Родной

Юнги уже несколько дней почти не выходит из студии. Пространство вокруг него сжимается до узкого круга света от мониторов, до проводов, разбросанных по полу, до пустых стаканов из-под кофе с давно остывшим на дне последним глотком. Музыка не даётся сразу: биты собираются, распадаются, снова сходятся в нужном ритме, строки цепляются друг за друга, пока не находят верную интонацию. Он прерывается только на еду и короткий сон, прогоняя дремоту горьким кофе. Усталость накапливается, тянет вниз тяжёлым грузом. Но удовольствие от процесса перевешивает всё. В мире сейчас существует только это состояние сосредоточенности — и ещё одно, единственное, способное с ним сравниться. То самое, которое приходит вместе с мыслью о… Юнги берёт телефон, снимает блокировку отпечатком пальца и нажимает на номер в быстром наборе. — Алло, не занят? — голос звучит чуть хрипло после долгого молчания. — Не хочешь зайти ко мне вечером?.. Да, закончил. Ну что, придёшь?.. Тогда жду. Он сбрасывает вызов, закидывает в рюкзак наушники и блокнот, оставляя разбирать творческий беспорядок на потом. Сейчас хочется выйти из этих стен, вдохнуть воздух, напомнить себе о движении и простых вещах. На улице свежо; солнце ещё не ушло за горизонт, свет бьёт по глазам, вынуждая прищуриться. Юнги натягивает кепку ниже, поправляет маску и идёт домой пешком, позволяя городу постепенно вытеснить из головы навязчивые ритмы. Дома он задерживается под душем, смывая с кожи липкую усталость, затем готовит ужин, двигаясь на автомате. Квартира наполняется тёплым запахом еды, и в этом есть что-то почти домашнее, успокаивающее. Ровно в девять раздаётся звонок в дверь. Чимин появляется на пороге вовремя. Юнги успевает переодеться и накрыть на стол. Пак проходит внутрь, снимает обувь, моет руки и, оказавшись на кухне, невольно втягивает носом воздух, улавливая знакомые ароматы. — Выглядит аппетитно. И пахнет тоже, — замечает он с лёгкой улыбкой. Юнги разливает вино по бокалам. Сегодня им есть что отметить. Разговор идёт неспешно, вино мягко согревает, а взгляды задерживаются друг на друге дольше, чем того требуют слова. Юнги подхватывает палочками кусочек мяса и, не задумываясь, подносит к губам Чимина. Тот принимает угощение, задерживая взгляд — между ними возникает что-то невысказанное, понятное без слов. Юнги наклоняется первым. Поцелуй выходит неторопливым, мягким, но в нём чувствуется всё то, что накопилось за дни разлуки. Чимин отвечает, обнимая его за шею, и Юнги ощущает, как напряжение последних дней медленно сползает с плеч, растворяясь в тепле чужих губ и в этом простом, почти домашнем жесте близости. Он притягивает Чимина ближе, углубляя поцелуй, и мир сужается до их дыхания и пульса между ними. Юнги подхватывает его на руки. Чимин вскрикивает — негромко, скорее удивлённо — и обхватывает его ногами за бёдра. Спина упирается в прохладную стену, контрастируя с жаром между ними. Поцелуй становится глубже, настойчивее. Чимин запрокидывает голову, впускает язык, и Юнги чувствует, как пальцы зарываются в его волосы, притягивают ближе. — Хочу тебя, — выдыхает Чимин в его губы. — Сейчас. Юнги несёт его в спальню, не прерывая поцелуя. Опускает на кровать — мягко, осторожно — и на секунду просто смотрит. Чимин на его постели: растрёпанные волосы, порозовевшая кожа, приоткрытые губы. Дыхание неровное — знакомое до дрожи, родное в своей уязвимости. — Что? — Чимин улыбается, но в глазах читается нетерпение. Вместо ответа Юнги стягивает через голову футболку, бросает в сторону. Ложится сверху, целует снова — жадно, размеренно. Губы скользят ниже: линия челюсти, шея, ключицы. Чимин тихо стонет, выгибается под ним. Юнги стягивает с него футболку, потом расстёгивает джинсы. Движения неторопливые, но уверенные. Чимин приподнимает бёдра, помогая избавиться от одежды. Когда между ними не остаётся ничего лишнего, Юнги снова задерживает взгляд на плавных линиях тел — долго, внимательно. — Красивый, — шепчет он, проводя ладонью по бедру. Чимин тянется к нему, притягивает в поцелуй. Их тела прижимаются друг к другу — кожа к коже, тепло к теплу. Юнги ведёт рукой ниже, обхватывает уже затвердевший член. Чимин шипит сквозь зубы, подаётся в ладонь. — Юнги… Юнги смещается