Don't wake me, i'm not dreaming

Говорят, дежавю - это когда на мгновение две параллельные вселенные выстраиваются друг с другом в линию.   Кацуки обдумывает это, когда Шото кладёт руку ему на грудь — подушечками пальцев невесомо касаясь созвездий на коже Кацуки, прослеживая невидимые вспышки звёзд рядом с сердцем, — и знакомая волна проносится по его телу, настолько сокрушительная, что почти сбрасывает его с постели. Это их первый раз, когда они вот так касаются друг друга, так почему Кацуки кажется, что это уже было раньше? Словно одно прикосновение кончиков пальцев Шото пробивает брешь в коже, отправляя в иные миры и временные линии.   Это их первый раз, когда они вот так касаются друг друга, но не первый, когда Кацуки ложится с кем-то в постель. На самом деле, прошло не так много времени с последнего его раза с незнакомцем. Тогда ничто не может объяснить эту неутолимую жажду, от которой пересыхает во рту. Кацуки изнывает по прикосновениям, как будто ему только стукнуло восемнадцать, и он снова бестолковый девственник, а не двадцатидвухлетний искушённый парень, которым ему хотелось бы себя считать. Или, может быть, это просто влияние Шото на него: капля воды в пустыне, первый приём пищи после тридцатичасовой смены. Шото касается его ещё раз, и Кацуки уже жаждет большего. Изголодался по его рукам, губам, шее и бёдрам.   Осторожно, почти благоговейно, Кацуки поднимает руку, касаясь большим пальцем кожи под голубой радужкой глаза Шото. Та же волна дежавю прокатывается по его венам, и на долю секунды он может поклясться, что видит шрам вокруг левого глаза Шото. Шрам там, где должна быть здоровая кожа. Когда он моргает, всё исчезает. Кацуки задается вопросом: испытывает ли он тоже это чувство... Нахлынувших воспоминаний? Осознания? Протянувшийся между ними натянутой струной.   — Всё хорошо? — спрашивает Шото. Кацуки уже научился распознавать безжизненность в голосе Шото. То, что он слышит, - это скрытая неуверенность, сдержанность, как и всё в Шото, и это заставляет Кацуки усмехнуться, потому что он ни в чём не был так уверен в своей жизни.   Это первый раз, когда они вот так касаются друг друга, и Кацуки мечтал об этой минуте годами. С тех пор, как Деку затащил Шото в их круг общения на первом курсе старшей школы, и непрекращающиеся препирательства между Кацуки и Шото неминуемо переросли в привязанность. Но Кацуки признаёт. Они долгое время балансировали на грани между дружбой и влюблённостью, и всё могло измениться от одного прикосновения губ. Любить - значит потерять, и он никогда не признает, что чертовски боится. Вот почему он раньше не позволял своим затяжным взглядам превратиться во что-то большее. Но страх в сочетании с желанием, что прожигает его изнутри, и то, что они, наконец, вместе, — это всё, что имеет значение. Ради Шото, который глупо верит, что не заслуживает любви, Кацуки будет храбрым человеком.   Размышляя об этом, возможно, все эти приступы дежавю были вызваны тем, что Кацуки так долго грезил о Шото. Его силуэт отпечатался на внутренней поверхности век Кацуки. Да, это должно объяснить бешенный пульс, что отдаётся даже у него в костях.   — Ты что, идиот? — спрашивает он, голос звучит мягче, чем он намеревался. — Мне чертовски больше, чем просто хорошо.   Уголок губ Шото дрожит, как будто он не может решить улыбнуться или нет. Кацуки тут же исправляет это и помещает большой палец на угол рта Шото, с силой направляя его вверх.   — Ну вот, теперь ты выглядишь не так глупо.   Шото фыркает в ответ, и этот звук такой яркий, что Кацуки кажется, словно его пронзили солнечные лучи. Он даже не осознает, что происходит. В один момент он тонет в резонансе тихого смеха, мелодии, которую он, должно быть, слышал в другой жизни, и это чувствуется, будто он дома; в следующий момент он наклоняется вперёд, вырывая этот звук изо рта Шото.   И ох.   