Нити, верёвки, канаты

Первое, что Арсений хочет сделать, как только понимает, что опять проиграл самому себе, — полноценно вдохнуть, но не может из-за затянутого на шее туже прежнего ошейника. Они не обсуждали такое, это импровизация со стороны Антона, что, стоит заметить, абсолютно отвратительная и неправильная вещь, если судить по всем законам темы, но кого это, блять, заботит? Точно не Арсения, который и сам хорош в том, что в каждую их встречу в этой комнате пытается взять на себя больше, чем может выдержать, и каждый раз рискует упасть в дроп, из которого определённо будет тяжело выйти без последствий. Попади он в руки какому-нибудь другому верхнему, то всё закончилось бы в секунду, когда Арсений начал бы вытворять свои фокусы, но Антон вообще ненормальный верхний, чтобы поступать так, как следует. Антон — самый отвратительный верхний, которого Арсений может только представить. Признаться честно, у Арсения и других-то не было, знания только теоретические, но это не мешает ему понимать, что очень многое из того, что вытворяет Антон, не то что неправильно, а просто-напросто недопустимо. Из какого-нибудь клуба его попёрли бы с позором, а Арсений даже не терпит, а наслаждается, когда Антон не поддаётся ни на какие провокации с его стороны. И вот сейчас об этом Арсений жалеет: конкретно в этот момент не помешало бы чуть-чуть понимания того, что дышать трудно, со стороны Антона. Но Арсений не скажет, что ещё чуть-чуть — и грань, даже не заикнётся об этом. А Антон не почувствует, что надо бы ослабить хватку, он же понятия не имеет, каково сейчас Арсению. И никогда не поймёт, потому что к себе не подпустит с такими действиями на пушечный выстрел. О, это Арсений выучил уже давно. Наверное, тогда, когда смотрел на Шастуна, облизывался, представляя, как нагнёт это совершенно не гибкое тело над какой-нибудь поверхностью в одном из городов тура, а в итоге неслабо так получил при первой попытке. Худое нескладное тело, причёска как у маминого любимого сыночка, унизанные металлоломом пальцы, цепи, которые непонятно как ещё не перевесили самого Шастуна, несмелые ответы на слишком уж развязный пьяный поцелуй от Арсения, — вот это всё, почему нельзя было даже предположить, насколько сильно Антону противны поползновения в его сторону в каком-то издевательском ключе. А именно в таком Арсений и пытался. Нет, он не вкладывал в это какие-то издевательства в прямом смысле этого слова, но и трепетного отношения в его действиях не было. Ему хотелось взять, отыметь — как угодно называть можно, от этого ничего не изменится. Ему хотелось ощутить, как наверняка тугая задница Шастуна сожмёт его член, — почти что так же сильно, как сейчас и сам Антон затягивает ошейник на ещё одно деление, — полапать во всех местах, оставить отпечатки собственных пятерней на бледных ягодицах, потянуть за тогда ещё короткие волосы. Неистовое желание просто взять, чтобы никто не зарился на тогда девственного в плане мужчин Шастуна, разбилось о внезапно ниоткуда материализовавшиеся скалы принципиальности и жёсткости Антона. Даже сейчас, с красным кляпом во рту, хочется усмехнуться тому, как это было неожиданно. Тогда, впервые увидев в этом двухметровом пьяном недоразумении совершенно не то, что ожидалось, Арсений не понял, каким образом он мог так ошибиться. Нет, было не так: в двухместном номере, где еле-еле горел прикроватный светильник, Арсений подумал, что Антон просто не понял, что он ему предлагает. Глупая попытка повторить свои действия не то что не увенчалась успехом, а оказалась полностью провальной — Арсений смачно получил по скуле, вдобавок ещё и обзавёлся несколькими ссадинами от многочисленных колец. То, что было дальше, не имеет чёткой хронологии. Вот Арсений зачем-то бьёт Антона в ответ — видимо, это и называется безрассудным поведением под действием алкоголя, а дальше несколько лет непонятных происшествий, случайных встреч, пьяных поцелуев, когда каждый пытался показать, что давать слабину не собирается — спасибо непонятно откуда взявшимся принципам, не имеющим под собой никакого логического обоснования. При всём желании зайти дальше поцелуев и укусов Арсений не позволял себе такого. Они прекратились, как только начались встречи. Тем более что он поклялся себе, когда впервые почувствовал тягу к мужчинам (слишком громко сказано для простого желания ебать всё, что движется, когда