Нельзя

Целовать нельзя, мы типа лучшие друзья.

Мы самые искренние из всех, давай любить друг друга не как лучшие друзья. Я тебе нравлюсь? Сереж, пожалуйста, скажи, что да, пожалуйста, блять, скажи, что это именно так. Я вижу, что ты меня не любишь. Я буду наблюдать издалека всегда, за тобой и Эвелиной, что тебя любит также, как ты ее. Сереж, мы друзья. За руку не взять, Эвелина рядом всегда, но я так хочу тебя прижать к себе и обнять. Что уж там, поцеловать невзначай. Тебе парни не нравятся, ты девушек любишь всю свою жизнь. Постой, пожалуйста, еще лишние пять минут, ну подожди мое такси, придёт твоя любимая, но, сука, постой со мной еще немного. На улице холодно, как никак январь, я бы тебе отдал хоть всю одежду, а ты не можешь и свою лишнюю куртку одолжить на эти клятые пять минут у ресторана. Ты для Эвелины держишь ее, а мне она была бы как раз, на ней же висеть будет ужасно и некрасиво. Ну, боже, какой же ты красивый. Красивый дурак. Ну почему ты любишь девушек, ну почему, Сереж, я тебя так сильно-сильно люблю,, ты бы только знал, насколько сильно я тебя обожаю. Мне приходиться все чувства запихивать в сервант и хранить как надобное, как что-то очень ценное, что нельзя другим показать, а ты обязан знать, что это что-то именно для тебя припасено. Припасено на веки, для другой вселенной, в которой ты любишь парней, в которой ты любишь сильно, но я всё равно сильнее всегда буду любить. Я буду про себя считать до десяти, чтоб на тебя не набрасываться при в встрече, буду молчать больше, чем обычно, не буду дарить дорогого, дороже моих чувств к тебе нет ничего. Я больше не буду тебя также как раньше обнимать, только как друг друга. — Что это за кольцо? Я не видел его раньше, — как же оно мешает, портит, Серёже без него красивее. Сними его. — Это? А, ну, это мы вчера думали дома и решили что-то парное купить. На все футболки и кулончики Эва мотала головой и предложила кольца, ну я что, мы пошли вот сегодня в ювелирку. — Понятно, — блять. Этого не хватало. — Не, ну ты это, не переживай, мы ещё расписываться не собираемся. Кольцо это содрать с руки хочется, сразу со всей кистью, чтобы она не смогла другое нацепить. Руки у Пешкова красивые до жути, если бы Ваня был фетишистом, он бы ещё давно на них обдрочился. В парне идеально буквально всё — кроме это ёбаного кольца. Какое же мерзкое. Рука к чужой тянется, но Серёжины движения в планы не входили, волосы пальцами одними поправить решил. У Вани сейчас приступ случится. Кольцо только кажется, что легко содрать. Ему идти надо. Серёж, оставим всё как есть, давай? Пусть хоть так, я в любом случае буду рядом. Слёзы не смываются. Смываются в твой толчок мои чувства. Пока я засыпаю сам в одной футболке с красными раздраженными глазами, — ты засыпаешь с девушкой.

***

Серёж, я хочу хоть что-то значить, Серёж, я хочу быть важнее, я хочу быть лучше. Я хочу быть для тебя. Ты не представляешь, как я тебя люблю. Серёж, ты самое дорогое в моей жизни, пожалуйста, заметь меня. Я ведь лучше нее. Мне ужасно плохо, мне ужасно. Оно сидит под кишками, переворачивает и вечно трогает, щупает и перекладывает, делает невероятно медленно, невероятно плохо. Сидит и говорит: «Серёж, пошли в кино», «Серёж, я устала, пошли домой», «Серёж, я тебя люблю». И вечно волосы черные перебирает, губы слишком часто прикусывает, без устали пытается вести диалог, даже если напротив нее Ваня сидит в наушниках с полной звукоизоляцией. Лицо воображает вселенский холод и страх. Внутри сгорает дотла последний выживший феникс, он был из тех, что перегорают всего три раза. Третий — последний: «Серёж, я тебя люблю». Последний — Ванины радужки цвета сгнившего мха с узкими зрачками. Последний — что-то цвета земли с могилы, их не видно, они сливаются с волосами. Последний — «Серёж, я тебя люблю».

