Лексеич

Много ли вы знаете историй про оборотней? Полагаю, изрядно. Холодящих кровь фильмов про людей, покусанных инфернальными тварями и превращённых в волков, медведей или иных чудовищ, снято немало. Да и книг написано не меньше. А если я скажу, что это не выдумки? И в то же время не вся правда. Нет, не поверите. Лучше я просто расскажу главную историю моей жизни. Началась она со встречи с одним загадочным стариком. *** Когда я был совсем ещё мальчишкой, родители имели обыкновение отправлять меня к бабке Устинье. Бабуля обитала в деревне с забавным названием Криница. Я бывал в её доме не только летом, но и каждый год проводил там зимние каникулы. Деревенские ребята поначалу дразнили меня и поколачивали, пока я оставался изнеженным городским жителем, но потом я вырос, окреп и научился давать сдачи. И тогда заслужил уважение. Лет с восьми я успешно влился в их компанию, став в доску своим. Мы бегали купаться на пруд, ловили карасей и ротанов на манку. Всей компанией ходили в лес по грибы, лазали по деревьям и оврагам, летали на тарзанке над густыми зарослями жгучей крапивы и часто страдали животами, объевшись соседского крыжовника и зелёных слив. Зимой строили ледяные крепости, устраивали кулачные бои, катались с высоких пригорков на чьих-то проржавелых санках и, как водится, рассказывали по вечерам друг другу жуткие байки, забравшись на бабкину печь. Самым популярным персонажем страшных историй на протяжении многих лет оставался одинокий старик, живший на окраине деревни. Его дом располагался на лесной опушке, и иногда люди видели, как возле покосившейся изгороди бродят дикие кабаны. Старик не пытался их отвадить. Наоборот, в зимнее время даже подкармливал этих опасных животных. Во двор старика во все времена года слеталось несметное количество птиц — малиновок, зябликов, синиц, воробьёв, сорок и соек. Дед разговаривал с ними, словно они могли его понимать, и всегда делился семечками. Иногда мы с ребятами сталкивались с ним нос к носу на берегу пруда или возле колодца. Был старик невысок ростом, но кряжист и широк в плечах и для своего возраста довольно силён. Он носил усы, а бороду сбривал, хоть и не слишком тщательно. Кустистые брови нависали над пронзительными бледно-голубыми глазами с прозеленью, а в их глубине сверкал добродушный юмор. Когда я впервые его увидел, старик напомнил мне сказочного лесовика, который вдруг устал жить среди сородичей-леших и перебежал к людям. Деревенские жители поговаривали, что дед появился в Кринице лет двенадцать назад. Просто однажды утром все проснулись, а заброшенный дом на окраине деревни стал обитаемым. И там оказался незнакомый старик. Люди, конечно, пытались выяснить, откуда он приехал и с какой целью, но тот отвечал уклончиво, и местные сдались. В конце концов новый житель абсолютно никому не мешал, вот и ему мешать не стали. Жил он скромно. Питался тем, что собирал в лесу или выращивал в огороде. Ухаживал за двумя псами и одной вороной, некогда запутавшейся в силках, повредившей крыло и переставшей летать. Те, кому довелось побывать у деда в гостях, рассказывали, будто внутри дома всё уставлено самодельными лакированными фигурками, везде развешаны пучки сушёных растений, а на полках разложена коллекция разноцветных камешков. Впрочем, старик ни от кого не скрывал, что делает амулеты и лечит недужных с помощью нагретых камней и целебных трав. Как его звали на самом деле, выяснить не удалось. Тем, кто спрашивал, старик отвечал, усмехаясь, что отец его носил имя Алексей, а суть человека заключена в душе, а не в словах, и как бы к нему ни обращались, он не обидится. С тех пор так и повелось, что его стали называть Лексеичем. Местные ходили к нему, чтобы подлечиться или получить лекарство для заболевшего ребёнка. Лексеич никому не отказывал в просьбах, чем заслужил репутацию доброго, отзывчивого человека. И всё же, несмотря на это, некоторые побаивались деда. Нет-нет, да в голубых глазах кому-то мерещился опасный огонёк. Нет-нет, да у иного балагура, перебиравшего на праздниках лишку и имевшего обыкновение по пьяной лавочке охаживать жену и детей кулаками, отлетало лезвие топора от топорища и ранило руку или ногу. Не сильно, не смертельно, но рана потом долго заживала, давая о себе знать. Иногда у кого-то, причинившего боль беспомощному зверю или птице, приключалась внезапная хворь. И никакие средства, кроме стариковских травок, не помогали. А Лексеич, давая занемогшему лекарство, всегда поминал про его тайный грех, о котором, как правило, знал только сам больной, и предупреждал ласковым голосом больше так не делать. — Колдун этот дед, как пить дать! — сделал однажды вывод конопатый дядя Миша, после того как трое суток провалялся в постели с симптомами сильнейшего отравления, а потом, отправив жену к Лексеичу, получил мешочек трав и совет не трогать выводок молодых уток, поселившихся в зарослях камышей. О том, что Лексеич, возможно, колдун, говорили редко, нехотя, но слухи ползли. Кто-то говорил, будто по