женщин стало мало): в жопу себя трахать не давать — это точно не для него, а для какого-нибудь нежного мальчика, в рот не брать, а если уж жизнь заставит, то сперму не глотать, и вообще не подставляться ни в каком смысле и оставаться нормальным мужчиной, а не… вот этим вот. И всё это совершенно не мешает ему быть самым покорным, блять, нижним. Удивительно, но всё, что он себе пообещал, с ним не происходит даже сейчас: на его анальную девственность Антон не покушается, хоть Арсений и видит в их немаленьком инструментарии что-то похожее на пробки разных размеров; с чужим членом вообще никаких взаимодействий нет, а вот последний пункт про «не подставляться» проваливается настолько, насколько это вообще возможно. Арсений не подставляется в привычном смысле этого слова и формально всё ещё подходит под своё определение нормального мужика. Только уж лучше для его маскулинности, наверное, было бы принять пробку в зад, а не стонать, выпрашивая хоть каплю внимания к себе, а потом не стонать ещё громче, когда Антон вместо того, чтобы провести скользкими от смазки руками по члену, который от долгого возбуждения потемнел, накидывает на основание тонкую верёвку, делает несколько туров и спускается к яйцам, повторяя с ними то же самое. Сколько уже прошло с тех пор, как Арсений лёг на эту кровать, непонятно. Часов в комнате нет, а его собственное восприятие времени нарушено. Может быть, прошли минуты — это если опираться на все моменты, когда Арсению хотелось, чтобы всё закончилось как можно скорее; может, и часы, потому как большую часть времени Арсений молит всех, кто только может слышать его немые просьбы, чтобы это продолжалось ещё и ещё и ни в коем случае не сбавляло обороты. Антон не чувствует, когда надо остановиться — в этом его главный недостаток и самое любимое для Арсения преимущество. Они оба здесь не для правильности, не для того, чтобы соответствовать каким-то правилам проведения сессии. Да и не сессия это вовсе — маленькое шоу для двоих. Арсений здесь для того, чтобы самому себе доказать, что он выдержит любую инициативу Антона и не позволит тому доказать, что Арсений может чувствовать: он не даст услышать что-то громче сдавленного стона, когда горячий воск попадает на лобок в пугающей близости от основания члена; он не будет дёргаться, когда на раздражённую от многочисленных шлепков кожу попадает очередной раз ладонью или чем пожёстче; не будет закатывать глаза и подаваться бёдрами вверх, когда Антон в очередной раз начнёт изводить его дрочкой. Кстати, об Антоне — Арсений до сих пор не понимает, зачем ему это. Вряд ли уж им двигает желание посмотреть, до какого состояния он может довести Арсения, здесь что-то другое. Более глубокое, потаённое, до сих пор неизведанное. Единственный неоспоримый факт: Антону это нравится — это видно по тому, как он закусывает губы каждый раз, когда Арсений таки срывается и даёт реакции больше, чем должен был; видно по его стояку, который тот и не пытается прикрыть. Арсений убеждает себя, что член не может быть привлекательным, потому что это, блять, член. Но с недавнего времени каждый раз, когда Арсений видит стояк Антона, то невольно заглядывается на него, губы зачем-то облизывает, прикидывая, какой он на вкус. Объяснить это своему внутреннему нормальному мужику не получается, пусть и очень хочется, остаётся только списывать это на побочный эффект их с Антоном взаимодействия. И вообще надо бы заканчивать это всё поскорее, мало ли чего Арсению ещё захочется. К чёрту все эти размышления — Антон, видимо, понял, что Арсений уже приспособился и к ошейнику, и к кляпу, и к обвязанному верёвкой члену. Когда накатывает очередной волной, Арсений пытается хоть как-то избежать этого — ему кажется, что тело не выдержит. Это возвращает его в реальность, где нет мыслей, а есть только чувства. Боль, удовольствие, неловкость, жажда — не та, которая биологическая потребность в воде, а другая, инстинктивная, когда мало даже того, что в избытке, и хочется больше. Фокус зрения теряется, и картинка перед глазами оттого размытая. Но Арсений и так видит, как выглядит Антон: тот сидит на коленях меж чужих разведённых ног, одной рукой зажимает основание собственного члена, а другой — дрочит Арсению. И улыбается — так нагло, что хочется вмазать, но и так понятно, что Арсений этого не сделает. На то есть как минимум две причины: первая — Арсений не бьёт первым, потому что он воспитанный, вторая — Арсению нужно просить разрешение на каждое своё действие. Вряд ли Антон даст ему согласие на это. Называть дрочкой настоящее издевательство — глупо. И безрассудно. К тому же совершенно неправильно, но это слово Арсений забывает, когда они с Антоном остаются наедине. Даже стонать больно из-за пересохшего горла, но сдержать эти звуки не получается. До оргазма ещё чуть-чуть, совсем немного, и Арсений даже готов к тому, что Антон снова его остановит, не даст того, чего хочется больше всего. Но тело Арсения не готово к продолжению и хочет сдаться, потому что считанные секунды — и пиздец. Точно нельзя сказать, что будет, когда они перейдут черту, и в какой-то момент Арсений задумывается над тем, что, возможно, ему это понравится, но остатки всего того здравого, что ещё остаётся в голове, кричат о том, что до этого доводить нельзя. Арсений с ними соглашается. Антон — тоже. Конкретно сейчас Арсению хочется взять свои слова о том, что Антон — отвратительный верхний, назад. Будь он действительно таким, то не почувствовал бы, что надо остановиться. Антон вытирает руки о простыни, избавляясь от лишней смазки, и начинает снимать верёвку с чужого члена и мошонки. Арсений знает, даже больше — видит, что происходит, но будто бы находится где-то не здесь. Как только последняя обмотка исчезает с члена, получается немного расслабиться. Дальше — ошейник, который Антон не снимает, но ослабляет так, чтобы сдавливало совсем чуть-чуть, практически невесомо. Когда Антон убирает кляп, Арсений чувствует себя то ли пустым, то ли голым, а может, и всё сразу. Горлышко бутылки неожиданно оказывается у губ, и Арсений толком не соображает, зачем ему оно и что с ним делать. Слышно, как цыкает Антон, а после Арсения оттягивают за отросшие волосы, заставляя запрокинуть голову, и убедительно просят не захлебнуться. Сначала вода обжигает пересохшее горло, а потом Арсений полноценно возвращается в сознание и начинает жадно пить. До этого момента он и не понимал, насколько сильно хотел. Что ж. Арсений кивает, и Антон убирает уже практически пустую бутылку на место. Всё ещё кажется, что верёвка на члене, а ошейник плотно затянут на шее. Да даже остаётся ощущение кляпа во рту, которое пройдет уже скоро. Арсений знает, что это не конец. В теории, должен бы быть, но не у них. Это с натяжкой можно назвать прелюдией, которая, как всегда, занимает большую часть времени. Но Арсений знает, что это лишь подготовка к вишенке на торте — и так каждый раз. Пожалуй, лучше упустить тот факт, что именно эту прелюдию Арсений жаждет больше, чем то, что следует после неё. Пока что сложно понять, почему так происходит. Даже проскакивает шальная мысль о том, что всё, следующее во второй части их встреч, в скором времени Арсения интересовать перестанет. Или будет интересовать, но уже в видоизменённом формате. Даже за такие мысли внутренний нормальный мужик начинает паниковать и бегать по черепной коробке в панике, но Арсений от этого начинает смеяться — до чего же он, блять, докатился. — В норме? — спрашивает Антон и ведёт бровью. — Нет, — Арсений отвечает резко. Непозволительно резко, хочется добавить. Не грубо, потому что Арсений помнит про рамки дозволенного. Стоит о них забыть — Антон напомнит. Этого Арсений не хочет. Точно не сейчас. — За языком вообще не следишь? Забылся? Становится ещё смешнее от того, с каким выражением лица Антон это говорит. И нет, с тех пор, как Арсений считал Антона сладеньким мальчиком-одуванчиком, его лицо совершенно не изменилось. Увидь Арсений Шастуна в его нынешнем облике впервые, то подумал бы точно так же. Но этот мальчик-одуванчик хоть и выглядит нелепо, пытаясь придать голосу нотки доминантности, совсем ему не свойственные, но всё же является верхним для Арсения. Наверное, лучшим из возможных. Поэтому Арсений не иронично вспоминает, где его место. — Никак нет. — Так-то лучше. Как себя чувствуешь? — Могло быть и лучше, — Арсений мешкает, не понимая, хочет добавить то, что пришло ему в голову, или нет, — если бы ты не касался меня своим членом. Мне противно. Да, Антон действительно сейчас касается головкой члена чужого живота. Совсем немного, но касается. Арсений безбожно врёт: нисколько ему не противно. — Мне противен ты весь, — Антон вновь оттягивает пряди на макушке Арсения, но в этот раз сильнее