Поцелуй пробуждает нечто новое, посылая искры по венам Кацуки, прожигая его нервы. Однако в этом новом есть что-то знакомое, что наполняет Кацуки неземным теплом, и он чувствует это до мозга костей. Как выразить это словами? Словно всё в Шото — вкус, аромат и голос — это дом, построенный на неизведанной земле: его губы одновременно и место, где Кацуки ещё не бывал, и место, куда он возвращается каждую ночь.   Они стукаются друг об друга зубами, соприкасаются носами. Кацуки не даёт Шото времени смутиться, обхватывает ладонью его затылок и прижимает ближе к себе. В своём сознании Кацуки помечает на карте каждую точку соприкосновения, которую они разделили; помечает на карте их соединённые губы и скользящие языки, переплетённые конечности. Одна рука на шее Шото, другая на обнажённом торсе. Всё же, этого кажется недостаточно. Кожа Шото - это кислород, а сейчас Кацуки погибает без воздуха, и он жадно шарит руками, дабы получить его больше. Сам того не замечая, Кацуки поднимает руку Шото, чтобы обвить её вокруг своей шеи, словно безмолвно умоляя: прошу, прикоснись ко мне здесь, прикоснись ко мне везде. Пожалуйста, не переставай прикасаться ко мне.   Шото пробегает кончиками пальцев по линии роста волос Кацуки, его потный лоб соприкасается со лбом Кацуки. Каждое новое прикосновение Кацуки помечает в своей голове, намечая новые пути, долины и пейзажи. Картография тела Шото. Или, может быть, они переписывают историю, переделывают другие миры. Может быть, Кацуки ищет путь обратно к Шото, так как он не может избавиться от ощущения, что они это уже проходили.   — Как мы?.. — спрашивает Шото.   — Как ты хочешь?   Кацуки замечает, как Шото слегка надувает губу. Хотелось бы, чтобы это не выглядело так чертовски мило.   — Ты же знаешь, что это мой первый раз.   Кацуки знает, и ему всё ещё не верится, что ему повезло быть первым у Шото. Он бы ещё долго томился в этих чувствах, если бы не нотка неуверенности в голосе Шото, заставившая Кацуки быстро исправить положение.   — И что с того? — говорит он. — Каждый с чего-то начинает. Тем более, раз уж это твой первый раз, тогда важно сообщить о своих желаниях и потребностях. Обозначить границы.   — Хорошо, — начинает Шото. — Тогда я хочу, чтобы ты трахнул меня.   Мгновенно щеки Кацуки вспыхивают ярким румянцем. Как Шото может так легко произносить такое? Резкий переход от нерешительности к откровенному желанию, заставляет его уши пылать. Под боксерами чувствуется, как его член пробуждается к жизни.   — В свой первый раз? — спрашивает Кацуки просто для уверенности. Он не хочет сделать ничего, что причинит хоть малейшую боль Шото.   — Я уже играл сам с собой. Думаю, что справлюсь. В голове Кацуки возникает образ Шото, который трахается на собственных пальцах за закрытыми дверями. И от этого рот Кацуки наполняется слюной. Он наклоняется за поцелуем, и губы остаются сомкнутыми, пока они возятся со своим бельём.   Шото лежит на спине, поджав ноги. Кацуки не может удержаться, чтобы не осыпать поцелуями заднюю поверхность бёдер Шото, страстно желая попробовать солёную кожу на вкус, даже когда главный приз находится прямо перед глазами. Член Шото уже покраснел и сочится, а между ног розовеют блестящие мышцы. Кацуки смазывает пальцы большим количеством лубриканта, следя за тем, чтобы его было достаточно, чтобы не доставить боли.   Первый палец заставляет его вздрогнуть. Шото так плотно и горячо обхватывает его палец, и это глупо, но Кацуки чувствует, что может кончить без проникновения, просто представив, каково будет, когда он заменит свою руку членом.   — Как ты себя чувствуешь?   — Это отличается от того, когда я делаю это сам, — признается Шото. — Но кажется мне нравится.   — Тебе кажется? — повторяет Кацуки, сгибая палец и наслаждаясь тем, как это заставляет Шото содрогнуться. — Скажи мне, если будет некомфортно. Если ты захочешь быстрее, медленнее. Нежнее, грубее.   — Этот темп хорош. Но можешь добавить ещё один палец. Мне нравится чувствовать себя наполненным.   — О, я тебя наполню, — дразнит Кацуки, его губы искривляются в дикой ухмылке. Он вводит второй палец, наслаждаясь влажностью, покрывающей пальцы. Шото сжимается вокруг него, и Кацуки старается быть осторожным, медленно наполняя его. Он следит за каждой реакцией, такой как дрожание ног Шото, которые теперь обвились вокруг шеи Кацуки, колени впиваются в виски всякий раз, когда Кацуки входит глубоко.   Они долго остаются на втором пальце, но Кацуки не против. Он терпеливо ждёт, когда Шото будет готов, сколько бы времени это ни заняло. Он жаждет совсем иного: влажных от пота рук Шото, что тормошат его волосы, локтей, что царапают скулы Кацуки. Каждое прикосновение - это победа, которую он поглотит обнажённой кожей. Кацуки снова сгибает пальцы, на этот раз надавливая на затвердевший бугорок плоти в глубине, и то, как бёдра Шото давят своим весом на плечи Кацуки, говорит о его находке. В это сладкое местечко Кацуки надавливает медленно, вырывая стон из Шото. Он эхом разносится по комнате и направляется прямо к члену Кацуки.   — Я готов к третьему, — задыхается Шото, и Кацуки прислушивается к его просьбе, продолжая двигаться в неторопливом темпе, купаясь в соли и влаге. Он поворачивается лицом, чтобы поцеловать пятку Шото, наслаждаясь румянцем, расцветшим от этого действия.   — Прости, — ни с того ни с сего говорит Шото. Это заставляет Кацуки остановиться на мгновение, и он готов в любой момент положить всему этому конец, если Шото этого захочет. Но потом тот добавляет: — За то, что заставляю тебя так долго ждать.   — Какого хрена? — шипит Кацуки. — Тебе не за что извиняться.   — Но всё же, мне требуется целая вечность, чтобы подготовиться…   Шото снова слегка надувает губы, и Кацуки испытывает искушение вытащить пальцы, просто чтобы стереть это выражение с его лица.   — Разве ты не вбил это в свою черепушку? Каждый с чего-то начинает. Когда я был пассивом в первый раз, мне потребовался долбанный час, прежде чем я позволил другому парню и его члену приблизиться ко мне.   Вся резкость его слов исчезает, когда он наклоняется, чтобы чмокнуть Шото в подбородок.   — Правда?   — Чертовски правда.   Звонкий смех срывается с губ Шото, пронзая грудь Кацуки, как стрела купидона.   — В следующий раз позволь мне трахнуть тебя.   Фраза "в следующий раз" пробрала Кацуки до глубины души. Это влечёт за собой совместное будущее, возможность просыпаться рядом с человеком, от которого у него перехватывает дыхание с пятнадцати лет. Однако предвкушению сопутствует ноющее чувство, словно он уже слышал эти слова раньше. Словно он был здесь раньше, словно их тела преодолели все расстояния, чтобы встретиться кожа к коже.   Кацуки продолжает трахать Шото пальцами, пока приглушенные, учащенные вдохи не превращаются в сдержанные стоны, мимические мышцы Шото не искажаются во что-то развратное. Честно говоря, Кацуки мучительно сложно действовать на одной лишь силе воли, чтобы заставить Шото кайфовать. Его запястье болит, но в лучшем смысле этого слова. Когда Шото, наконец, двигает бёдрами, чтобы встретиться с пальцами Кацуки, он понимает: время пришло.   — Я готов.   — Уверен?   Шото кивает, ещё крепче стискивая коленями голову Кацуки, чтобы показать свою убежденность. Кацуки наконец вынимает пальцы, слизывая влагу с пальцев. Ещё один вкус, который останется в памяти. Ещё один вкус, который пробуждает ностальгию. Он надевает презерватив и смазывает свой член щедрым количеством лубриканта. Сердце замирает, когда он пристраивается к трепещущей дырочке Шото.   Когда Кацуки проскальзывает внутрь, перед глазами вспыхивают звёзды.   Наслаждение, пронизывающее до костей, полыхает во внутренностях, разносит тепло с током крови. Теснота Шото засасывает его, обволакивает целиком, и Кацуки чувствует, что он может подорваться на месте. Но это больше, чем просто пьянящее вожделение, нет — когда их тела сошлись в высшей форме близости, будто что-то внутри Кацуки встало на место.   Словно им с Шото всегда было суждено быть вместе.   