Змея и лисица

      Ветры хлестали с запада, где разевал смердящую пасть двуглавый медведь республики. В колыбельном шелесте своих песков засыпали укрытые подолом тёмной ночи мохавские равнины. Голоса пустынных койотов несли тревожное ожидание грядущих расправ. Четыре недели назад первый отряд Легиона был перекинут через Колорадо на запад, и в прибрежных низинах Коттонвуд-Коув возник первый крупный лагерь. Смертоносное детище Цезаря пустило корни в границах недруга.       Кто они? Всё те же пустынные койоты, от злобы и голода грызущие собственный хвост. Кто они друг другу, если не безымянные? Ведь и человек человеку волк, и она глядит на него едко, как загнанный в капкан хищник. И страшны чужие помыслы, и только тонкий палец замирает на курке верного «Счастливчика». Провинциальный южный городок Ниптон в тот судьбоносный день пропитан запахом обугленного мяса.       «Memento Mori»– жеманно, как развратница, шепчет за плечом седовласая Морта и пробегает вдоль затылка льдом шершавых пальцев.       Курьер (иного имени она не знает) ходит не иначе, но под покровительством Минервы, а, значит, послужит ему добрым вестником. К такому выводу приходит расчётливый фрументарий Легиона Вульпес Инкульта и неброским жестом приказывает рекрутам обуздать взволнованных запахом крови псов. Небеса нынче благосклонны к безымянной вестнице. С милосердной руки и тяжёлого сердца он отпускает её обратно в безбрежную белую пустошь и ещё некоторое время наблюдает за тем, как чёрный смог окутывает её удаляющийся в безызвестность силуэт.       В скором времени на Курьера обращается и взор далёкого самодержавца, и знакомое прикосновение смерти ложится на плечи пунцовой лацерной. Земли плутократов, наречённые именем давно умершего города, обиты блеском поверх лезущей наружу грязи. Гарпии в людских одеждах восседают за убранством изобилующих столов, в залах гремят цветные фишки, и, кажется, сам воздух пропитан вонью жадных рук и голодных гениталий.       Курьер прибывает на Стрип чуть за утро и тотчас же оседает в стенах азартного бастиона «Лаки 38». Она знает, что слухи здесь расползаются быстрее, чем зараза среди клиентов «Гоморры», и намеренно торчит там до самого вечера. Она знает, каким ужасом извёл себя её обидчик и нарочно сводит его с ума молчаливым выжиданием. Ходили слухи, будто она не в себе, будто роковая пуля вовсе отшибла ей рассудок. Впрочем, люди Цезаря порою не благопристойнее кухарки и много болтают попусту. Что уж там, ведь многочисленными причудливыми прозвищами величается и сам Инкульта.       Неузнаваемый в светской одежде фрументарий лениво дремлет неподалёку, припав затылком к прохладной стене. Небо такое низкое и безупречное, что не хочется спускаться на землю. Но время неумолимо и капризно. Пробивает верный час.       –Memento Mori,– шепчет он, когда улавливает знакомый робкий шаг совсем подле и осторожно, как тень, следует за нею до казино. Вне сомнений, дьявол на плече лукаво мурлычет ей, будто бы лишь только она знает дальнейший исход, будто сладкий козырь в рукаве, и лишь только она здесь играет в шпиона. Этот ряженый шарлатан Бенни уже отогревается на победных лаврах и в ус не дует, пока по его душонку грядёт на своих двоих чернокудрая смерть.       Необъяснимым лисьим чутьём он слышит в воздухе запах разлившейся крови, и что-то схожее со скупым восхищением поддевает уголки губ. Лучшему фрументарию Легиона суждено пасть жертвой минутной услады за успех беспризорницы с юга. Вот– зрелище достойное того, чтобы на него оглянулся сам Бог.       –Твоего визита будут ожидать по ту сторону реки в Форте. Это– твой доступ,– говорит он, когда в её ладони оказывается Знак Цезаря,– второго такого шанса уже не будет.       