ночам с той стороны, где стоит изба, часто слышится волчий вой, а иным «счастливцам» доводилось видеть и тень огромного волка, мелькавшую возле стариковской изгороди. По словам очевидцев, волк был крупным, с серебристой шерстью и зеленовато-голубыми глазами. Самое странное заключалось в том, что он не оставлял на земле следов. Являлся ли волк призраком или настоящим животным, никто не знал, но спрашивать у Лексеича напрямую о таинственном хищнике боялись. Даже самых смелых и языкатых хватало лишь на то, чтобы, сидя по вечерам в домашнем тепле, придумывать небылицы и делиться ими с семьёй или с соседями. Я много наслушался о белом волке от бабки Устиньи и от своих приятелей. Единственный вывод, который мы сделали, закончив пугать друг друга собственными домыслами: ходить к избе Лексеича по ночам опасно и чревато плохими последствиями. Волк может утянуть тебя в потусторонний мир, и ты оттуда не вернёшься. Детским страхам настал конец, когда большинству в нашей компании исполнилось по четырнадцать лет. Настал возраст свершения подвигов, преодоления границ и презрения к усвоенным прежде правилам. Мы по-прежнему играли в снежки, катались с горок, испытывали на прочность лёд на пруду и себя на отвагу. Однако когда подвиги ограничиваются драками с пацанами из соседней деревни, изготовлением самодельного оружия из кухонных ножей или засовыванием на спор рук в муравейник, то вскоре становится скучно. В январе незадолго до Рождества у Вовки, моего ближайшего приятеля, созрела мысль отправиться к дому Лексеича. — Зуб даю, волка увидим и наконец выясним, настоящий ли он! — воодушевлённо говорил Вовка, сидя на печке бок о бок со мной. — Это же круто, правда? Вот где настоящее приключение! Будем потом всю жизнь ребятам рассказывать. Все помрут от зависти. Давайте? Юрка, другой верный товарищ и первый осуществитель Вовкиных идей, пристроился на скамеечке у печной заслонки, лузгал семечки, плевал шелуху в пустую банку из-под малосольной сельди и не спешил отвечать. Не смолчал вдруг я. — А давайте! — вырвалось само собой. — Я иду. Юрка подумал, повздыхал и отложил опустевший наполовину кулёк семечек на лавку. — Тогда и я с вами, — неуверенно сказал он. Заметно было, что не слишком-то ему и хочется присоединяться. Вероятно, он согласился, чтобы не выглядеть трусом в наших с Вовкой глазах. Откладывать решение в долгий ящик в нашей компании было не принято. Никаких «завтра» и «потом». Если решили — надо выдвигаться немедленно. Солгав бабке, будто идём играть за околицей, мы наспех оделись и сквозь наметённые сугробы рванули в сторону леса. К избе Лексеича мы примчались потными, запыхавшимися, в расстёгнутых пальто, со съехавшими набок шапками и без рукавиц. Здесь стояла невероятная тишина. В небе светил тонкий месяц, словно нарисованный яркой акварелью. Кое-где сквозь просветы туч виднелась россыпь звёзд. В окошке дома из-под старой, потрёпанной занавески пробивался свет. Лексеич ещё не спал. Своих собак, судя по всему, он загнал в дом, чтобы ночью не замёрзли. Ни один из псов не подал голоса, когда мы приблизились. Волка тоже не было видно. — Может, подзовём? — задумался Вовка. — Только вот как? Свистом? Но он ведь не собака. Звать опасного хищника, способного растерзать нас, Юрке, похоже, не хотелось. Он нервно прыгал на месте, уминая снег и дыша на свои покрасневшие пальцы. — Если будем шуметь, Лексеича побеспокоим. Ещё чего доброго решит, что мы воровать пришли. Лучше здесь подождём, — торопливо возразил Юра и быстро огляделся по сторонам. — Если волк сам придёт, то хорошо. Нет — ну, стало быть, нам не повезло. «Или, наоборот, нереально фартануло», — читалось в его глазах. — Давайте в лесу поищем, — внезапно осенило Вовку. — Точно. Идёмте! — и он двинулся вперёд, утопая в снегу, прямо к деревьям, похожим на мрачных исполинов. — Ты идиот! Что мы там забыли? — испугался Юрка. — Темнота вон какая, глаз коли. — Да светло от снега в лесу, не ври! — раздражённо возразил Вовка. — В снег, от которого тебе светло, мы по шею закопаемся и не выкопаемся, — буркнул Юра. — Сдрейфил? — нехорошо засмеялся Вовка. — Да ну вас, это всё бесполезно. Волка нет, значит, нечего тут делать. Я возвращаюсь, — Юрка развернулся и торопливо зашагал обратно, не оглядываясь. — Трус!!! — закричал ему вслед Вовка и прибавил тише. — Иди, иди. Волка ещё не видел, а уже обделался. Вот такие потом на войне товарищей и предают. Ничего не ответив ему, Юрка скрылся из виду. — А ты? — Вовка с некоторой обидой обратился ко мне. — Рискнёшь или тоже штанишки намочил и сбежишь домой на печку? После предательства Юрки и того, что ему в спину сказал Вовка, я сбежать уже никак не мог, хоть коленки и тряслись, а зубы выбивали дробь. — Рискну, — насупленно процедил я сквозь зубы. — Непременно. В лес мы вошли вместе и углубились в чащу достаточно далеко, но потом, плутая по пояс в снегу, я вдруг обнаружил, что потерял Вовку из вида. Стало страшно. Я вдруг явственно услышал скрип древесных веток и уханье совы. Где-то