прежнего, чтобы было ощутимо неприятно. Антон, кстати, тоже безбожно врёт. — Хочу скорее это всё закончить, — говорит Антон и поднимается. В распоряжении Арсения меньше минуты свободного времени, когда можно просто подышать. Дальше — больше. И Арсений прекрасно знает, что Антон достаёт из тумбочки, крышка чего сейчас щелкает. Он даже готов поклясться в том, что если повернёт голову, то увидит, как Антон заводит руку за спину и проверяет, требуется ли ему ещё растяжка. Но Арсений не поворачивается — разрешает себе в эту встречу не погрязнуть с головой в понимании того, как всё меняется в его восприятии Антона и их взаимодействия в целом. Это не больше, чем просто секс с приятным дополнением. Нормально, когда у нижнего верхний — такой же мужчина, это ничего не значит. А секс… ну, блять, Арсения же не трахают? Нет. И какая разница, кому и куда пихать, пока не вставляют тебе. Этим получается себя утешить, но ненадолго. Самообман полезен в меру, а когда с ним происходит перебор, то он только ухудшает состояние. Когда Арсений вернётся в съёмную московскую квартиру, то выпьет чего-нибудь крепкого. Может быть, даже не одну стопку. Там он позволит себе быть честным с самим собой, несколько раз посмотрит в зеркало, проверяя, не перепидорился ли он, а потом, не найдя видимых изменений, выпьет ещё или зажжёт сигарету. Он точно не ответит Антону на сообщение с вопросом о самочувствии, чтобы на пьяную голову не написать лишнего. Наверняка Арсений зайдёт в диалог только спустя энное количество дней — промежуток между встречами сокращается каждый раз и уже достиг недели вместо изначального месяца — с просьбой о встрече. Но это всё потом. Сейчас Арсений себе врёт, убеждая, что у него не падает просто потому, что очень хочется секса, а не потому, что он возбуждается всё сильнее, когда смотрит на Антона, седлающего его бёдра. Это просто выработанный рефлекс: Арсений видит Антона в такой позе и понимает, что скоро будет долгожданный оргазм. Всё, никак иначе, по крайней мере, сейчас. Руки всё ещё связаны за спиной. Это Арсения вполне устраивает, но неудобно оно только тем, что никак не подать знак о том, что ему хочется кое-что сказать. — Мне не нравится, что ты елозишь, — Антон закатывает глаза. — Хочешь что-то показать? Арсений кивает. — Пить? Закончить? Что-то сказать? Арсений вновь кивает на последнем вопросе. — Говори. — Тебе самому не противно? — хриплым голосом спрашивает Арсений. — Конкретно? — Антон наверняка понимает, о чём речь, но всё равно уточняет. — Всё это? Ты же подставляешься. — Я лучше буду подставляться, чем разыгрывать из себя натурала, — Антон пожимает плечами. — Хуёвый из тебя актёр, кстати. И это чистая правда. С каждым разом Арсений играет всё хуже и хуже, и тот день, когда не получится надеть на себя привычную маску из-за того, что она просто-напросто сломается, представляется ему или сущим кошмаром, или манной небесной и концом всего этого парада. И чтобы этого не случилось, надо бы закончить это всё, оборвать все связи с Антоном, кроме исключительно рабочих, но Арсений не может. Вот просто не может и всё. Он не продержится даже неделю и сорвётся, вновь наберёт знакомый (по-честному, выученный наизусть) номер, попросит о встрече и ожидаемо получит согласие, потому что он верит в то, что Антону это тоже нужно. Может, и нет, но если и так, то Арсений не хочет об этом задумываться. Тогда ему определённо станет ещё хуже. Вырезанный на изголовье кровати узор впивается в спину. Видимо, они здесь уже долго — раньше такого ощущения не было. Антон проводит скользкой рукой по члену, и Арсения передёргивает от не успевшей нагреться смазки. Или оттого, что он ждал этого момента весь вечер. Арсений может сколько угодно обманывать себя, внушая, что он просто любит подчиняться и вот вся прелюдия ему доставляет намного больше удовольствия, чем быстрый секс, но нет. Он боится. Боится, что опять инстинктивно потянется к чужому телу; боится, что маячащие перед глазами ключицы снова захочется укусить; боится, что не сможет себя сдержать. А больше всего он боится, что если и потянется к Антону, то натолкнётся на пустоту там, где несколько секунд назад была блестящая от пота кожа. Боится, что Антону это не нужно. — Ты помнишь правило, надеюсь? — интересуется Антон, опускаясь на член. Арсений ахает, закусывает губу, чтобы не застонать, и только потом