся от неё Хабалов. — Или… — Или что? Воспользуешься служебным положением? — ещё больше развеселилась девушка. — Типа того. — Думаешь, форму надел, такой крутой сделался? А без формы ты кто? Хабалов промолчал. «Парень в крутом костюме, кто ты без него?» Не миллиардер, не плейбой и не то чтобы филантроп. — Ты… ну, никакой, — Нэнси брезгливо поморщилась. — Никто. Ни о чём. — И? — Что «и»? — она впервые слегка растерялась. — Дальше что? Ты меня здесь пасла, чтобы это сказать? — Никто тебя не пас. Кому ты нахуй сдался? — Нэнси гневно поджала губы. — Хочешь сказать, что пришла сюда в случайное время и случайно меня встретила? А зачем ты вообще сюда пришла? — Знаешь, я всегда ментов воспринимала не как людей, а как однородную серую массу. Правду говорят: «мышиная порода». — Цель какая? — невозмутимо переспросил он. — Цель сказать, чтоб ты шёл нахуй, — огрызнулась помрачневшая Нэнси. — Ну, сказала. Гордо вскинув голову, девушка развернулась и пошла в противоположном направлении. Через три шага она обернулась, показав ему средний палец.