Тени прошлого

— Сэйитиро, забери пустые формы и принеси ещё созревшие. Мать выпрямилась над чаном с выложенным туда тофу, утирая лоб рукавом. На дворе уже стоял октябрь, а летняя жара как будто и не собиралась спадать. У цикад в этом году тоже всё перепуталось, и они никак не могли угомониться уже второй месяца. Сэйитиро казалось, что даже если они вдруг исчезнут все до единой, то их треск останется в его голове на всю жизнь. Он осторожно вошёл в лавку из заднего помещения, неся в руках три новых формы с созревшим тофу, и поставил их сбоку от разделочной доски. — Отдохни немного, ты с рассвета на ногах, — заботливо погладил он мать по плечу, отбирая у неё нож, которым та собиралась нарезать тофу. — Когда отдыхать? Скоро потянутся домой школьники, по пути покупая веленное родителями к обеду. Надо успеть наделать порций, чтобы никого не задерживать. — Это и я могу сделать, посиди немного. — Был бы тут твой отец — вот у кого в руках дело спорилось. Я и вполовину не так хороша, как он, да и силы не те. Она тяжело вздохнула, пряча за сетованием на себя волнение за мужа. Его не было дома уже почти четыре месяца, а последнее письмо приходило в конце августа. Никто в семье не озвучивал то, что было на уме у каждого, и перебои с доставкой почты между материком и японскими островами случались постоянно, но все боялись одного — письма не приходят, потому что их уже некому отправлять. Отца призвали через несколько дней после начала войны с Китаем, как и всех мужчин их квартала, имевших военный опыт. Мать тогда слегла, стоило им проводить его до пункта сбора и вернуться домой. Сестра выхаживала её несколько дней, не отходя ни на шаг, а Сэйитиро пришлось заняться семейной торговлей, забросив университет. Когда он заглядывал в комнату родителей после закрытия лавки, он видел два почти одинаково бледных лица с запавшими глазами и следами слёз на щеках. Никто из них всё ещё не в силах был осознать, что отец не придёт ни через час, ни завтра утром, ни даже через год. Сэйитиро стискивал челюсти, задвигал сёдзи и шёл к себе, чтобы без сил упасть на футон, мгновенно проваливаясь в сон. Так продолжалось неделю, пока в одно утро мать не встала и не начала работу в лавке ещё до его пробуждения. Бледная тень его матери. — Тут есть я, моей силы достаточно, чтобы заниматься тофу, — мягко укорил Сэйитиро, ловко нарезая большой кусок на порции. Он заводил этот разговор не в первый раз. — Я могу не ходить в университет, тогда больше времени будет оставаться на лавку, а тебе не надо будет так себя перенапрягать. — Нет, не можешь. Ты должен получить образование, чтобы не горбатиться, как мы с отцом, а стать уважаемым человеком и выбиться в люди. — Я могу сделать это позже. Вот вернётся отец — тогда поступлю заново и получу образование. — Это уже будет пятном на твоей репутации. Что люди подумают? Что ты ненадёжный человек, не способный довести до конца начатое, — она хмуро покачала головой. — Ладно, не будем спорить. Иди лучше выпей чаю — сестрёнка заваривала юдзу-тя, когда я проходил мимо кухни. — А разве она не должна ещё в школе быть? Мать всплеснула руками и довольно бодро поднялась, чтобы уйти в дом через заднюю часть лавки. Сэйитиро ухмыльнулся, понимая, что сдал сестру с потрохами и та не будет разговаривать с ним ближайшие пару дней. Он прислушался, стараясь уловить звуки разгорающейся перепалки, не забывая ловко орудовать ножом. Если это помогало ненадолго вывести мать из того апатичного состояния, в котором она пребывала уже давно, изнуряя себя днём работой в лавке, а ночью — слезами в подушку, то ему совершенно не было стыдно. Увлёкшись своими мыслями за нарезкой и фасовкой тофу, Сэйитиро совсем забыл о покупателях. Он едва не отхватил себе подушечку на указательном пальце, когда без предупреждения за спиной послышался дребезжащий старушечий голос: — Тацуми-сан, вы вернулись? Как хорошо-то, а то ваша жена совсем себя не жалеет. Так и надорваться не долго. Сэйитиро обернулся, поправляя очки и в последний момент успевая натянуть на лицо вежливую улыбку. — Здравствуйте, обаа-сан. К сожалению, это всего лишь я. Вы за тофу? — Ох, Сэйитиро-кун, прости старую. Я сослепу да со