вдали, казалось, кто-то хрипло дышал и принюхивался. А темноты, как ни странно, действительно не было. Я отлично видел свои руки и ноги, деревья, луну на небе, звёзды, проглядывающие сквозь тучи, но неожиданно понял, что совершенно потерял направление. Куда же идти? Огни деревенских домов пропали, а зимний лес ночью выглядел незнакомо. Несомненно, летом я много раз бегал по этим местам в поисках грибов и ягод, но сейчас не узнавал ничего. — Вов, — робко позвал я, а потом заорал во всю силу лёгких. — Вовка, где ты?! Кто-то недовольно прошумел крыльями над моей головой, и опять всё стихло. — Вов, я тут!!! — благим матом вопил я. — Плевать на волка!!! Давай вернёмся!!! Тишина. Я вдруг ощутил, как сильно замёрз. Меня начинало знобить. Время, наверное, уже приблизилось к полуночи. Мороз крепко хватал за пальцы и щёки. Я всхлипнул и собрался зарыдать, но сумел усилием воли успокоиться. Ведь настоящие герои не плачут, даже если их никто не видит. — Надо идти, — шептал я, клацая зубами от холода. — В любом направлении. Главное, не стоять. За годы, проведённые в деревне, я освоил много полезных навыков, но направление по звёздам искать так и не научился. Пришлось двигаться наугад. Не могу сказать, как долго я шёл, плывя по пояс, а иногда и по грудь в снегу, прокапывая себе путь руками, падая и поднимаясь. От страха голова соображала плохо. Сухой металлический щелчок под снегом и адская боль в ноге отрезвили меня, возвращая к реальности. Я взвыл от боли и рухнул на спину, успев только жалко крикнуть: — Помогите!!! Снег посыпался на лицо и шею, погребая под собой. Наверху в небе всё так же мирно мерцали звёзды. Месяц скрылся за горизонтом. Меня окутала тьма. *** Как долго я пребывал без сознания, не знаю. Наверное, всё же не слишком долго, иначе успел бы умереть от холода и потери крови. Очнулся я от ощущения, что на меня кто-то смотрит в упор. Я распахнул глаза и онемел. На краю сугроба стоял матёрый волк с серебристой шерстью. Он был огромен. Оскалив острые клыки, вывалив наружу язык, он неотрывно глядел на меня светящимися голубовато-зелёными глазами. Его горло и живот вибрировали от еле слышного утробного рычания. Я видел пар, идущий из его пасти. Хищник вдруг с наслаждением втянул носом воздух, словно предвкушая обильный ужин, где главным блюдом был, конечно, я. «Конец, — подумал я в ужасе. — Сейчас это чудовище меня сожрёт. Оно пришло на запах крови, и я для него — лёгкая добыча». Нога ниже щиколотки потеряла всякую чувствительность, голень жгло огнём, боль по нерву распространялась до живота и спины. Паника выворачивала нутро. Надо было бежать, спасаться, хотя бы пытаться ползти прочь, но тело обмякло и стало слабым. Даже мизинцем пошевелить я не мог. — Спасите, — сипло вырвалось из простуженного горла. Сил кричать уже не было. — Кто-нибудь! Пожалуйста… Само собой, никто не отозвался. Волчья шерсть вдруг вздыбилась, рычание стало угрожающим. «Вот и всё», — пронеслось в голове, и я зажмурился, предпочитая умереть, не видя перед собой страшного оскала. Уже с плотно закрытыми глазами я всё-таки не выдержал и разревелся от осознания собственной беспомощности и жалости к себе. *** Следующее, что вспоминается из событий той ночи — деревянный потолок с развешанными под ним пучками сушёных трав, тепло печки, головокружительный аромат чабреца, зверобоя, мелиссы и ещё чего-то пряного. — Пей, малец, — склонившись надо мной, Лексеич совал к моим губам край глиняной чашки, из которой пахло чем-то горьковато-терпким. — Это укрепит тебя. Я попытался глотнуть, но зубы стучали о чашку, и я пролил большую часть отвара на лоскутное одеяло, которым меня заботливо укрыли. — Ничего, — старик потрепал меня по голове. — Лежи. Скоро дам другое снадобье, и ты поправишься. Моя нога по-прежнему ничего не ощущала ниже щиколотки, но боль в голени казалась теперь отдалённой и приглушённой. — Я волка видел, — хрипло выдавил я. — В лесу. Он белый такой, а глаза голубые. Почему-то это были первые фразы, пришедшие в голову. Лексеич внимательно посмотрел на меня и усмехнулся: — Молодец, что видел. Волк тебя тоже приметил, не сомневайся, потому ты и жив. Удивлённый я подскочил на постели, собираясь спросить, почему волк меня не съел, но тут же охнул, свалившись обратно на подушку. — Экий прыткий! — басисто захохотал Лексеич. — Рано тебе. Силёнки-то на блуждания свои растратил. Ну, ничего, как утро займётся, к Устинье схожу. А то она, небось, волосы рвёт, что потеряла внука. Идти на рассвете к моей бабке Лексеичу не пришлось. Устинья вскоре прибежала сама. Стучала в дверь, шумела так, что перебудила псов старика, и те зашлись хриплым лаем. Усмирив собак, Лексеич впустил Устинью. Бабка ввалилась в избу перепуганная, с полуугасшим фонариком в трясущихся руках. За её спиной я приметил Вовку с потрескавшимся, шелушащимся носом, опухшими до безобразия кистями рук и раздутой, будто от флюса, левой щекой. — Ты жив?! — товарищ бросился ко мне и обхватил поверх одеяла, вглядываясь в лицо. — Куда