Все мои святые

      Иногда Чуе хочется не знать Дазая.       Иногда хочется отмотать время назад и сказать самому себе, что следить за тем парнем из Мафии плохая идея. Окстись, Чуя, и иди в другую сторону, отмени расследование об Арахабаки до завтра и потусуйся с Ширасе в конце концов.       Да, так было бы лучше. Лучше бы он не встречал его в Чаше. Ну, или на крайняк лучше бы просто уебал ему посильнее.       Но Чуя этого не сделал, и он там, где он есть. В собственной квартире, в собственной постели. И не один.       Чуя прикуривает и откидывает голову назад, чтобы выдохнуть дым в потолок. В комнате и без того нечем дышать: смешаны запахи тел, смазки и кислого вина. Надо открыть окно, но лень до смерти, Чуя сделает это потом. Все, на что он сейчас способен, это курить и между затяжками поглядывать на Дазая, распластавшегося на другой стороне кровати.       Дазай лежит на животе, подогнув левую ногу. Его лицо спокойно и расслаблено. Его темные кудри, чуть влажные у корней, мирно высыхают, рассыпанные по подушке. Чуе нравится такой Дазай. Хорошо выебанный, молчащий и не придумывающий новый план из серии «Как достать Чую».       Приглушенный свет ярко выделяет шрамы на незабинтованном теле. Какие-то из них совсем старые, почти незаметные под слоями времени. Какие-то совсем новые, только-только обросшие невеселой историей. На шее глубоким колье красуется странгуляционная борозда, которая никогда не отталкивала Чую.       Впервые он ее увидел, когда Дазай завалился к нему домой с бутылкой вина. Кажется, была пятница. А вино в пятницу, как известно, отличный план.       Прошла неделя после инцидента с «Королем Убийц». Жизнь Чуи была перевернута с ног на голову, он чувствовал себя прокрученным через мясорубку, и ему не хотелось ничего. Только расслабиться и не думать ни о чем. С чем Дазай ему и помог.       Дазай накрыл им поляну на полу перед телевизором, попутно рассказывая о недавно прочитанном скучном детективе, в котором вычислил убийцу уже на третьей главе. Пока парни пили, Дазай успел пожаловаться на миллион отчетов для Мори и уступить Чуе пару боев в приставку.       Их голоса становились громче, смех веселее, а вина все меньше. А когда на дне не осталось ни капли, не осталось и терпения у Дазая. Он забрался к Чуе на колени, утянул в мокрый и наглый поцелуй и прошептал короткое трахни меня, Чуя.       Ну, Чуя и трахнул. Правда, не в тот раз, потому что никто из них не смог похвастаться выдержкой, и все ограничилось неумелой взаимной дрочкой.       С того вечера встречаться в квартире у Чуи после совместных миссий, распивать вино и трахаться стало чем-то вроде традиции. Дазай баловал Чую подслушанными историями, европейскими нотками танинов и подготовленной задницей. Чуя никак не обозначал их отношения. Потому что Дазай и отношения не могут находиться в одном предложении в позитивном ключе. Это главный закон мироздания.       У Чуи нет никаких отношений с Дазаем.       Цепочка встреч порвалась, когда Дазай ушел из Мафии. Мори сообщил об этом настолько скучающим тоном, что прогноз погоды казался анекдотом. Мори закрыл папку с отчетом и не дал никаких инструкций, а Чуя стоял как в воду опущенный и чувствовал чувства, названия которых он не знал и значения которым не придавал.       Чуя не ждал новой встречи. Надеялся где-то на самой нижней строчке кода своей души. Но не ждал.       И вот, спустя четыре года, они на том же самом месте, будто и не расставались.       После стычки с Лавкрафтом у Чуи законные выходные, полный холодильник вина и голый Дазай, который все же приволок свою бинтованную тушку. Дазай, который рассказал о том, как Куникида искал очки, о том, как Рампо впервые купил сам билет на поезд и о том, сколько порций тофу влезает в Кёку.       А потом привычно перелез к Чуе на колени и отчаянно попросил трахни меня.       Что-то было не так. Но разобраться, почему просьба звучала так, будто Дазай вымаливает у Бога прощения, было некогда. Совсем не хочется думать, когда на теле расцветают розово-красные узоры, а одежды становится все меньше.       