Она поджимает губы и лукаво щурится сквозь пушистые ресницы. Когда в засушливых долинах становится небезопасно, мохавские чешуйчатые– рогатые гремучники и щитомордники– опасаясь за свои жизни, сползаются ближе к рекам. Плохой приметой среди молодых рекрутов было застать переплывающую реку гадюку, и в этой до безобразия вычурной бесцеремонности она напоминает одного из этих скользких гадов. Убийство (а Инкульта не сомневается, что именно так она расправилась с тем щёголем) наделяет её куда большей отвагой, чем можно было себе представить. Всё это так не похоже на его прежние о ней представления. И всё это так странно, так неправильно и… пленительно.       –Узнаю этот голос. Ведь это ты тот гринго из Ниптона,– говорит она серьезно, но тёмные как уголь глаза смеются ему в лицо,– полагаю, это большая честь, хоть и не скажу, что рада повидаться вновь.       Таких гадюк стоит давить тяжёлым сапогом, знает искушённый фрументарий, но не сегодня. До тех пор, по крайней мере, пока она не обнажит свои клыки.       Соглядатай Легиона продолжает путешествовать по западу. Неделя выдаётся тяжёлой. Псы голодают и от болей в желудке начинают бесноваться, обрывая друг другу патлатые уши. Хранилище к северу от Ниптона вероломно обчищено, и малочисленные отряды, отрезанные от ближайшего лагеря песчаными завалами, вынуждены издыхать от облучения и жажды.       «По когтям узнают льва»,– не без некоторого ехидства размышляет Инкульта, встречая в пустошах неприметные следы её редких ночных привалов. Её дух ещё стоит в зудящем от насекомых воздухе, медные гильзы «Счастливчика» искрят земными звёздами средь развалин широких дорог. Дикая пустошь убаюкивает изнуренный слух её голосом. Инкульта стоически переносит голод и зной, а ночами ловит на лице прикосновение её прохладного призрачного дыхания.       Время утекает сквозь пальцы. Пролетают дни, а Курьера и след простыл. Конечно, следовало ожидать, что она струсит, что милосердие Цезаря останется для неё, как и для многих ограниченных в своём безволии плутократов, непостижимой и чуждой гуманностью. Но роком ведомый беглец прибывает спустя недели к берегам Форта. Караул из преторианцев молча сопровождает её к шатру. Тишина оседает над скалами, и лишь на псарне стоит тревожный вой. Скверный знак.       Впрочем, Инкульта не из тех, кто подвержен бесплодным суевериям. Он сосредоточенно внимает учению Цезаря и знает точно– покуда изувеченная на рассудок Курьер приносит пользу, им предстоит потчевать её не хуже собственных деканов. Ей некуда более идти, а всякий странствующий и жаждущий, как известно, так или иначе будет сломлен и завоёван победоносным Легионом, как был когда-то завоёван римлянами славный Карфаген.       И тем не менее свободная женщина в Форте– явление вопиющее. Ночь стоит тревожная и прохладная. Далеко внизу лоснится в лунном свете река. Ощущение присутствия этой гадюки где-то подле отгоняет подступающий сон не хуже грохота стрельбы. Пол ночи фрументарий не смыкает глаз, молча натачивает близ палатки серебристый клинок и как в одну из многочисленных бессонных ночей среди враждебной пустоши инстинктивно чувствует её дыхание вплоть с собою. Уже куда ближе. Куда реальнее. Оскверняющее, злое и волнующее.       Ничего, завтра она исчезнет отсюда, и его крамольные мысли развеются с первым же туманом. Не напрасно же лучезарная Гемера, каждую ночь умирая, непременно возрождается с рассветом. Быть может, грядёт славное время, когда Цезарь одумается и распнёт эту дрянь на одном из крестов вдоль ущелья. Быть может, скверные опасения подтвердятся, и тогда милостивый господин позволит ему растоптать эту змею самолично.       Он различает в сумраке мягкую женскую поступь. Тем же шагом ступают вдоль скал ночные охотники, и он украдкой наблюдает за тем, как длинная лунная тень ложится к самым его стопам. Она видит его издалека, и всего на миг это полночное видение застаёт её врасплох.       «Memento Mori»– стрекочет засушливая ночь.       –Memento Mori,– почти что ласково отвечает он одними губами и не сомневается в том, что слова коснутся её слуха. Что же это– проклятие или признание?       