пропал? Я кричал, а ты не отвечал! Перепугался я, ужас! Кое-как выбрался из леса, побежал к тётке Устинье за помощью и вот, привёл. Мы следы от полозьев и кровавые пятна на снегу увидали. Следы тянулись к избе, так мы и поняли, что Лексеич, наверное, нашёл тебя. Ну зачем ты попёрся в чащу, если надо было со мной вдоль опушки ходить? А если б совсем замёрз? Я молчал и жалко улыбался. Бабка, увидев мою улыбку и не услышав извинений, вдруг осерчала и с криком замахнулась на меня. Я ждал увесистого тумака, но она не ударила, а неожиданно швырнула погасшим фонариком об пол и завыла белугой, снова перебудоражив собак. — Чтоб вас обоих лешие забрали! И Вовку твоего дурного, и тебя! — услышал я сквозь рыдания. — Богу душу чуть сегодня не отдала! Не приезжай больше ко мне, охламон. Так и скажу твоим родителям, пусть сами тебя воспитывают весь год! Лексеич обнял Устинью и, убеждая успокоиться, увёл к столу пить мятный чай. Вовка всё ещё крепко сжимал мои плечи своими обмороженными руками, и я видел, что его глаза полны слёз. — Прости, — наконец, выдавил он, — я не хотел, чтобы так вышло. — Да ладно, — пробормотал я. — Чего уж. Я сам туда полез. Про встречу с волком я ему ничего не сказал. *** Едва занялось утро Лексеич, переложив меня в сани, довёз до бабкиного дома, а днём на машине приехали родители. Никто мне ничего не говорил, все молчали с угрюмыми лицами. Только отец пообещал вкатить ремня после того, как я выздоровею. В больнице, куда меня отвезли, я пролежал менее суток. Мне вкололи противостолбнячную сыворотку, а рваную рану хорошенько продезинфицировали и зашили. Благодаря умелой первой помощи, оказанной мне Лексеичем, она почти не загноилась, да и кость оказалась цела. К вечеру следующего дня я уже сидел дома и, намеренно игнорируя компьютерные игры, исправно читал «Горе от ума», чтобы не злить отца и маму. Новогодние каникулы быстро закончились. Потянулись однообразные школьные дни. Промелькнула короткая весна. Ни шатко ни валко закончился учебный год. Впервые целое лето я провёл в городе, почти не зная, чем себя занять. Бабуля всё ещё злилась и не хотела меня видеть. Убедить её, что я повзрослел, поумнел и больше не стану бегать по лесу и попадать в охотничьи капканы, было невозможно. Устинья то ругалась, то плакала, но просила не приезжать, иначе её хватит инфаркт. Всё это время я часто вспоминал Вовку и Лексеича, но чаще, как ни странно, белого волка. Он снился мне в точности таким, каким я его видел в лесу — склонённым надо мной, опасным, могучим. А иногда на грани сна и бодрствования мне вдруг начинало мерещиться, будто я и сам волк, только угольно-чёрный, и мы вместе с моим белым товарищем идём по лесу бок о бок, принюхиваясь к запахам, ощущая невероятную лёгкость, свободу и силу, кипящую в крови. Я просыпался с чувством собственного всемогущества и какой-то нечеловеческой радости. *** Наступил сентябрь, и унылая жизнь моя расцвела радужными красками. В наш класс перевелась новенькая из другой школы. Девочку звали Ксения, и я сразу же влюбился по уши. Не мог уже думать ни об учёбе, ни о своих детских хобби, ставших внезапно неинтересными. Впрочем, влюбился не один я. Круглую отличницу, обладательницу длинных золотых кос, синих глаз, стройной фигурки и невероятного голоса, певшую сольные партии на школьных праздниках лучше всех, заметили и другие пацаны. Очередь из поклонников выстроилась мгновенно. Хулиган по прозвищу Федька-Топор был одним из тех, кто положил глаз на новенькую, и ему крайне не понравилось, что спустя несколько недель не он, а я стал провожать девочку до дома. Я летал на крыльях от счастья, не подозревая, какая страшная угроза нависла надо мной. *** Мужской разговор с Федькой состоялся за гаражами спустя пять дней после того, как я стал избранником Ксении. Выйди атаман шайки один на один со мной, я бы справился с ним. Деревенские бои меня закалили. Но Федька правильно понял, что без поддержки победа не гарантирована, и привёл друзей. Как я в тот вечер дополз до дома после встречи с его бандой, сам не знаю. Правая рука висела плетью. В голове гудело. Дышать было невыносимо из-за боли в рёбрах, а ещё меня рвало кровью через каждые десять шагов. На сей раз в больнице я провёл куда больше суток. Я боялся, что Ксения забудет про меня и начнёт встречаться с кем-нибудь ещё, пока я валяюсь тут. Однако она вскоре пришла в мою палату и даже принесла вкуснейший фруктовый пирог, испечённый собственными руками. После моего возвращения в класс Ксюша во всеуслышание объявила всем, что я — её парень. Я мысленно отпраздновал победу, но рано обрадовался. На большой перемене, когда я высунулся на школьный двор, дружки Федьки снова окружили меня и красноречиво предложили прогуляться до кустов боярышника, росших возле металлической изгороди. Хоть листва с них давно опала, но за густым переплетением ветвей происходящего никто бы точно не увидел. Отказаться было равнозначно признанию собственной трусости, и я пошёл. — Усвой уже, что ты — покойник, — злобно шипел Федька мне в лицо, пока его сообщники держали мои руки заломленными за спину. — Если сам не расстанешься с Ксюхой по-хорошему, тебе конец. Не жилец ты, Валерка, клянусь! — он поднёс горящую зажигалку к моему лицу, опалив мне ресницы. — Чуешь, чем пахнет? А теперь — вали. Решив, что я достаточно запуган, его приятели отпустили меня. Уходя, я чувствовал спиной, как Федька смотрит мне вслед и усмехается. Странное чувство вдруг овладело мной — то же ощущение, что и во сне, когда я шёл бок о бок с белым волком. Кровь вскипела. Реальность вдруг разделилась надвое. С немалым изумлением я увидел себя уходящим прочь от Федьки по школьному двору, но настоящий, подлинный «я», а не тот жалкий человечек, которого унизили, вдруг медленно опустился на четвереньки, вздыбил шерсть и утробно зарычал, оскалив клыки. Выбравшийся из кустов Федька, уже раскуривший сигарету и наслаждавшийся затяжкой, не обращал на меня внимания. Я приблизился бесшумно. Моя морда вынырнула из пустоты прямо перед ним, оказавшись на уровне его лица, и когда наши глаза встретились, он вдруг окаменел. Его рот приоткрылся, и сигарета выпала. Он меня видел, а его приятели — нет. Федька попытался заорать, но не мог этого сделать, только беспомощно хватал ртом воздух. Друзья, кажется, не понимали, что с их храбрым предводителем происходит. А я распахнул пасть, целя клыками в горло, намереваясь порвать артерии, но вдруг неожиданно вспомнил белого волка, пощадившего меня, и вместо того, чтобы прикончить врага, лишь прокусил Федьке руку. В том же самом месте, где его верные бандиты не так давно сломали конечность мне. Хрустнула кость. Федька взвыл. Недоумевающие приятели трясли его за плечи, выспрашивая, что с ним творится, но Федька только орал и матерился. На припорошённую первым снегом землю из-под рукава его куртки вдруг хлынула густая, тёмная кровь. Вернувшись в класс, я невозмутимо уселся за парту и вдумчиво начал читать «Фауста» Гёте. Учителя бегали и суетились, не понимая, как такое могло выйти, что один из учеников внезапно заработал открытый перелом со смещением на перемене. А ведь даже драки не было! Федька просто курил, и вдруг, по словам его друзей, «заорал как бешеный, и кровища потекла». Про разговор хулиганов со мной, состоявшийся в кустах боярышника, никто не сказал ни слова. Ну и я молчал. Чего говорить, если не спрашивают? Федьке наложили гипс, и он некоторое время не появлялся в школе, а когда вернулся, стал шарахаться от меня. За несколько метров обходил! Про то, чтобы оставить Ксению в покое, даже речи не заходило. Он меня боялся до чёртиков. А я, попробовав на вкус Федькиной крови, видел в нём теперь исключительно жалкий кусок мяса. Хищник, пробудившийся внутри, требовал закончить начатое, улучить момент и дожрать того, кто оказался таким никчёмным и слабым. Усилием воли я останавливал себя, но внутренняя борьба не утихала ни на минуту. Несколько раз посреди ночи я обнаруживал себя не в собственной квартире, а в Федькиной. Как я находил его жильё — уму непостижимо. Мой враг просыпался в полночь от того, что я стоял на его постели всеми четырьмя лапами и смотрел в упор, вывалив мокрый язык и борясь с желанием впиться в его кадык клыками. От неизбывного ужаса Федька начинал орать. Прибегали родители, включали в спальне свет, но я всегда успевал исчезнуть раньше, чем они появлялись. Прошёл ещё месяц. Моими усилиями из хулигана, державшего в страхе всю округу, Федька-Топор превратился в дрожащее ничтожество. Его шайка распалась, а он сам вместе с отцом и матерью вскоре уехал куда-то. Я продолжал как ни в чём не бывало встречаться с Ксенией, правда, всё чаще замечал, что девочка глядит на меня со страхом. Однажды я не выдержал и спросил, чего она боится, и Ксюша честно ответила: — Не знаю, Валер. Что-то есть в тебе такое, от чего мне жутко. Ты вроде милый, добрый, но твои глаза… Знаешь, похожи на волчьи. Ты только не обижайся, ладно? Глупости я всякие говорю! Извини. Я обнял её и поцеловал, уверяя, что мои пугающие глаза предназначены для врагов, а ей я никогда не причиню вреда. Однако слова прозвучали не слишком убедительно даже для меня самого. Я понимал, что себя не знаю, и спросить о происходящем было не у кого. Разве я мог признаться кому-то, что научился выходить из тела и превращаться в волка, способного свободно бродить между миром яви и миром снов, и даже один раз перегрыз ровеснику руку? Да меня бы немедленно законопатили в дурку! Так я и жил, храня свою страшную тайну, борясь в одиночку с чудовищем внутри, и опасаясь, что однажды оно вырвется на свободу. *** Когда прошёл ещё год и снова наступили зимние каникулы, я неожиданно встретил Лексеича рядом с супермаркетом. Помню, я аж запнулся на ровном месте и чуть не упал, увидев в толпе знакомое лицо. Он стоял у дверей магазина и смотрел на меня — пристально, не отрываясь. Сейчас он вовсе не казался стариком, словно помолодел лет на двадцать. А я наконец-то, снова увидев его, понял всё. Ну, или почти всё. Образ старика и белого волка слились. Матёрый хищник, которого я тогда видел в лесу, отыскал меня, глупого, неразумного волчонка, чтобы научить уму-разуму. — У меня есть квартира здесь неподалёку — память о прошлой жизни, — неожиданно признался Лексеич, когда я подошёл к нему. — Я приезжаю изредка, чтобы там прибраться. Пойдём, угощу чаем. А вообще, знаешь, поговорить бы. Насчёт всего. Я торопливо кивнул. Я и сам знал, что разговор назрел. *** Мы сидели на тесной кухоньке пятиэтажной кирпичной «хрущёвки» и пили ароматный чай с земляничным вареньем и поджаристыми баранками. Лексеич смотрел на меня изучающе и хранил молчание. Когда моя чашка опустела, он заговорил: — Мне следовало побеседовать с тобой откровенно ещё той зимой, когда я притащил тебя из леса с окровавленной ногой, но я упустил возможность. Смотрел на тебя и думал: а вдруг ошибся? А ну как ты обычный пацан, и сила, заключённая в тебе, моим старым глазам лишь мерещится? Вот и промолчал. Ведь до того времени я ни разу не встречал кого-то, подобного себе. Но нет, не ошибся. Ладно, чего теперь сожалеть? Просто давно надо было навестить тебя. Знал ведь, где искать, а всё не складывалось. Я хочу сказать: ты с силой-то не шути, малец! Врагов держи в узде, хищником своим управляй, но разум человеческий сохраняй. Сила сама по себе не плохая и не хорошая. Она может служить во благо, а может причинить непоправимый вред, — и, нахмурившись, добавил. — Давай, признавайся, много накуролесил? Я рассказал ему про перекушенную руку Федьки и про свои спонтанные хождения в его спальню по ночам, пока парень с родителями не сбежал из города. Лексеич неодобрительно покачал головой. — Скверно, что ты переломом не ограничился и до срыва его довёл. Отвечать ведь будешь. — Когда? — Потом, — уклончиво ответил он и добавил. — Мы за друзей отвечаем, а за врагов — вдвойне. Усвой урок и больше не делай так. Я пообещал, что не буду, но добавил и про свою неспособность контролировать превращение в волка. Лексеич ответил, что я даже и не пытался управлять собой, а если бы попробовал, то обязательно получилось бы. И тогда, разумеется, я спросил, что это за сила и откуда она у нас обоих взялась. Лексеич похлопал меня по руке, усмехаясь загадочно. — Откуда… Да кто же знает? Это тайна и для меня. Природа-матушка даёт, я так мыслю. Нам вот с тобой дала. А уж во зло или во благо дар? Думаю, только нам решать, но за любой выбор с нас спросят. Потом. Я тоже поначалу, как и ты, куролесил. Почище тебя. Того врага, из-за чьей жестокости моя сила пробудилась, вообще на тот свет отправил. А ведь должен был, наверное, испытывать к нему некоторую благодарность… Но я не справился с силой, поддался гневу. И однажды, конечно, отвечу за своё деяние. — Как же это случилось?! — ахнул я. Лексеич пожевал губами. — А вот слушай. И он рассказал историю, о которой, наверное, кроме меня, никто больше и не узнал. — Я родился и вырос в семье военных, — вздохнув, начал Лексеич. — Мой дед преподавал в академии имени Кирова, поэтому ничего удивительного не было в том, что я с детства читал много книг о войне. Особенно меня впечатляли подвиги Македонского. Лет с девяти я мечтал стать таким же, когда вырасту, или хотя бы похожим на него. Юному мальчику трудно понять ценность жизни. Война бередит кровь. Сейчас я понимаю, какая это ошибка — обожествлять битвы и поклоняться смерти. Став старше, я поступил в артиллерийское училище и провёл там два года. На втором курсе к нам приехала проверка из Министерства обороны. Разумеется, они решили устроить нам «весёлую жизнь». Как-то ночью прозвучала тревога. Когда все курсанты проснулись, нам приказали взять оружие и следовать до назначенного пункта сорок пять километров по маршруту, который толком даже никто из офицеров не знал. Учения, мол! Мы получили автоматы без боекомплектов и довольно хлипкое обмундирование. Офицеры ехали на машинах, а мы вышли из казарм и потащились пешком по мёрзлой земле. От старта до финиша переход занимал пять часов. Дело происходило в ноябре, но уже выпал снег, и холод был довольно ощутимым. Многие курсанты, идя в темноте, затерялись и разбрелись. На месте сбора мы подождали отставших, сделали кое-какие упражнения и забрались в грузовики, чтобы ехать обратно. Нас бы, возможно, и назад отправили пешком, но выяснилось, что многие обморозили ноги и идти уже не могли. По прибытию в училище выяснилось, что Петька Семёнов, один из курсантов, потерял автомат. Парень признался, что прислонил оружие к стволу дерева, когда ненадолго останавливался передохнуть, и забыл его взять, снова начав движение. Офицеры поехали искать пропажу, но вернулись ни с чем. Они просто рвали и метали от злости! Сам понимаешь, хоть оружие и без патронов, а всё равно боевое. Терять его нельзя ни в коем случае. Офицеры испугались, что известие о чрезвычайном происшествии дойдёт до ушей руководства, и изо всех сил пытались найти пропажу самостоятельно, ни к кому не обращаясь за помощью. Командир дивизиона, подполковник