Эхо.

***

Голова грязная, душ невероятно далеко, идти часа с два точно. На часах телефона почти четыре утра, спать хочется. Внутри, около сердца, что-то разбилось и пытается срастись, Ваня же живой, и регенерация работает уже как всю жизнь. Но что-то ничего не выходит. Регенерация восстановила бы каждую царапинку, сбитые колени, синяки на руках и на пальцах порезы. Но, сука, что-то не так. Почему не лечится. Почему в груди всё пустее только становится. Почему внутри всё пропало. — Ало, Вань? Ты чего так рано звонишь? Что случилось? Ах да, Серёжа. Уже забыл, что гудки с телефона слушал минут пять, если не больше. — А, да, привет, извини, пожалуйста, я это, ну, номером ошибся — Серёжино цоканье слышится как раз перед сбросом. А Бессмертных хотелось бы, чтобы его сбросом. Русые пряди ощущаются донельзя отвратно на голове, он не вспомнит, когда последний раз до такого доходило. Когда Серёжу не любил. Спать уже совсем не охота, ты сильный, тебе спать не нужно, ты же не слабак, чтобы ложится в кровать, только час назад с нее встав, но глаза так сильно слипаются, что Ваня прямо у стола, сидя в кресле, заснул бы. Любви хочешь, Лину ненавидишь, забыться пытаешься, довести себя пытаешься. Пустоту внутри пластырем не залепишь, усталость всё ещё тыкала прямо в грудь, раздражая. Серёжа, он, бедный, спал, а тупой Ваня его разбудил, потому что сам так захотел. Ты просто хотел внимания от объекта воздыхания. Вань, смирись и отпусти. В прошлом Ваня не мог себе представить жизнь без университета, он не мог не поступить на специальность Сейчас, Ваня смотрит упорно в зеркало ванной и не может увидеть себя, зубная щётка, с оставшейся ещё на ней пастой, лежит уже две минуты, минуту Ваня не может перестать думать, и полминуты Ване в лёгкие не поступает воздух. Ваня не может так, Ване же нужен… Ване нужна любовь, ласка и забота. «Извини, в следующий раз». «Прости, я занят, давай на следующей неделе увидимся». «Я забыл, тут Эвелина приехала, позже перезвоню». Как же блядски заебало это отношение. Как же блядски заебал Пешков со своим: «извини». Как же блядски заебала Тарханова. Что в школе, что в универе, что рядом везде. Что рядом с Серёжей. Дружба. А между ними всегда была дружба. Эти все: «красивые волосы у тебя», «ты классно поешь», «ты что, я готов говорить с тобой хоть всю ночь» — Серёжа всё говорил. А после ему было настолько плевать на Ваню, что молча бросал трубку во время рассказа Бессмертных, ему было всё равно, что там у него случилось, даже если речь шла про милого в прошлом, умершего на днях, его рыжего кота, а сам-то любил приходит к Ване и гладить его долго долго. Эвелина. Эвелина. Эвелина. Э-ве-ли-ну-шка. Ванино сознание едва с ним, он не может нащупать свои зрачки, ноги подкашиваются, а солёные слёзы капают прямо в кучу крови и зубной пасты. — Похоже, дёсна снова кровоточат. Снова Ване придется вытереть себя от воды, умыться нормально и пойти спать, забыв о случившемся снова. Снова Ваня рыдает от неразделённой любви. Снова Ваня укрывается по самую шею, когда в квартире и так тепло. Снова Ваня проснется и за день ни слова не скажет, крошки в рот не возьмёт, открывать рот бессмысленно, если ты ничего не говоришь.

***

— Привет, ну что ты? — в рубашке с жилеткой жарко, рюкзак спадает с плеча, но Серёжу выцепить все же вышло после пары, упустить шанс на диалог нельзя. — Да ничего, вчера с Эвой ходили в кино, а потом гуляли вечером. Сладкое кофе из кафешки неподалёку от дома согревало лишь немного, снаружи от высокого дома дул ужасно сильный ветер. Забавно, сколько Ваня тут живёт, столько и дует этот ужасный ветер, прямо-таки с ног сбивает. В ларьке рядом была всегда одна и та же угрюмая бабка, которая никогда не понимала, что такое это Ванино: «мятные картриджи и кола зеро маленькая», столько он нервов потратил, лишь на то, чтобы она палец его увидела и дала эти клятые картриджи. Не угрюмый день, небо светлое, но всё в тучах, уже четыре часа дня. Ваня из университета только приехал, за напитком теплым пошел, чтобы дома насладится сладостью, да и засохнуть не хотелось, видите ли, ни у кого не нашлось элементарной бутылки с чем-нибудь. Потому что гребаный Доктор Пеппер Бессмертных в гробу видел, тошнит от одного вида, а у Миши в рюкзаке завалялся лишь он. Ваня, уже скучая на последней паре, смирился со смертью от обезвоживания. Было ужасно, хотелось посидеть, отдохнуть, заколоть челку заколками и мирно поспать. Но нет же, нужно ещё дойти до квартиры, переступая через лужи и грязь. Волосы ужасно мешались, залетая прямо в глаза, капюшон скидывало от порывов ветра. В одной руке нести горячий кофе, а в другой придерживать капюшон было так себе, хотелось оторвать себе руки, а затем и голову. Даже челка не спасла, какая-то соседка из соседнего подъезда узнала и начала спрашивать, как там Ваня живёт. Сил хватило только ответить: «всё нормально» и «до свидания». Парень не виноват, что он живёт тут всю жизнь, и его мама чудесным образом знакома почти со всеми соседями и двух других подъездов.

***

В квартире пахнет Ваней: клубничный гель для душа и самый обычный мужской шампунь, все одинаковы на запах. Пол в комнате холодный, но дойти до кровати надо, пусть даже если отморозит ноги, вот тогда и за носками и шортами тянутся недалеко. Субботнее утро никуда не подгоняло, целый день можно потратить на себя. Себя? Бессмертных, ты же целый день будешь смотреть психологические фильмы, а в перерывах на долгое молчание персонажей думать о своей жизни. Всё ужасно. Я никчёмный. Я люблю Серёжу Пешкова. Не хотелось быть, не хотелось любить, не хотелось есть, тренироваться, смотреть в телефон, звонить кому-то и глядеть в окно. Ничего не приносило радости. Маме плевать на сына уже как два года. О папе слухов нет никаких с десяток лет, а то и больше, Ваня вообще сожалел о том, что помнил о его существовании в семье. Русый винил маму, винил себя маленького, винил жизнь, обстоятельства, винил его работу и небо над головой. Бессмертных душу рвал на куски своими руками — докопаться до правды пытался. Но получал лишь боль возле сердца и першение в горле от рыдания навзрыд. Кухонная столешница тянулась от холодильника до самого-самого окна. Когда-то, когда Ваня мелким бегал и головой углы собирал, можно было удобно сидеть на столешнице этой и смотреть в окно. Пешеходы, разные машины, птицы и деревья, были, кажется, лучшими его друзьями всю жизнь. Сейчас — пусто. В холодильнике, дай бог, найдется полуживой, ещё не совсем почерневший, банан. Только браш-подставка красовалась у раковины, да пару чашек из-под чая, на краях коричневые разводы, чая совсем не хотелось. Слёзы. Терзание внутренностей. Боль. Будто птица из клетки сбежать пытается, бьётся о прутья и щебечет, крылья ломает и кричит ещё громче. Никто не услышит, никто не придёт, Ванюш, всем всегда было всё равно. Штиль. Где-то чайки издают свои природные звуки, где-то говор туристов слышно, над головой серые тучи — на грани черноты, кружат, не причиняя физического воздействия, но всё равно больно. В дрожь от мыслей бросает. Потому что Бессмертных взгляд на ножи кидает, выучил давно, самый большой — самый правый сверху. Дыру в нем прожигает, смотрит, силой мысли притянуть к себе попытается. Что говорила мама? «Люби всех — всё полюбят тебя» Ваня стоит посреди кухни с отвратительно сильным тремором рук и пытается глаза открыть. А перед глазами Пешков. Красивый, с черными пушистыми кудряшками, в черной кофте, с браслетами и кольцами на руках, в массивных ботинках, с ошейником неким на цепочке. — Эвелина подарила, правда классно выглядит? — клыки показывает прямо в лицо, сияя мирной радостью. — Правда. Правда.

