Madame, Monsieur

Он танцует, вернувшись поздним утром, madame, monsieur. Гельмут совершенно не желает сопротивляться той сумасшедшей радости, что поселилась в его сердце, и просторные апартаменты семнадцатого этажа наполняются "Чтивом", точнее, навязчивой песенкой, которой чуть больше ста лет. Больше ста лет. Смешно. Джеймс утверждает, что искал его больше ста лет, и это смешно. С Джеймсом всегда так - и смешно, и классно, и хочется прикасаться, и тревожно, если нет входящих. Это какое-то наваждение, которому тоже нет сил сопротивляться, поэтому Гельмут подумает об этом позже. А сейчас он вернулся с тематического свидания, потому что Джеймс обожает такие свидания, повторяющие что-то из культовых фильмов прошлого. Интересно, откуда страсть к древнему двадцатому веку у такого красавчика? На пороге двадцать второй, но Джеймс знает и любит всё, что давно похоронено под слоем земли. А Гельмут любит Джеймса, и не важно, кто первым сделал шаг, кто отдался, кто кого брал - это абсолютно не важно. Потому что Джеймс стильный и сильный - это Гельмут заметил в первую очередь, случайно скользнув взглядом в толпу, где намечалась драка. В клубах подобного уровня недостойное поведение под кайфом не приветствуется, несмотря на одобренный транш, но охране не пришлось вмешиваться, точнее, крепкие ребята просто не успели. Джеймс, тогда лишь восхитительный незнакомец, раскидал всех желающих испортить ему вечер самостоятельно. Немногим позже Гельмут узнал, что Джеймс еще и остроумный, и легкий на подъем, и жутко ревнивый и немного кусачий. Да, частенько Джеймс кусает его, не по-настоящему, конечно, не до крови и синяков, ничего такого. Джеймс, оправдываясь, говорит, что Гельмут невероятно вкусный, только поэтому, и становится еще смешнее. Никто никогда не говорил ему, что он вкусный. Это смешно и приятно - до боли, если по какой-то причине входящие задерживаются. Гельмут выделывает удивительные па в пространстве, пытаясь повторить забавный танец из просмотренного фильма. Он огибает предметы мебели, предметы роскоши, за которую некоторые убили бы, но роскошь была в его жизни с рождения, и он, конечно, не замечает и, тем более, не оценивает, можно сказать, не ценит. Для этого есть специально обученные люди, целая команда профессионалов под руководством отца. О, что предстоит, когда geliebter vater узнает! Но Гельмут и об этом не собирается думать, главное - мелодия, играющая на повторе, потому что его сердце вторит всему, что любит Джеймс, всему, что хочет Джеймс. А Джеймс говорит, что им нужно съехаться и жить вместе, чтобы окружающие понимали - у них всё серьезно, дождаться полного совершеннолетия Гельмута и сразу узаконить отношения. И значит, так тому и быть. Входящий звонок заставляет изумленно замереть с улыбкой на лице, Гельмут отдергивает руку, быстро приводя себя в порядок, прежде чем голограмма соединит их реальности. - Бу!.. - Джеймс хитро улыбается, рассматривает его, будто знает, чем Гельмут только что занимался. - Привет-привет, - оправдываться не имеет смысла - он танцевал и пел - и улыбка становится еще более открытой. - Я соскучился. Они расстались немногим меньше часа назад, но этот код, этот особый код, что принадлежит всем влюбленным в одинаковой степени, срабатывает мгновенно и безотказно. - Пошел в душ, - а у Гельмута есть свой код, как ему кажется, потому что Джеймс меняется, когда слышит эти слова, и сбрасывает вызов. Разумеется, он не успевает обсушиться полотенцем, когда его застают врасплох. У Джеймса есть доступ к контролю первого уровня - через пропускной пункт; доступ к единственной, засекреченной копии сетчатки глаза (padre точно его прибьет!) - охранной сигнализации второго уровня; доступ к любящему сердцу - ко всему. Гельмут сам это предложил, считая правильным и не требуя ничего взамен. Удивительно, на какие чудеса способна плоть. Ему немного больно, сильно приятно и чертовски стыдно, такой неуклюжий - синяки обязательно будут. Ванная комната довольно вместительная, но им тесно, а он, вообще, кажется, собрал все поверхности