ниже, оставляя короткие поцелуи на груди, животе. Когда губы оказываются у паха, Чимин напрягается, вцепляется в простыню. Юнги проводит языком по головке — медленно, дразняще — и берёт в рот. Стон срывается громкий, протяжный. Чимин зарывается пальцами в его волосы. Юнги двигается размеренно, втягивает щёки, ласкает языком. Ему нравится это — видеть, как Чимин распадается на части под его прикосновениями, слышать эти звуки. — Да… боже… Юнги… Чимин подаётся бёдрами навстречу, и Юнги позволяет, расслабляет горло. На несколько секунд мир сужается до этого ощущения — тепла, вкуса, тяжёлого дыхания. — Я… сейчас… Голос обрывается. Чимин напрягается, кончает. Юнги проглатывает, вылизывает, не отпускает, пока последняя дрожь не проходит по телу. Когда он поднимает голову, Чимин лежит с закрытыми глазами, дышит прерывисто. — Невероятно… — Всё для тебя, — Юнги целует внутреннюю сторону бедра, поднимается выше. Он тянется к тумбочке, достаёт смазку. Выдавливает на пальцы, согревает в ладони. Чимин следит за его движениями затуманенным взглядом. Юнги ведёт рукой ниже, осторожно вводит один палец. Чимин выдыхает, расслабляется. Палец скользит легко — даже слишком. — Готовился? — в голосе Юнги слышится усмешка. Вопрос скорее риторический и не требует ответа — всё и так очевидно. Чимин улыбается сквозь сбившееся дыхание и подмахивает бедрами разводя ноги шире. Юнги добавляет второй палец, потом третий. Движения медленные, растягивающие. Он меняет угол, нащупывает простату, и Чимин дёргается, роняя стон. — Здесь? — Да… да… Юнги повторяет движение, снова и снова. Лицо Чимина искажается от удовольствия, член снова начинает твердеть. — Юнги, пожалуйста… мне… мне нужен ты… Голос ломается на последних словах, и что-то внутри Юнги окончательно сдаётся. Он вынимает пальцы, тянется за презервативом, рвёт упаковку. Руки слегка дрожат — от возбуждения, предвкушения. Юнги ложится сверху, направляет член ко входу. Входит медленно — сантиметр за сантиметром. Внутри тесно, горячо. Каждый нерв кричит *быстрее*, но он заставляет себя двигаться плавно. Входит до конца. Замирает. Чимин под ним дрожит, обхватывает ногами за бёдра. — Двигайся… Юнги подаётся навстречу, на мгновение задерживает дыхание, будто прислушивается к нему, ловит чужой ритм. Чимин тянется ближе, стон срывается сам собой, и в комнате остаётся только их общее дыхание, сбивчивое и тёплое. — Как хорошо… — шепчет Юнги в шею, кусает влажную кожу. — Чёрт, как же хорошо… Ты такой… — Юнги… бы… быстрее… — Вот так? — Юнги ускоряется, толкается глубже и жёстче. Сжимает ягодицу, оставляя на коже лёгкий красный отпечаток. — Да… да, именно так… не останавливайся… Ритм сбивается. Напряжение нарастает, тело Чимина дрожит под ним. — Я близко… Юнги, я… Чимин кончает с громким стоном, сжимается вокруг него. Это ощущение сбивает Юнги с ритма — ещё несколько толчков, и он следует за ним, изливаясь с тихим рычанием. Несколько секунд они просто лежат, приходя в себя. Тела ещё хранят тепло, дыхание постепенно выравнивается. Простыни смяты, в комнате тихо — только редкие выдохи да шорох ткани, когда Чимин лениво двигается, устраиваясь удобнее. Юнги переворачивается на бок и, не задумываясь, тянется к Чимину — убирает прядь волос с его лба, проводит большим пальцем по щеке. Жест получается совсем будничным, почти неосознанным. Таким, какие делают только с теми, кто давно стал своим. Чимин морщит нос, тихо фыркает от щекотки и смеётся — негромко, расслабленно, беззащитно. Смех льётся легко, будто он не старается быть смешным, а просто не может не смеяться. Юнги замирает на секунду. Этот смех — такой родной. Такой любимый. Не тот, что для сцены или для чужих ушей, а настоящий — тёплый, живой, только для него. И в этот момент его накрывает. Чувство поднимается изнутри, разливается по груди, затапливает всё до самых кончиков пальцев. В нём нет резкости — только тихая, уверенная полнота, как будто всё встаёт на свои места. Юнги утыкается лбом в его висок, закрывает глаза. В этом простом соприкосновении — слишком много всего: покой, тепло, странная уверенность, от которой хочется дышать глубже. — Я люблю тебя, — выдыхает он почти шёпотом. — И я, — Чимин прижимается ближе, будто закрепляя это “и я” телом.