кивает. Правило первое и единственное: Арсений только получает. Не трогает, не толкается, не целует, не кусает. Сделает хоть что-то из этого — всё закончится. Арсений не понимает, чем обусловлено это правило. Изначально оно звучало совсем по-другому и просто пресекало его инициативу, лишний раз напоминая, кто из них двоих решает. Арсений не знает, что он может дать Антону. Не столько в сексе сейчас, сколько в принципе. Даже если представить, как все тараканы из головы убегают и обещают никогда не возвращаться, Арсений всё равно не пойдёт к Антону с просьбой попробовать. Такой, как он, Антону не нужен. Ему нужен кто-нибудь поскромнее и подобрее, без лишних заскоков и требований, не такой нарцисс, не такой собственник. А Арсению нужно вовремя заткнуться даже у себя в голове — если сейчас от таких мыслей у него упадёт, что будет неудивительно, это будет ужасно. Потому что так, как на Антона, у Арсения давно не стояло. Сейчас Арсений не закрывает глаза, как делал это почти все их встречи. На предыдущей он позволил себе приоткрыть глаза в самом конце, сейчас же — даже не смеет. Смотрит так внимательно, словно хочет запомнить каждую секунду. Оказывается, Антон во время секса трогает себя за соски — выкручивает их, сжимает. Арсению хочется попробовать то же самое. И не с собой, а с Антоном. Хочется сделать Антону приятно, показать, что ему не всё равно, даже если он и пытается это играть. У самого Антона глаза закрыты. Между их телами расстояние совсем уж шуточное, и если Арсений подастся вперёд, перестав опираться на изголовье кровати, меж ними не останется и сантиметра. Но нет, нельзя. И не потому что Антон запретил, а потому что это не приведёт ни к чему хорошему. Вместо того, чтобы все нити связей оборвать, Арсений превращает их в крепкие верёвки, и он наверняка сделал бы из них прочные канаты, будь у него возможность. Внизу живота всё сжимается — остаётся ещё немного, и будет хорошо. Или плохо, потому что всё закончится. Антон убирает ладони с груди. Арсений не отводит взгляд, когда Антон начинает одной рукой дрочить себе. Вторая сначала просто скользит по телу, оглаживает живот, возвращается к груди и поднимается на шею, а затем отстраняется и тянется уже к телу напротив. Арсений задерживает дыхание, представляя, что его ждёт через секунду. Но в считанных миллиметрах от его кожи Антон сжимает ладонь в кулак и отстраняет, чтобы потом завести её за спину. Арсений не замечает, как внутри всё сжимается, чтобы через несколько мгновений расслабиться. Впервые он понимает, что предпочёл бы ещё полчаса смотреть на Антона, чем кончить. Что будет дальше — непонятно и неизвестно, и хочется задержаться в этом моменте подольше. Арсений — трус. Такой, что ему самому от себя становится противно. Он видит, как Антон накрывает головку собственного члена, чтобы не запачкать спермой всё вокруг, и в этот же момент закрывает глаза, жмурится ещё зачем-то — видимо, чтобы желание смотреть на Антона не взяло верх. — Ты смотрел, — говорит Антон, поднимаясь. — Почему перестал? Арсений не отвечает — маска окончательно сломалась.

***

Арсений и правда пьёт больше, чем одну стопку. Ему стыдно и страшно, он даже не хочет смотреть, что написал ему Антон. И спасибо тому, что айфоны не отображают текст уведомлений до того, как пользователь покажет индикатору своё лицо. Арсений специально прикрывает большим пальцем «чёлку» своего телефона, чтобы не видеть, что именно написал Антон. Как и час назад, телеграм показывает два новых сообщения. Арсений за сегодня уже разок струсил. Второй просто недопустим — надо ответить. Как перестанешь закрывать глаза в последний момент — напишешь. Или ты по-честному и с собой, и со мной, или никак Я устал от твоих игр По-честному — сложно. Это надо переступить через себя, столкнуться лицом к лицу со своим страхом, откинуть все принципы и быть готовым к тому, что легче станет далеко не сразу. По-честному если, то не будет больше возможностей оправдывать своё поведение и в последний момент закрывать глаза что в прямом, что в переносном смысле. Арсений тянется к полупустой бутылке, уже обхватывает горлышко, чтобы плеснуть ещё, но передумывает в последний момент — так будет по-честному.

Давай встретимся, когда и где тебе удобно. Я готов

По-честному

***

Арсений ни разу не пожалел, что решил по-честному с собой. И глаза Арсений тоже больше не закрывает.