Он всегда помнит о смерти лишь потому, что так явно ощущает в себе пульс цветущей жизни. В отличие от Лания ему известна её цена. Он кожей чувствует шум густой крови, пенящейся по чужим венам, когда следует за Курьером по пятам. Дальновидный самодержавец предписал первое время ненавязчиво сопровождать её. Близость томит и волнует, и тем не менее он не позволяет себе подобраться ближе. Подтексты и недомолвки привносят в совместные вылазки множество тягот. Гадюка оказывается не так безумна, как предостерегали доверчивые зеваки. Она, даже можно сказать, умна; куда умнее, чем ему поначалу представлялось. Но она по-прежнему оставалась чужачкой, лишь только встречной путницей, удостоившийся снисхождения сына воинственного Марса. Но покуда на то будет воля Цезаря, верный фрументарий не смеет ей противиться. Впрочем, Юпитер ему свидетель, он с превеликим удовольствием сорвал бы эту язву с тела Легиона.       Он внимает её осторожному следу вдоль длинного красного коридора «Гоморры», и она, понемногу ускоряя шаг, упрямо прячет колкий взгляд за вуалью бархатной шляпки. Стоит признать, эти тряпки её в самом деле красят. Цезарь ей кажется мудрым, куда более мудрым, чем лучшие стратеги республики, но Инкульту за его интриганство и изощрённые зверства она терпит подле себя с большим трудом.       Воздух гудит под гниением десятков алчных тел. Причудливые сладкие ароматы скверно перебивают их вонь. Но запах обдуваемых ветрами пустынь, запах воды и трав– она, её собственный запах– настойчиво липнет к ладоням, и он уже крадётся за нею, как за глотком свежего воздуха. Легион громоздится далеко за рекой, священный пантеон закрыт, и боги стыдливо отводят глаза от этих мест. Да и сам Инкульта слишком долго играл эту высоконравственную роль, чтобы сейчас всего на мгновение вспомнить о своих варварских корнях.       Курьер шипит и ёрзает под сцепившейся хваткой. Лезвие опасной бритвы мелькает в её рассеянных руках, но тотчас же слетает на ковёр, придавленное чужим ботинком. Помещение, в которое они вламываются едва ли может быть её комнатой. Впрочем, предосторожности уже не имеют значения. Рассеянный свет тает на её рассерженном лице, и два пронзительно колких уголька блестят из темноты. Она не весталка, чтобы почитать её праведный труд. Но она и не рабыня, чтобы обращаться с ней как с подневольной. В самом деле она не более, чем безликая плебейка с изощренным и необыкновенно холодным для женщины умом. Несмотря на снисхождение своего господина к этому порочному существу, Инкульта верит– со дня на день Курьер падёт так низко и оглушительно, что лязг будет стоять отовсюду, с востока на запад, и лишь чёрные вороны оживят её дурную память.       –Что, не доверяешь мне?– зло улыбается она.       –Доверие, оказанное вероломному, даёт ему возможность вредить,– отвечает он не своим голосом и бессознательно отпускает на шаг.       –Ты тоже не сможешь навредить мне.       –Не волнуйся, плутократка, ты не того полёта птица.       –Но именно мне твой господин оказал небывалое доверие. Уж не завидуешь ли ты? Ведь в отличие от тебя меня судьба наградила щедрым выбором.       –Не льсти себе. Раб, избирающий себе оковы, не перестаёт быть рабом.       Молодые рекруты боятся и почитают Инкульту за безжалостный цинизм, центурионы, напротив, ненавидят за молодость и капризный нрав. Луций за глаза нарекает того тевмесской лисицей. Но, наблюдая за Курьером, всего на мгновение тот ловит себя на сочувствии к непричастным соратникам. “Memento Mori”– назидательно гудит по стенам, когда она ластится к нему непростительным взглядом. Непростительным для таких, как она, скользких человекоподобных существ без роду и племени. Таких как она мужчин– жадных и расточительных, таких, как она женщин– тщеславных и завистливых. Такие как она венчали зубастые кресты в Ниптоне. Как величественно она возвышалась бы распятой. И, напротив, какое величие она принесла бы Легиону.       –Шлюха не посмеет прикоснуться ко мне,– говорит он, улавливая в воздухе трепет её фантомного касания.       –Нет,– говорит она, и жар одолевает два упрямых тела,– вот только я не шлюха.       