От Кацуки лишь требуется двигаться в темпе, заданным пальцами. Он наклоняет бедра, чтобы найти эту сладкую точку, толкаясь частыми движениями, пока оба не превращаются в слюнявое месиво: слюна собирается у них под языками и в уголках рта. Он не против, когда Шото трогает себя ближе к концу, поглаживая свой член в тандеме с толчками Кацуки. Всё, что он делает, это любуется великолепным зрелищем того, как Шото достигает собственной кульминации, в то время как Кацуки трахает его. Это произведение искусства, которое он хотел бы запечатлеть в мозгу. Шото закатывает глаза, когда, наконец, кончает, сжимаясь и безудержно дрожа вокруг члена Кацуки, окрашивая свою грудь белыми полосами; и Кацуки быстро следует за ним, кончая внутри Шото.   Если секс был адом, который неустанно манит, то послевкусие - это томное тепло, тающее, как мёд на медленном огне. Сердце Кацуки трепещет, когда Шото заключает его в объятия, их невесомые конечности переплетаются головоломкой между собой. Посткоитальный туман густым облаком окутывает его мозг, и он чувствует, как сон проникает в сознание. В его руках Шото чувствует себя как человек-обогреватель, а Кацуки так уютно, что он почти забывает необъяснимое дежавю. Это чувство осталось током, колющем под эпидермисом, когда его веки тяжелеют и им овладевает сон…   — Понимаю, звучит глупо, но тебе не кажется, что мы уже встречались в другой жизни? — спрашивает Шото.   Кацуки распахивает глаза. Усталость, которая была у него несколько секунд назад, сменяется удивлением. Ничто из того, что ты говоришь, не может быть глупостью. Капли пота выступают у него на лбу, а сердце колотится в груди, когда он садится, прислонившись к спинке кровати. Шото поворачивается, чтобы встретиться с ним взглядом, смотря в широко раскрытые рубиновые глаза. Кацуки не знает почему, но ему кажется, что он балансирует на грани прозрения.   — Что? — снова спрашивает Шото, на этот раз более тихим голосом. — Забудь, что я сказал. Это, наверное, глупость...   — Кажется, — шепчет Кацуки.   Его тон приглушенный, почти благоговейный, и благоговейный - правильное слово, чтобы описать то, когда их тела соединились, будто космос выстроился для них. Как за все годы знакомства с Шото Кацуки никогда не мог побороть это притяжение, которое, наконец, притянуло его сюда. Как прикосновение кожи к коже ощущалось одновременно как предсказание совместного будущего и воспоминание из прошлой жизни. Губы Шото приподнимаются в той загадочной улыбке, которую так любит Кацуки. Он наслаждается тем, что никто никогда не видел его таким. Только ему так повезло. Только ему из всех возможных вселенных так повезло. — Может, в другой жизни, — начинает Шото, всё ещё улыбаясь. — Мы были супергероями. Прямо как в шоу, которое любит Изуку.   — Тебе нужно перестать тусоваться с Деку. Его ущербность отравляет клетки твоего мозга, — дразнит Кацуки. Но он не скажет, что сам обожал это шоу в детстве. Шото бросает на него невозмутимый взгляд, который показывает, что он уже знает, и Кацуки не может сдержать фырканье, вырывающееся из горла.   — Ты был бы тем злобным блондином со взрывной силой, — саркастично замечает Шото, дергая Кацуки за ухо, заставляя его сердце сжиматься.   — А ты был бы с силой полужар и полулёд, — говорит Кацуки. Он не понимает почему, но его глаза наполняются слезами. Желая вернуть солёную влагу туда, откуда та взялась, он добавляет: — Подходит к твоим дурацким волосам, Половинчатый.   — Хорошо, великий бог взрывокиллер.   Кацуки может представить эту картину: они вдвоём обладают силами, о которых вы читали только в комиксах, спасают мир вместе, как напарники. Это кажется таким реальным, таким обжитым. В тусклом свете комнаты кажется, что в разноцветных радужках Шото танцуют золотые искры. Кацуки очарован их цветами и, больше всего, ощущением за грудиной. У него ещё нет этому названия, но то, что есть и является ответом.   Положа руку на щеку Шото, Кацуки думает, что "Я люблю тебя" звучит так: независимо от прошлых жизней или альтернативных вселенных, которые мы разделяем, я надеюсь, что я в каждой из них окажусь здесь, рядом с тобой.