Зелёный чай с мёдом

Жизнь казалась ему совершенно другой. Всё было не таким как раньше, при том, что ничего, вроде бы, и не менялось вокруг. Но чего-то ему всё-таки не хватало. Или кого-то... Кого? Может, того, кто всегда был рядом? Того, кто спокойно улыбался, только завидев в дверях квартиры силуэт клоуна. Кто обнимал тело тёплыми руками и целовал в губы, в макушку... Куда попадёт. Осыпал все его тело тысячами нежных поцелуев, заставляя плавиться не только от прикосновений, но и от нежных слов. И все это несмотря на жестокость и сухость с виду. Да. Именно он. Именно этот человек, который так резко вошёл в его жизнь и так же быстро ушёл. Именно этот человек. Единственный, кто мог его понять, который не пугался его эксцентричности и которому она даже казалась привлекательной... Тот, кто был до безумия влюблён в его двухцветные глаза, белоснежные волосы. В его манеру говорить, двигаться, одеваться и, казалось бы, даже дышать. Николай понимал, что именно «его» ему и не хватало. Он так и не обрёл ту свободу, за которой так охотился и которую так мечтал заполучить. А ведь Достоевский знал о его желании... Знал, что в один из дней это произойдёт... Почему... Почему не предотвратил это? Почему позволил совершить ошибку, а теперь жалеть? Жалеть до дрожи в руках и стиснутых зубов, лишь бы не зарыдать и засмеяться одновременно. Обычно слезы для клоуна не свойственны... Он убил его. Убил Фёдора. Убил человека, которого настолько сильно любил и ненавидел одновременно, что в буквальном смысле сходил с ума. Они оба совершили ошибку. Фёдор, что позволил подойти слишком близко, позволил себе влюбиться и позволил Николаю себя убить. А Гоголь ошибся куда серьезнее... Он позволил себе довериться. Привязаться к человеку, которого планировал убить. Привязаться, но при этом не отказаться от своего плана... Сегодня ровно неделя с того момента как Достоевский убит. Коля не пришёл на его могилу. Точнее... Он просто не может прийти. Не готов увидеть могилу того, кто ещё совсем недавно заплетал его длинные волосы в косички, вплетал в них ленты, целовал в макушку, а после шёл на кухню готовил зелёный чай с мёдом, который Коленька просто обожал. И все это под сумасшедший рассказ Николая о каком-то случае из жизни и тихие смешки Фёдора. Его луна уже никогда не будет светиться рядом с ним. Точнее не светиться, а как и в жизни отражать свет солнца. Отражать радость и энергию Гоголя. Он больше никогда не обнимет его во время сна, прижимаясь к горячему телу и обвивая талию ледяными руками. Брюнет постоянно мёрз... Никогда больше даже не наденет ту белоснежную шапку, что Коля так любил у него отбирать, а после бегать по квартире с заразительным смехом и дразнить его. Это осознание приходило постепенно. Каждый день по крупице. Каждый день оно рушило его всё больше и больше. Он страдал. Действительно страдал. Мир вокруг стал полностью серый, хотя раньше он был полон самых ярких красок, будто кто-то опрокинул баночку с акрилом. Но тогда казалось, что этот акрил ничем не смыть... Он не знал был ли мир сер для всех, или вся эта тоска только для него. День уже подходил к концу. Арлекин сидел на крыше дома смотря куда-то в даль. Он думал о Фёдоре. О его Феде. Хотя... Возможно, он уже и не его? Он уже ничей. Он принадлежит лишь раю. Да, именно туда он отправился. Гоголь был уверен. Не мог Достоевский попасть в ад. Просто не мог... Во всяком случае по мнению Николая... Но точно он не знал. Абсолютно не мог представить. Гоголь не представлял даже то, как он будет жить дальше. Попутно разгребая свои мысли, он пил чай. Крепкий черный чай без сахара, который так любил Достоевский и который ещё неделю назад так ненавидел Гоголь. Но он напоминал ему о нем. Снова ком в горле, и гетерохромик с силой сжимает чашку. Тонкий фарфор со звоном падает на площадку крыши, а один осколок проходится по ладони парня, оставляя кровоточащую рану. Все равно. Почему-то... Именно сейчас... Именно сейчас казалось, что Фёдор подойдёт сзади, обнимет, снова поцелует в макушку, возьмёт раненую руку в свою ладонь и оставит поцелуй на ней, как делал это сотни тысяч раз ранее. А после закроет невероятно красивые аметистовые глаза и с улыбкой скажет что Гоголь слишком наивный, если думал, что сможет от него избавиться... Только бы так и было... И да. Так будет. Но не сегодня. И не через неделю. Ещё два месяца Гоголь будет жить с неизменным комом в горле и абсолютно серым миром. Пока в один день, уже засыпая, он не почувствует те самые ледяные руки на своей талии и такое горячее дыхание на своей шее. Запах крепкого чёрного чая и буквально ощущающаяся кожей ухмылка тонких искусанных губ... Вопрос «Почему ты не пришёл раньше?» так и останется без ответа, а на утро Гоголю будет казаться, что те два месяца просто дурацкий сон. И он бы с радостью забыл этот «сон», как и множество других... Если бы не шрам на руке, напоминающий о том вечере на крыше...