Чесноков, особенно переживал за возможное пятно на своей безупречной репутации. Он мечтал о карьере, метил в полковники, а тут такое… Огромный был мужик тот Чесноков! Голова, как котёл медный. Орать любил на курсантов, матерился страшно. У нас с ним сложились не лучшие отношения. Я ещё в те годы любил сочинять стихи. Знаешь, издевательские. До Чеснокова мои «шедевры» тоже долетали, и у него, понятно, не имелось ни единой причины меня любить. На второй день после пропажи оружия кто-то настучал Чеснокову, будто видел в моих руках во время учебного перехода два автомата, и это действительно было так. Я помогал своему другу, который устал и не мог нести оружие, но пропавший автомат Петьки Семёнова я и в глаза не видел! Однако Чеснокову срочно понадобился главный подозреваемый. Меня вызвали к начальству и бросили на гарнизонную гауптвахту, поместив в одиночную камеру. Чесноков вопил, что отправит меня в дисбат, где я сдохну. Материл почём зря, требовал сознаться. Я бы угодил ему, признался, да не в чем было… Ничего не добившись, Чесноков запихнул меня в тесную камеру с незастеклённым оконцем и без отопления. Пообещал тюрьму и конец карьеры. Мной овладели отчаяние и безысходность, потому что все мои заветные юношеские мечты о славном пути военного рухнули в одночасье, так и не сбывшись. В камере стояла невыносимая вонь. Нары в шесть утра отстёгивались от стены, поэтому вплоть до полуночи, когда мне снова позволялось лечь, я просто ходил из угла в угол, пытаясь согреться. Прямо как лев в клетке, только чувствовал себя беспомощной овцой. Каждый день Чесноков приходил и орал, перемежая оскорбления с угрозами. И в какой-то страшный момент, утратив надежду на освобождение, я решил умереть от голода. Я подумал, что лучше гибель, чем ежедневные унижения и ожидающий меня дисбат или тюрьма. Чесноков, услышав о моём отказе от пищи, пообещал принудительно кормить через зонд, но, разумеется, не выполнил угрозу, а я, следуя своему решению, продолжал отвергать еду и воду. Я ожидал, что через три-четыре дня умру, и мои страдания закончатся, но случилось всё иначе. У меня с собой на тот момент была лишь шинель без ремня, которую я использовал как одеяло. И вдруг на третью ночь голодания я почувствовал себя невероятно легко, а потом словно взмыл под потолок и оттуда увидел лежащего на нарах тощего паренька, накрытого шинелью. До меня мгновенно дошло — это ведь я! Обрадовавшись, я решил, что наконец-то помер, а, значит, свободен. Не испытывая ни малейшего страха или желания вернуться в тело, я прошёл сквозь стену камеры и заметил, что часовой меня не замечает, хоть я нахожусь буквально в шаге от него. Меня вдруг охватила эйфория, когда я почуял свою небывалую мощь. В тот же миг человеческое во мне почему-то закончилось. Не успев покинуть место своего заточения, я внезапно переместился в лес, но я уже не был прежним беспомощным курсантом, над которым издевались сильные мира сего. Я стал огромным белым волком. Я шёл и чувствовал снег под лапами, улавливал мельчайшие запахи леса, зверей и птиц. Нечеловеческим взором обводил знакомые прежде, но ставшие вдруг такими непривычными места. Волшебное ощущение охватило меня! Об этом чуде не пишут в школьных учебниках, об этом не говорит никто, но я вдруг понял самое главное: смерти нет. И чем бы мне ни угрожали враги, я мог в любой момент теперь уйти от них. Вспомнив про врагов, я вдруг ощутил в сердце холодную ярость хищника. Я невольно представил себе багровое, перекошенное яростью лицо подполковника Чеснокова. Всей душой я захотел оказаться рядом с ним, чтобы отплатить за его жестокость по отношению ко мне. Без промедления желание исполнилось. Я очутился в его доме. Вот представь: узкий, тёмный коридор, и я иду на мягких белых лапах, чувствую его запах, но вижу всё иначе. Не как человек, а как опасный зверь. Чесноков проснулся, вышел из спальни, протёр глаза и увидел меня. Да, я мечтал быть замеченным! Я хотел, чтобы он меня боялся! Ощущение собственного всемогущества пьянило. Я был сильным теперь, а ещё таким высоким, что моя морда находилась почти на уровне его лица. Чесноков обомлел. Он стал вдруг белее мела. Ведь перед ним стояла его смерть. И я не медлил больше ни секунды. Я прыгнул вперёд и вырвал его сердце. Это был всего один мощный удар! Это было так легко. Миг — и его сердце оказалось у меня в зубах, и я наслаждался вкусом его крови. А ещё я испытывал ощущение ярости и счастья от того, что всё свершилось. Всплеск эмоций вернул меня в тело. На металлическую койку в вонючей, холодной камере, но, внимательно осмотрев себя, я не обнаружил крови ни на своих ладонях, ни на языке и решил, что это был сон. Яркий, мощный — но всё-таки сон. Моё измученное тело уже совершенно не чувствовало холода. Мне не хотелось есть и пить. Я встал с нар и стал ходить по комнате, но меня при этом преследовало лишь одно желание — выть по-волчьи. Выть торжественно, празднуя победу над заклятым врагом. Вскоре подполковник Чесноков снова пришёл, но