спины решила, что твой отец вернулся. И чего это я, вернись он и остальные мужчины да сыновья все дома были бы, — грустно добавила покупательница и протянула узловатую руку, кладя на прилавок деньги. — Дай мне сегодня, пожалуйста, три порции. Тяжеловато ходить сюда каждый день: суставы ноют, наверное, дожди скоро будут. — Держите ваш тофу и сдачу. Надеюсь, за эти три дня вашим суставам станет лучше. — Куда уж им станет. Мазь моя закончилась, послала внучку вчера к доктору за ней, а нету — она с материка. А сейчас из-за сражений грузовые суда не ходят, в море только военный флот да подлодки — вот и ни поставок, ни почты. Охо-хо. — Это временно, давайте просто немного подождём. А вам всё-таки лучше отдохнуть и не нагружать суставы, а станет полегче — будете снова бегать. Хотелось бы видеть вас в нашей лавке почаще да подольше. Бабуля была не прочь поболтать, но Сэйитиро постарался свернуть обмен любезностями, потому что за её спиной уже образовалась небольшая очередь и было, по меньшей мере, невежливо заставлять их ждать дольше. Он пообещал себе не забыть передать матери, что можно временно перестать волноваться хотя бы из-за отсутствия писем — у этого нашлась вполне нормальная причина, если можно было хоть что-то называть нормальным, когда идут бои и каждый день кто-нибудь умирает. Люди приходили и уходили, унося копчёный и пресный тофу и принося новости и слухи. Обычно торговлей занималась мать, а Сэйитиро после университета переодевался и до закрытия лавки торчал в задней её части: отмывал формы, проверял и прессовал тофу, подготавливал и заливал новое сырьё для созревания. На его плечи ложилась та часть их семейного дела, где в большей степени требовалась грубая физическая сила. Поэтому обмен информацией между продавцом и покупателями обычно проходил мимо него, мать только вечером за ужином рассказывала отдельные новости, считая, что двум подросткам не нужно знать всё досконально. Сейчас же на него обрушилась лавина, в которой не всегда было понятно, где правда, а где приукрашенный и раздутый вымысел. Сначала их сосед, бывший профессор Тодая, с удовольствием и в красках рассказал Сэйитиро, как зверствует военная полиция, выискивая в толпе людей, не подчинившихся запрету на ношение западной одежды и причёсок. Якобы на днях нескольких человек в костюмах-тройках — не то юристов, не то банкиров — отправили в участок, где допросили, раздели, одежду сожгли, а самих их в одном исподнем провели по Харуми-дори и Гиндзе, а потом в таком виде заставили добираться по домам. Ему вторили две тётушки с соседней улицы: ахали и охали, пока живописали, как знакомую их знакомой оттаскали в Йокогаме за волосы и остригли из-за укладки на американский манер. Сэйитиро не знал, верить ли во всё это и как к такому относиться. С одной стороны, им нечего было опасаться — они в семье никогда особо не любили западную одежду. Не считая школьной формы, одного отцовского костюма, в котором тот ни разу замечен не был, да пары маминых платьев для особых случаев, которые она надевала на его памяти единожды каждое, дома ничего противозаконного не лежало. С другой стороны, а вдруг уже не только на ношение наложили запрет? Может, хранение уже тоже приравнивается к проступку. Ему хотелось, чтобы мать это всё тоже слышала, но та почему-то не спешила возвращаться из дома в лавку, а самому было никак не отойти, пока не иссякнет поток людей. Сэйитиро начинал самую малость волноваться за неё, поглядывая то и дело на дверь, ведущую в заднее помещение. Перед ним вереницей мелькали лица покупателей: кто-то из постоянных, как их соседка или его бывший одноклассник, кто-то из новых, а может просто недостаточно примелькавшихся, как школьница, едва достававшая до прилавка, или синтоистский священник, кто-то забредший совершенно случайно, как военный патруль. Последние производили не самое приятное впечатление. Они вели себя скорее, как мелкие сошки треклятых якудза, куражась и нагло отпихивая людей от прилавка. Знали, что никто им и слова не скажет. Большинство последних законов и указов ясно давали понять, что армия сейчас во главе угла, а простые обыватели потерпят. Сэйитиро нахмурился и сжал