Христос восходя на голгофу имел время размыслить о своей жалости к грешникам, но Инкульта язычник, и в причудливых обрядах искупления ему видится пошлое раболепие. И, конечно, он помнит о смерти. Он помнит о её присутствии, всегда ощущает её горячее и мокрое дыхание. Слышит, как она по-матерински зовёт его в мгновения истощения. Но он не страшится её, а, напротив, желает отныне напиться этим голосом досыта. Ему необходимо всего одно постыдное прикосновение, чтобы только убедиться в действительности этого лихорадочного видения. Он хочет верить, что смерть не просто подле, а в этих холодных и цепких ладонях, что будоражат сознание. Вот она, в полушаге– лишь протяни руку.       Она раскрыта, и саркофаги её одежд падают на пол. Он мягко приближается к ней, и на мгновение даже удивляется своей обходительности, когда тревожная ладонь замирает на её животе, в месте, где сливаются стихии, и где могучее гневное море бросается на скалы.       Мокрое ложе в горячке предстаёт ему пурпурной тогой, а её вздох– восточным эвром, овевающим скалистые дюны его родных мест, едва ли различимых в мареве гаснущей памяти. Здесь, в безвременье, они наконец на равных. Если бы только он знал, обязательно переманил бы её на свою сторону раньше. Впрочем, всему свой черёд, и, минуя бурю, а ныне растворяясь в совершенной наготе, он как никогда раньше невозмутим и беспечен. Это не предательство– убеждает он себя, сгоняя злые мысли прочь– это прозрение.       –Ты зря блуждаешь за мной по всей пустыне и зря выслеживаешь по ночам,– наконец говорит она, вглядываясь в его лицо,– ты же знаешь, тот, кому ты служишь, не позволит сохранить меня в качестве трофея. Ты непростительно наивен, если считаешь, что сможешь заслужить его расположение, вот так соблазнив меня на сотрудничество. Ведь все вы осуждаете меня и преуспеваете в этом деле не хуже сварливой старухи.       –Осуждает ли Цезарь Лания за варварство и плебейское происхождение? Ничуть. Легат непримиримый военачальник и расчётливый стратег. Он жестокий соперник и полезный союзник. За это союзничество, а отнюдь не за чистую кровь Легион кормит своих отпрысков.       –Даже моё союзничество не укрыло бы во мне женщину, которых вы содержите в своих лагерях, как ослиц. Ты не более, чем взбалмошный мальчишка, фрументарий, а твой господин любит тебя, лишь покуда ты его ублажаешь. Но с годами всякий инструмент имеет свойство стачиваться. Признаюсь, мне будет даже жаль видеть твоё падение.       –Тот страшен, кто за благо почитает смерть. Тот истинно бессмертен, кто даже в гибели обретает смысл,- проговаривает он молитвой, пока пальцы расплетают клубки её своенравных кудрей,- ум плутократа скуден, чтобы вообразить себе гибель за идею, но ты, какой бы вульгарной ни хотела бы казаться– всё же ум иной и когда-нибудь это поймёшь. Цезарь беспощаден, но Цезарь и сострадателен. Знаю, сегодня он помолится богам за своё войско и за всех, кто ещё блуждает во тьме.       –Ты говоришь сладкие вещи. Быть может, теми же мантрами тебе удалось усыпить бдительность племени Косоплётов, коих ныне знаешь как рабов своих,– обличающе шепчет она,– но суть в том, что ты лжец. И лжец не от большой мудрости, а лишь только из страха и от неимоверной гордыни. Я не порочнее тебя. Так поцелуй меня ещё раз.       Сон как явь. Во сне десятки разбитых лагерей и сотни распаленных в ночи костров. Вдоль торчащих, как рёбра исполинского чудовища, каньонов тут и там поднимаются струйки дыма. Готовится большая битва. Он предвидит, как роковой день обратит эти костры в курганы братских могил. Что же касается них самих– это лишь роковая связь, обречённый конкубинат, не более.       –Теперь убьешь меня?– спрашивает она, уходя поутру.       –Сроки войны придут в свой черед, торопить их не смейте. Ныне же мир и союз заключите в добром согласье,– твердит он заученной поэзией и, облачившись в ненавистные одежды, оставляет маленькую смерть за порогом. В её глазах столько подлинной жизни. Пускай однажды они встретят его на той стороне.