он уже был не тот. Всегда сильный и крепкий он выглядел усталым, понурым, ссутулившимся. Он не кричал и не угрожал. Сказал, что автомат нашли у деревенских жителей. Кто-то из местных ребят, видно, проходил мимо того дерева и взял оружие, а когда стал хвастать перед сверстниками находкой, тут его и поймали. Дело дошло до участкового, который явился в нашу часть и узнал, что офицеры скрывали от всех отсутствие автомата в течение почти двух недель. Неизбежный скандал всё-таки случился. Меня выпустили в тот же день, когда нашёлся автомат, но извиняться не стали. Особист, приходивший время от времени в мою камеру и пытавший меня не меньше Чеснокова, сказал с издёвкой: «Иди, но имей в виду: ты у нас теперь на карандаше». Я ушёл. А спустя ещё три дня узнал, что подполковник Чесноков умер от инфаркта. Ему было всего тридцать девять лет, и он ни разу не жаловался на здоровье. Бегал, как конь, обожал устраивать многокилометровые кроссы для курсантов, называя эти мероприятия «спортивными праздниками». Никто не понимал, как Чесноков мог умереть таким молодым, столь быстро и внезапно. Я единственный из всех знал, в чём причина смерти. У подполковника уже не было сердца, потому что я сожрал его. Я вовсе не ощутил тогда раскаяния, узнав о его кончине. Наоборот, торжествовал. Как, наверное, и ты, отомстив Федьке. Только потом, став старше, я понял, что завязал узел между нами, и однажды мне придётся спускаться туда, где этот Чесноков находится нынче. Я понял лишь спустя годы, что за всё мы несём ответственность, а за врагов даже большую, чем за друзей. Я сидел в растерянности и молчал, а Лексеич вдруг добавил: — Что рассказать ещё… Спустя несколько лет я женился. Жена родила мне двоих сыновей. Карьеру военного я передумал делать и ушёл на гражданку. Но сила, которую я неожиданно получил в той тесной камере с выбитым оконцем, продолжала разрывать меня. Помня о том, как пролил первую кровь, я старался контролировать гнев и не повторять жестоких поступков. Не всегда это удавалось. Я ждал и боялся, что мои сыновья, повзрослев, станут в точности такими, как я, но ни одному из них мои способности не передались. К счастью или к несчастью? Кто знает. Зато я понял, что наследственность тут ни при чём. Сила сама выбирает, к кому прийти, а в наших руках лишь один выбор: как её использовать. Похоронив жену четырнадцать лет назад, я решил оставить город и поселиться в деревне. Я отремонтировал чей-то заброшенный дом и начал новую жизнь в Кринице. Отныне, осознав свои прошлые ошибки, я старался не забирать чьи-то души, а сохранять их. А если и наказывал кого — то лишь болезнью, но не смертью. Да, вернуть подполковника Чеснокова и некоторых других, пострадавших от моих клыков, было уже не в моей власти, но я знал теперь, что умею не только приносить гибель, а ещё и исцеление. За долгие годы, гуляя по окрестностям деревни в облике волка, я по запаху научился отличать ядовитые травы от лекарственных. Я понимал неким внутренним чутьём, как действуют эти растения, какое снадобье можно из них приготовить. А потом в деревне появился ты, и я впервые почуял отголосок родственной силы. Это было необычно и ново. Молодой хищник уже пробуждался в тебе, не хватало лишь важного события, чтобы заставить его окончательно проснуться. И вдруг ты волей случая попал на грань жизни и смерти, как я когда-то. Я нашёл тебя тогда по запаху, выкопал из сугроба и принёс в свой дом, чтобы ты выжил и отыскал свой собственный путь в этом мире. — Благодарю, — неловко выдавил я и умолк, не зная, что ещё добавить. Старик хмыкнул и похлопал меня по руке. — Запомни наш разговор, пацан. И в следующий раз, когда вспыхнет гнев, задумайся о том, что ты способен использовать силу во благо, раз уж она дана тебе. Делать из зла добро — вот самая достойная цель. На том мы и расстались. На сей раз навсегда. Жители Криницы спустя пять лет, когда я снова приехал в деревню, говорили, что Лексеич однажды исчез так же загадочно, как и появился. Его дом остался пустым, и там теперь гуляет лишь ветер. *** Прошло ещё три года. Я женился на Ксении, которая к тому времени уже перестала пугаться моих «волчьих глаз», и у нас родилась дочь Джемма. Я выучился на врача и теперь работаю хирургом в городской больнице, делаю операции безнадёжным больным и никогда не забываю прощальные слова Лексеича. «Я способен использовать силу во благо и делать из зла добро», — повторяю я себе, просыпаясь утром и засыпая вечером, и это помогает усмирить зверя, но не угасить его силу. Мощь хищника остаётся по-прежнему во мне, и я способен делиться ею, а потому к моим тяжелобольным пациентам после операции всегда приходит незримый чёрный волк. Он садится рядом с постелью, кладёт морду им на грудь и вдыхает в них жизнь. А иногда, я знаю, волк приходит и к тем, кого спасти уже нельзя, но не для того, чтобы напугать, а для облегчения предсмертных мук. И души умирающих уходят без агонии по заснеженному лесу следом за своим безмолвным проводником. 25.01.2022г.