Хочется вновь слышать свое имя, вместо собачьих кличек, хочется вновь чувствовать жар другого тела и хочется впитывать в себя все упущенное время.       Дазай под ним теплый и мягкий, жаждущий и просящий. Он может по щелчку пальцев менять маски, перешагивать трупы и скучающе наблюдать за перестрелкой, в которой люди лишаются жизни. Но под Чуей никогда не лежал ни темный гений, ни правая рука Мори, ни ужас всей Портовой Мафии и уж точно не какой-то там детективишка. Рядом с Чуей всегда был просто Дазай, просто мальчик, которому никогда не хотелось быть одному.       Он царапал спину, выгибался и шептал, как на исповеди:       — Чуя… Пожалуйста, Чуя…       И этот просто мальчик снова к нему вернулся. Вот уж точно блудный.       — Прекрати думать.       — Что? — Чуя вздрагивает и роняет пепел на простыню. — Я ни о чем не думаю.       — Чуя врет мне. Я слышу, как крутятся шестеренки в чиби-мозгу.       Ну, должна же быть в жизни хоть какая-то стабильность, правда?       — Я думал о том, как хорошо ты смотришься на моем члене.       — Мм, понравилось? Хочешь ещё посмотреть?       — У тебя силы остались? Я оскорблён.       — Может завтра?       И зачем он это говорит? Завтра у них не будет. Послезавтра у них не будет. То, что они сегодня вновь сошлись, просто случайность, которая чуть позже выбьет Чую из привычного ритма жизни и перемелет в кашу.       Чуя прикуривает очередную сигарету, а Дазай лениво подползает и кладет голову Чуе на грудь. Становится трудно дышать, но прогнать Дазая не позволяет какая-то дурацкая колючая смесь ощущений в этой самой груди.       Дазай закидывает на Чую ногу и выводит какие-то каракули на коже.       Докурив сигарету, Чуя понимает, что если не откроет окно, то они с Дазаем задохнутся, а по двойному суициду у нас отмена.       — Не уходи, — стонет Дазай, сильнее притягивая к себе Чую.       — Куда я денусь из собственной квартиры ночью, придурочный? Я хочу открыть окно.       — Тебя не будет рядом пятнадцать секунд.       — Ну четыре года ты же как-то без меня прожил.       Блядь. Чуя сорвался. Он не хотел поднимать эту тему, но она как пресловутый слон в комнате. Пыхтит, водит хоботом по стенам и раздражает. А Чуя никогда особо выдержкой и не славился.       Дазай отпускает Чую и садится. Он шипит из-за боли в заднице, но молчит. Надо же.       — Когда я общался с Фёдором, — неуверенно начинает Дазай, спустя несколько минут, за которые Чуя, к своему же несчастью, так и не съебался из квартиры. Дазай сидит с опущенной головой и подбирает слова. А это никогда не сулит ничего хорошего. Последний такой раз был шесть лет назад. Тогда он поставил Чую перед выбором: память о том, человек он или нет, против жизни всех жителей Йокогамы. Дазай мнет в руках простынь и продолжает: — Я заметил у него маленькую иконку с ликом святого на шее. Тогда я улыбнулся и подумал, что было бы здорово так же носить с собой своего святого Чиби-Чую. — Дазай смотрит на Чую, будто впервые видит и добавляет: — Я уже и не ждал встречи с тобой. Надеялся, но не ждал.       — Ну, ты мне ещё в любви признайся, — Чуя пытается сострить и разрядить обстановку, ощущая иррациональное тепло от слов Дазая.       — Я до сих пор помню твои крылья и надеюсь увидеть их вновь.       Чуя встаёт и открывает окно, разбавляя густой воздух, каждая молекула которого пропитана сексом и странным признанием. Ну кто его за язык тянул? Они могли бы еще раз трахнуться и спокойно разойтись утром, как в море корабли.       Когда Чуя закуривает, Дазай подходит и встаёт рядом.       — Я больше не хочу уходить.       А Чуя хочет выдохнуть дым Дазаю в лицо, но это слишком. Он кусает губы, кусает внутреннюю сторону щеки. Вдоволь нажевавшись, Чуя говорит:       — Мори хочет, чтобы ты вернулся в Мафию.       — Я знаю.       — Но ты не вернёшься.       — Это потому, что Мори попросил.       — Что это вообще значит?       