челюсти, отчего губы вытянулись в тонкую линию — привычка, доставшаяся от отца, за которую от него же и получал, она была тому как сигнальная ракета, что сын вот-вот начнёт дерзить, — он сейчас изо всех сил старался сдержаться и не сказать им чего-нибудь лишнего, не начать никому не нужный конфликт. Наконец, наглые военные ушли, напоследок высыпав на прилавок горсть сэнов, явно недостаточную за то количество тофу, что они забрали, и прикрыв их несколькими агитационными листовками. Сэйитиро только стиснул зубы сильнее, отчего желваки заходили под кожей, и опустил глаза на чёрные иероглифы, бегущие по коричневому солнцу, раскинувшему во все стороны свои лучи. Они гласили: «Гэта — патриотическая обувь. Стук деревянных подошв на улицах — примета новой жизни, жизни во имя победы». Наглецы не сделали и пары шагов от дверей, как начали громогласно ржать, довольные донельзя своим положением и выходкой. Их кожаные сапоги не производили на мостовой ни единого звука. Распродав всё до последнего кусочка, Сэйитиро с чистой совестью закрыл лавку, протёр все поверхности и, нагруженный пустыми формами, ножами и досками, которые требовали очистки, ушёл в заднее помещение. Сгрузив всё в огромный моечный бак, он тяжело вздохнул, предвидя, сколько ему ещё придётся провозиться, доделывая остальную часть своей работы. Но сначала надо было выяснить, что же матери помешало вернуться в лавку. Он вымыл руки, снял очки и рабочую куртку, а затем прошёл в дом. Внутри было как-то слишком тихо. Обычно сестра, приходя из школы, готовила есть и садилась делать уроки, но делала она это далеко не изящно и бесшумно, как их мать. Нет, у неё под ногами скрипели половицы, отодвигаемые стулья, она громко стучала ножом по доске или палочками по кастрюлькам, шипела, в очередной раз хватаясь за горячую крышку, мычала под нос какую-то мелодию, решая задачки. Её было слышно всегда, но почему-то не сегодня. Большая комната была пуста, только на низком столике лежал белый тканевый свёрток да стоял какой-то небольшой деревянный ящичек, грубой работы, без надписей и украшений. Сэйитиро проверил первым делом кухню, затем прошёл к детским комнатам, но не найдя и там никого, повернулся в сторону родительской. Сёдзи с мягким шорохом отъехала в сторону, открывая ему вид на смотрящую в одну точку немигающим взором мать, ссутулившуюся, как будто даже уменьшившуюся за те три часа, что они не виделись, и сидящую на полу у её ног сестру. Сэйитиро почувствовал, как у него засосало под ложечкой. — Что с мамой? — Сэйти-тян, там, — сестра повернула к нему зарёванное лицо, не переставая поглаживать руки матери. — Там военные приходили. Там папа… Она снова всхлипнула, не справившись с голосом и слезами. Сэйитиро почувствовал, словно внутри что-то приморозило. Прямо из солнечного сплетения разрасталась чернота, поглощая все его внутренности, оставляя после себя неприятное сосущее чувство, как будто внутри всё перемешано и органы не на своих местах. Вот что за ящичек стоял в большой комнате: внутри лежал серый или чёрный пепел, некоторым его сокурсникам подобные уже приносили. Тут же вспомнились военные, что были сегодня в лавке, — никакой не патруль, как он сначала подумал. На ум сразу же пришёл глумливый смех, с которым те уходили, — злость, которую они вызвали первоначально, ушла, оставив место только глубочайшему омерзению. Сэйитиро молча сел рядом с матерью и притянул её к себе за плечи. Он не решался нормально обнять, потому что она сейчас была похожа на хрупкую нефритовую статуэтку: невыносимо прекрасную, но тревожащую своим видом какие-то потаённые струны души, издающие вместо звуков щемящую грусть. У него не находилось слов, чтобы как-то поддержать мать и сестру. Кто бы его сейчас поддержал? Отец был тем столбом, на котором крепился их маленький мир, который показывал пример и давал им силы жить. Сэйитиро положил ладонь на затылок сестры, уткнувшейся лицом в колени матери, и посмотрел на их общую тень на стене. Она была зыбкой и какой-то бесформенной, словно закатный свет, льющийся из окна за спиной, точно нерадивый художник, так и не понял, что же он хотел изобразить, бездумно размазав грязную краску по холсту.