своими конечностями и успевает стукнуться буквально везде. И Джеймс тут же его жалеет, вылизывает абсолютно любое ушибленное место - совсем не брезгует - затем слегка кусает и привычно возвращается к шее. Так же Джеймс слегка его наказывает - сильные руки повсюду, слишком сильные, и Гельмут не может уйти от проникновения, не может вырваться, смиряется с жестким темпом, потом сам же протяжно стонет. - Увидимся вечером? - Не будем загадывать... Джеймс по-прежнему не выпускает его из объятий, вертит, щупает. Может показаться, бестактно и бесцеремонно, но среди присутствующих в гостиной нет тех, кому такое может показаться. - Занят кем-то еще? - Гельмут хочет спровоцировать скандал, небольшой, негромкий, но всё же скандал. Он тоже имеет право на ревность, он достаточно взрослый, чтобы заявлять о своих правах. Джеймс игнорирует его и опять тянется к шее. Трется лицом, нюхает, лижет и говорит странности. - Я сожру тебя. - Хах, на здоровье! Тем более, ты сам сказал, что я вкусный, - ответить получается с наигранным весельем. На самом деле Гельмуту не по себе в такие моменты, когда Джеймс говорит и ведет себя странно. Сердце непроизвольно сжимается в комок, предчувствуя нечто плохое, нечто неминуемое. И он обязательно подумает об этом позже, только не сейчас, потому что Джеймс божественно целуется и смотрит ему прямо в глаза. - Сожру, целиком и без остатка. Звучит за пределами слуха и разума, и Гельмуту думается, что ему почудилось. Проводив самого лучшего в мире мужчину, которого, разумеется, зовут Джеймс, он чувствует последний прилив бодрости и глупого веселья, последний, но достаточный, чтобы включить музыку еще раз и добираться до постели, пританцовывая. Ему девятнадцать, это его первый настоящий опыт, его первое серьезное чувство. Гельмут еще не знает о том, что первое будет в его жизни последним. Так же юный наследник не знает, что стал добычей вампира. Вампира, который ждет его двадцатиоднолетия и которого больше интересует роскошь и возможность войти в определенный круг, а не влюбленный мальчишка, путающийся у него под клыками. И Баки Барнс все получит. Окажется, что ничтожное имя Джеймс - исключительно для никчемных смертных, а подлинное, драгоценное имя, Баки, подарено тем, кто когда-то обратил его и кто до сих пор не дает покоя Барнсу своими успехами. Роджерс заполучил немолодого, но влюбленного миллиардера, Энтони Старка, в свое полное распоряжение, и тот осыпает его дарами и делает это публично. Конечно, Гельмут еще не знает - соперничество Барнса и Роджерса это навсегда, и связь, что держит их вместе, тоже навсегда, и ему попросту не найдется места рядом. Меж тем, вампир получит всё, к чему стремится, включая чистую душу, что сделает несчастной. Он будет пить вкусную кровь в прямом и переносном смыслах, и всё, абсолютно всё присвоит себе. Он отберет бренное тело, взамен подарит бессмертие, от которого бывший, некогда безумно влюбленный человек будет бросаться на стены в попытках покончить с собой. Он украдет сердце, уже украл, и которое ему в принципе не нужно, но предложит свободу, мнимую, иллюзорную - возможность менять партнеров хоть ежечасно, делая жизнь Гельмута еще невыносимее. Наконец, он получит право распоряжаться активами, трастовыми фондами, всем наследием, что может предложить эта связь, и любовник будет вынужден подчиниться окончательно, принимая новые реалии как данность. Однажды Гельмут Земо погибнет безвозвратно, исключив из своего понимания привязанность, как способ взаимодействия. Он озлобится и станет жестоким, циничным и холодным. Достаточно холодным, чтобы вернуть прежнюю страсть в том, кто сделал его монстром, хотя сердце Барнса ему в принципе больше и не нужно. Он проживет свои дни навеки юным и прекрасным, с хорошими манерами и знанием языков - такой типаж никогда не выходит из моды, и посему обзаведется армией влюбленных в него поклонников и поклонниц, преспокойно питаясь этими людьми. Но это потом. А пока Гельмут не знает, что ждет его впереди, пока он танцует под забавную песенку из прошлого.