Просто один из многих дней

- Мороженое? - Да, мороженое - говорит она, несколько раз облизывая уже опустевшую палочку от эскимо. Он на несколько секунд зависает, наблюдая за этим завороженно и не замечая, что невольно задержал дыхание, что уже становилось безусловным рефлексом при их встрече. Она что- то говорит, и он "отмирает", рассеянно возвращаясь взглядом от сочных губ обратно к глазам, правда расфокусированный взгляд не сразу обретает четкость. -Что? - приходится переспросить, несколько раз моргнув, чтобы уж совсем не выглядеть идиотом, как будто это возможно. Кляня себя на чем свет стоит и вымученно улыбаясь, он обещает себе быть более собранным, как будто это тоже возможно. Черт, почему все так сложно... Хорошо, что она на него и не смотрит (Ох, на самом деле совсем не хорошо, из-за этого то как раз и все его проблемы. Но в данный конкретный момент, наверное, хорошо). Она блуждающим взглядом рассматривает панораму города, облокотившись на перила моста, и задумчиво крутит бесполезную уже палочку от мороженного в озябших пальцах. Их так хочется согреть в своих руках, заключить в объятия ладоней и никогда не выпускать, греть тонкие пальцы своим дыханием, покрыть нежным поцелуем каждую косточку, уткнуться носом в ладонь, вдыхая аромат крема для рук с лавандой, прижать к лицу .... Он с опозданием снова ловит себя на том, что его уносит. Нет, это просто невыносимо. Быть так близко и так далеко - это почти физически больно. Вот именно, что почти. Следующая фраза невольно возвращает его к разговору резанув слух интонацией опустошенности в ее голосе. - Это моральная компенсация - отвечает она на ранее высказанный и уже забытый вопрос. - За что? - недоуменно восклицает он, рассматривая ее более пристальным взглядом, пытаясь найти в выражении лица, позе, жестах намек на то, что могло привести ее к такому состоянию, на грудь опускается тяжёлая плита беспокойства, норовя раздавить и без того исстрадавшееся и измученное сердце. Они не виделись больше недели, и он изнывал в разлуке, словно оторвавшись от живительного источника, не находил себе места, изводя себя подозрениями и ревностью, банальной и глупой, но от этого не менее разрушительной. И вот теперь это... И, черт, что это? Что могло случиться за эти несколько дней? Секунды тянулись, как растянутая резинка в руках хулигана, грозя ударить по самому больному. И она совсем не облегчала его состояние, рассеянно, продолжая рассматривать вечереющее небо, не спеша отвечать. Наконец, оторвавшись от горизонта, она впервые за весь вечер на него посмотрела, прямо в глаза, тем самым упрямым взглядом, который он любил и от которого, ноги делались ватными. Вот и сейчас он благодарил небо, что под руками есть опора, иначе все закончилось бы очень нелепо. - Ты на самом деле хочешь это знать? Да, черт возьми, ему жизненно необходимо это знать, но вслух он ничего не говорит, просто кивает, в горле пересохло и смотреть в ответ совсем не хочется. - Что же, с чего бы начать? Причин на самом деле много, но достаточно нескольких для общей картины. И кивнув себе, будто соглашаясь с неким внутренним решением, начинает перечислять размеренным и ровным преподавательским голосом: - Во-первых, сегодня последний день моего первого за последние три года отпуска. Одного этого уже было бы достаточно – и, не дожидаясь его реакции, продолжает. - Во-вторых, у меня ПМС, что тоже знаешь так себе - говорит она, не замечая его зардевшиеся от такой откровенности щеки и уши. Они знакомы так давно, но никогда не обсуждали ничего столь интимного в его понимании, но похоже, для нее это в порядке вещей или это так только с ним - тут же подаёт предательскую надежду внутренний голос. Не успевая ни согласиться, ни поспорить он слушает дальше. - В-третьих, у меня жуткий джет лаг после перелета, не сплю несколько суток... Вот это уже плохо, он с беспокойством вскидывает бровь и вновь всматривается в чуть побледневшее лицо и слегка заострившиеся такие любимые черты, про себя вздыхает, думая, совсем себя не бережешь, от этого становится грустно и нежность разливается по сердцу, вытесняя тяжесть тревоги и беспокойства, нежность плавиться в глазах, грозя затопить все вокруг, и он чуть ближе прижимается к ее плечу, снова замирая от собственного безрассудства. - В-четвёртых - тем временем продолжает методично перечислять она отстраненно, будто речь идёт о списке покупок - у меня похоже обострение гастрита, болит очень, давно так не было... Он ошарашенно молчит, ожидая будет ли продолжение, хотя какое ещё продолжение, блядь, этого и так уже более чем достаточно. Он зол, он так зол сейчас, дыхание сбивается, мышцы непроизвольно напрягаются, кровь кажется густеет и с трудом проталкивается по сосудам, едва поступая в мозг, кислорода катастрофически не хватает, он уже не понимает сейчас на кого именно злится. На себя за эту слабость, на нее за просто невероятное безразличие к своему здоровью и состоянию, на окружающих ее людей, которые рядом ежедневно, но вот она стоит здесь, на мосту и ест мороженое, мороженое! Он снова ругается на чем свет стоит, конечно мысленно, как последний трус. Пауза затягивается, но ее это кажется совсем не напрягает. Она расслабленно снова смотрит на город, теперь уже утопающий в вечерних сумерках и по-видимому совсем не ждёт от него хоть каких-то слов. - Мороженное? - словно в трансе снова повторяет он - шоколадное мороженое в шоколадной глазури? Не лучший вариант при гастрите – и сам себе удивляется, насколько ровно звучит при этом его голос, хотя внутри всё кричит от возмущения. - Да - легко соглашается она - именно так. Может для гастрита и не очень, зато от всего остального в самый раз. Внутри все стонет, но внешне он никак не выдает охватившего его отчаяния. По крайней мере, в это очень хочется верить.