ПРАВДА. ПРАВДА. ПРАВДА.

ДА, СЕРЁЖ, ТЫ ВЫГЛЯДИШЬ НАИЛУЧШЕ ВСЕХ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ.

Я просто… — Мне просто нужно прогуляться, — чайник ещё успеет вскипеть, сейчас вскипает Ваня и раздумывает, во что же засунуть свои клятые ноги — кроссовки или лучше ботинки. Дождь лупит по окну, медленными струйками стекая вниз, дальше, не давая посоревноваться капелькам.

***

В кафе Серёжа ждёт, договорились пройтись, немного погулять. Он, как всегда, идеальнейшим образом выглядит. Волосы в пучке, черная толстовка со смешной надписью — это в его стиле, — в черных широких джинсах и Рик Овенсах. Во что он только не оденется, идет всё. Диванчик широкий, Ваня бы рядом с ним сел. Эвелина. Она уселась прямо ему на колени, ещё и на ухо что-то щебетала и смеялась, рот ладонью прикрывая. Она тоже была как всегда: какая-то обтягивающая грудь кофта и юбка, с такими же, как у Серёжи, кедами. Противно. — Привет, Вань, ты как? Выглядишь странно, хорошо себя чувствуешь? Не надо сейчас, засунь свою доброту себе в жопу, ты достал. Если сидишь со своей Эвелинкой, так помалкивай. Тебе же плевать. Всегда было плевать. — Нормально, устал пока до метро шел, пока кафе искал, просто первый раз на улицу за сегодня вышел, — а Тарханова смотрит, ресницами хлопает и губу от интереса закусывает. Ваня сам согласился пойти с ними, он был готов терпеть девушку, лишь хотя бы ради того, чтобы с Сережей побыть. Надеялся, что в один момент, она всё-таки убежит куда-то по делам или сходит в туалет, на часа так три. А лучше бы и навсегда, чтоб не возвращалась. Заказывать что-то Бессмертных не стал, что ж, есть в компании он не любил, а тем более, когда на тебя будет смотреть Пешков и его черноволосая «феечка». Да с них картины писать можно, просто произведения искусства. Если бы они были актерами или персонажами книги, их образы очень подошли под слезливую романтику про расстояния и безграничную любовь. Как же Ваня хотел быть Эвелиной. Как же, блять, хотел быть девушкой, нравиться Серёже. Быть милым, притягательным гномиком, как Тарханова, чтобы глаз не сводили. Чтобы хотели целовать бесконечно, колечки покупали одинаковые, жили вместе, гладили по спине и в лоб целовали с нежностью. Ваня себя убьёт, если ему скажут, что он может переродится в этом мире девушкой. Ваня мечтал забыть Серёжу, но Серёжа явно этого не хотел. Он звонил каждую неделю, напоминал о себе и рассказывал о жизни, так было со школы, так сейчас есть в университете, так будет и дальше. Бессмертных Инстаграм Пешкова изучил на все сто возможных процентов, каждая фотка в галерее имеется, каждую он по пятьдесят раз просмотрел, на каждой любовался роскошным видом анфанса и профиля Серёжи. На фотках, где была и Тарханова, он ее, конечно, зарисовывал, она портила картинку. Портила Ване зрение. Оно, кажется, и вправду просело с полгода назад ещё, приходилось другие линзы покупать и очки идти менять, хуево, когда в косяки дверные врезаешься или не видишь, далеко они или нет. В кафе темновато, синее освещение подсвечивало немного, было атмосферно, а за окном уже в который раз дождь. У