Чуя на грани истерики. Стены комнаты сужаются и вот-вот раздавят слона, а вместе с ней и безымянные неопознанные чувства Чуи, которые решили, что дать о себе знать прямо сейчас просто охуенная затея, чтоб их.       — А если бы не Мори попросил? — Чуя оборачивается на Дазая и вместо того, чтобы прожечь дыру в его бестолковой голове, тонет в глазах напротив. — Да не может быть, — цокает Чуя. — А если бы попросил я?       — Я бы сделал все для моего Чуи.       — Бред какой-то.       — Ты мне не веришь.       — Конечно, блядь, не верю. Затирай это девицам, которых трахал, может, они поведутся на эту романтическую чушь.       — Не трахал я всяких девиц… — обиженно бурчит Дазай, — хотя предложения были.       — А как же твой ненаглядный Ода?       О, ну все. Чуя докатился до точки невозврата. Рубикон перейден, жребий брошен, позади Москва, а слона раздавило.       — Ты такой милый, когда злишься, но, когда ревнуешь, ты просто бесподобен.       — Ой, захлопнись, — Чуя яростно выбрасывает бычок в окно, хотя так и манит затушить его об язык Дазая, чтобы не пиздел всякую хуйню, и воткнуть его в глаз, чтобы ходил перемотанный как в старые-добрые.       — Да, Ода был прав во многом насчёт меня, но… он не учел кое-что крошечное. Какой смысл помогать людям, когда рядом нет моего Чиби-Чуи?       Дазай говорит сразу же, нисколько немедля, а значит он продумал такой вариант развития их разговора, и как же это, сука, бесит. Слова стреляют в Чую пулями и проходят навылет. Святой, да? Кажется, ими после смерти становятся. Ясно-понятно. Дазай пришёл его прикончить. Пришел его добить.       — Как-то слабо тянет на признание в любви.       Любовь и Дазай — это параллельные прямые. Их пересечение приведет ко взрыву вулканов, сотне цунами, разрушению материи и коллапсу во вселенной. Мироздание вот-вот схлопнется. Вот сейчас. Еще секунду.       Но ничего не происходит. Ветер дует, сексом все еще воняет, по стенам размазаны слоновьи кишки, а Дазай смотрит на Чую как на икону.       Вместо вселенной схлопывается душа Чуи, становится размером с атом и взрывается к хренам, оставляя пепел с кровью на ребрах. Можно уже сейчас вызывать строительную бригаду и начинать возводить кости заново.       — Дазай! — кричит Чуя, когда Дазай заковывает его в объятия и целует в шею. Засос останется, к гадалке не ходи. Сволочь.       — Полчаса назад ты называл меня Осаму.       — Я же просил.       — Хочу, чтобы все видели, что Чуя мой.       Чуя хочет уебать Дазаю и сказать пару ласковых, но он не может. Его целует Дазай. И так не целуют человека, к которому ничего не чувствуют, по которому не скучали многие годы и которого не хотят окружать заботой каждый день. Дазай отстраняется первым и, прежде чем опять что-то спизднуть, коротко целует Чую за ушком.       — На самом деле я хочу вернуться в Мафию, потому что все еще лелею надежду взломать твой код и сделать из тебя личную Чиби-горничную.       — О... Боже, ты просто невыносим.

***

      — Как дела у Дазая?       Этого было не избежать. Не вопроса о Дазае, а отчета о проделанной операции. Мори коротко смотрит куда-то Чуе на шею и отворачивается, за что тот благодарен. Чуя делает пару вдохов-выдохов, проклинает Дазая на чем свет стоит за очень странные методы передавать бывшему боссу приветы, и отвечает:       — Ищет красавицу для двойного суицида.       Мори неестественно изгибает уголок губ, будто его тянет за тоненькую ниточку умелый кукольник.       — Отрадно слышать.       Чуя еле сдерживается, чтобы не фыркнуть. Дазай считает Чую чуть ли не ангелом, но нанимает, как почтового голубя.       — Я могу идти?       — Да.       Мори оборачивается, и от его взгляда мороз по коже и кишки всмятку. Это Дазая обходят все правила стороной, но не Чую. Если он только даст повод усомниться в себе, то из его груди сделают дуршлаг, а мозги растащат крысы.       Но такого пиздеца не случится никогда. С Чуей уже случился Дазай, который в его отсутствие решил пожарить тофу, но вместо него создал биологическую угрозу всему зданию.

***

      После конфликта со «Смертью Небожителей» Дазай Осаму возвращается в Портовую Мафию.