Вани странные выводы о жизни складывались. Бессмертных понимал, куда и с кем идет, конечно, он надел рубашку, полчаса ее дома гладил. Ване только по приходу домой предстоит узнать, что матрас пострадал от этого, прожег хорошенько. Пока Лина усердно в телефоне с кем-то переписывалась, Серёжа по сторонам оглядывался и осматривал интерьер. Ване оставалось лишь нервно прокручивать свое кольцо в шестисотый раз. Когда простой обычный салат, какой-то суп и пару чашечек кофе принесли, Тарханова отлипла от телефона, а Серёжа — от вазонов с искусственными растениями. Снова опешил — русый ничего не ел с самого утра, и сразу кофе пить, ох, и плохо будет. — Ты ел уже? Почему ничего не взял? — Пешков суп чечевичный зачерпывал, параллельно вопросительно поднимая брови. — Не голодный. Как суп? Вкусный? — несладкое латте горло жгло, но выглядеть глупо не хотел, надо хоть какие-то действия делать. — Ты хочешь поговорит о супе? Лучше сам расскажи, как жизнь. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Боже, зачем ты спрашиваешь? Тебе что, правда интересно? Нет. Серёж всё плохо. Всё очень плохо. Всё даже ужасно. Я не хочу молчать. — Ничего такого, коды сегодня с утра писал, сдать нужно уже на следующей неделе, — наверное, машины за окном были намного интереснее, чем Ваня, чем Серёжа, Эвелина молча жевала свои заказанные листки. — И всё? — Ну, ещё ходил гулять, — Пешков сидящий напротив глазами восхищенно зыркнул, — сам, дома душно было, за едой так-то ходил, но поесть не успел, — врать плохо. Не ел — правда. Гулять — ложь, дома было страшно находиться, сам себя боялся. Писал коды — он за них не садился уже две недели, столько же, сколько не посещал занятия. — Ты что делал? — Я поздно встал, почти ничего не сделал, честно говоря, у меня жизнь скучная, — он руки от стола оторвал, чтобы волосы, которые в глаза, лезли поправить. Даже такое действие вызывало в Ване гору восхищения. — Понятно, Серёж, я… — Серунь, смотри, — Эвелина прямо перед глазами кудрявого телефон выставила, явно хотела оценки того, что на экране. Сука ебливая. — А… что? Да, красиво, — Бессмертных так и не понял о чём была речь, в общем было плевать как-то. — Вань, что ты хотел сказать? — Да ничего, — Серёжа бровь изогнул, явно не веря, что за три секунды можно забыть, а с тем, что Ваня так восторженно открыл рот, так тем более, — я забыл уже… Но не могу ничего сказать. Ваня, как и ожидалось, ушел первый, на стол сто рублей обронив и сказав, чтоб за него заплатили. На улице очень сыро и прохладно, куртка не спасала. Волосы от влаги завивались, кроссовки мокли в лужах, Ваня утопал в отчаянии. Дома ждало одиночество серых пустых стен и чайный пакетик, который не заварили ещё с утра. По квартире сквозняк ходил, от зачем-то открытых везде окон. Наверное, хотелось замёрзнуть, чтобы иметь уважительную причину валяться дома на кровати. Наверное, хотел заболеть, чтобы пить горячий чай, одеваться теплее, чтобы как в детстве почувствовать себя, может, кто-то придёт. Больше ты никому не нужен. Никто не придет. На столе вибрировал телефон от звонка. От звонка с надписью: «Серёжа (».