Натурщик

Если вы думаете, что работа натурщика сахар, то глубоко ошибаетесь. Работа натурщика — это боль и слезы, не всегда метафорические. Уён всегда считал себя страшнее атомной войны, и переубедить его в этом не удалось никому. Гуттаперчевое лицо, горбатый крупный нос, маленькие глаза почти без ресниц, кустистые брови, большой рот и губы… жуткие губы, растягивающиеся в лягушачьей улыбке. Про собственное тело он тоже мог рассказать много ужасного, но его хоть одеждой можно прикрыть, а лицо особо не спрячешь. Кто бы мог подумать, что, едва он перешагнет порог совершеннолетия, его выставят за порог дома. Поэтому Уён ненавидел пороги, а они ненавидели его, заставляя постоянно спотыкаться. Помы́кавшись в поисках работы, он прибился к художественной академии. Там его быстро и как-то равнодушно приняли на работу натурщиком, не интересуясь уровнем образования или внешними данными, и даже выделили угол в общежитии, узнав, что жить ему негде. Теперь у Уёна имелось собственное койко-место в комнате с еще семью парнями его возраста, еда в столовой и ненормированный рабочий день. Самым сложным для него было не раздеться, до этого еще не дошло в начале учебного года, а сидеть неподвижно. При его природной гиперактивности задача усложнялась в разы. После первого дня, состоявшего всего из двух пар по полтора часа, он чувствовал себя совершенно разбитым. От напряженного сидения тело ломило и горело, хотелось обежать пол-Земли, а лучше ввязаться в драку. Последнее отпадало. Лицом он теперь работал. В качестве альтернативы он выпросил у знакомого парня велосипед и колесил по городу несколько часов подряд. Глядя на неумелые рисунки первокурсников, Уён утверждался в мысли, что безобразен. Ассиметричные, гипертрофированные черты, кукольный пустой взгляд, покатые плечи, нескладные руки и ноги, положение и пропорции которых противоречило законам природы. В начале каждого занятия преподаватель, мужчина средних лет, повторял одно и то же о ракурсах и золотом сечении, что не мешало студентам делать всё те же ошибки, заставляющие Уёна страдать. Примерно через месяц от начала занятий преподаватель подозвал его, окинул пристальным взглядом и сказал: — После нового года мы переходим на обнаженную натуру. Твоя зарплата повысится вдвое. Соглашайся, я порекомендую тебя ректору, как старшего натурщика. — Я правильно понимаю, что сидеть придется голым? Зимой. Тут и летом не жарко. — Если проблема только в этом, то всё организуем. Зимой натурщики работают с тепловой завесой. Рабочее время три часа утром, три вечером. Старшие курсы вернутся с пленэра. — Двойная оплата? — Да. — И переселиться в другую комнату. Пятеро из семерых моих соседей храпят. Невозможно спать, даже с заткнутыми ушами. — Попробую, но не обещаю. Общежитие заполнено, и вряд ли кто-то захочет меняться. — Снимать мне не по карману, — напомнил Уён. — Понимаю. Сейчас это дорого. — Всегда было дорого, — шмыгнул носом юноша. По галерее, где рисовали с натуры, сквозняки гуляли в любое время года и в любую погоду. — Хорошо, мы услышали друг друга, — кивнул преподаватель и ушел. Вне работы натурщиком Уён подрабатывал разнорабочим на рынке, подменным барменом в одной мутной забегаловке и еще паре полулегальных мест, где платили наличными и не требовали быть от и до, как в офисе. Скопленные деньги уходили на счет в банке. Уён мечтал пойти учиться на повара, открыть собственный бар или купить яхту и путешествовать по разным странам, снимая об этом офигенные фильмы. Пока денег было совсем мало, а времени, чтобы поразмыслить над будущим — хоть отбавляй. Обычно студенты болтали с натурщиками, чтобы тем было не так скучно, и от боли в затекших мышцах это отвлекало. С Уёном такой фокус не проходил, он неосознанно начинал двигаться. Слушать музыку или аудиокнигу не мог по тем же соображениям. Отвлекаясь от процесса сохранения позы, он тут же ее терял. Поэтому приходилось постоянно концентрироваться на собственном теле, и это было мучительно. Больше всего ему нравились быстрые наброски, когда поза менялась каждые пятнадцать минут. Хуже всего проходили постановки со сложными позами. Он не выдерживал сорок минут подряд, падал на пол с дико ломящей спиной и болью в суставах, ругался и обещал, что больше никогда. Однако общежитие просто так не давали, а это было единственное место для ночевки. Как и обещал преподаватель, после зимних праздников начался курс обнаженной натуры, и ко всем прежним страданиям прибавилось новое. Ему выдали плавки телесного цвета, прикрывающие только самое главное, и мучения вышли на новый уровень. На рисунках набирающих мастерство художников, стали появляться его выпирающие лопатки и мягкий живот. «Тепловая завеса» оказалась стареньким калорифером, поставленным неподалеку, который грел разве что самого себя. К прочим неудобствам добавилась вечная простуда. Перед старшими курсами он предстал с красным, хлюпающим носом и мешками под глазами. Уже давно часть денег уходила на обезбол, которым он закидывался перед каждым занятием, волосы отросли и красоты не добавляли. Однако в каждой работе имелись минусы, и у натурщиков их было не больше, чем у грузчиков или мальчиков по вызову. Хотя, какой из него сейчас мальчик по вызову… Было ли ему стыдно оголяться перед множеством людей? Первый раз да. Со второго уже нет. Холод и боль отлично отвлекали от других мыслей. Начинающие художники смотрели на него со страхом, особенно после того, как он ночью пересмотрел незаконченные рисунки и пририсовал рога и хвосты особо неудачным, превращая свое изображение в кривого черта. Утром был переполох, две девочки расплакались, виновного так и не нашли, но сознательность повысилась и рисовать стали лучше. Фокус с рогами он проделал над всеми младшими, а вот когда дошло дело до работ старших, рука не поднялась. Одна работа особенно запала в душу. Несколько механистичная в общих чертах, самым проработанным было лицо, особенно глаза, светившиеся живым блеском в полутьме пустой галереи. Уён никогда не думал, что у него такой выразительный взгляд. Скорее всего, художник польстил ему, изобразив лучше, чем тот был на самом деле. Пометив холст с обратной стороны, он на следующей расстановке нашел того, кто рисовал. Худенький парнишка в невзрачной мешковатой одежде задумчиво покусывал карандаш, прежде чем добавить новые штрихи. Уён посмотрел ему в глаза, и тот сразу смутился, а остальные зашумели из-за изменившегося поворота головы. Пришлось вернуться в позу, но на перерыве, накинув халат, Уён опять нашел его, пристроившегося с булочкой за раскидистой искусственной пальмой. Парень жевал и что-то листал в телефоне, в то время как его одногруппники собрались шумной толпой в другом конце галереи. — Ты классно рисуешь, — не размениваясь на политес, сразу сказал Уён. Парнишка вздрогнул, чуть не выронил телефон, потерял наушник, бросил затравленный взгляд. — Извини, не хотел напугать, — поднял наушник Уён. — Я не вовремя? — Нет, все нормально. Просто… Не важно. Спасибо, — зарделся тот от смущения. — А знаешь, кто рисует на картинах рога и хвосты? — с хитрой улыбкой спросил Уён. — Ты? — чуть улыбнулся паренек, немного расслабляясь. — Я, — широко улыбнулся Уён, достал из кармана конфетку. — Держи. — Спасибо, — он посмотрел смелее, принял подарок, тут же спохватился, обернулся на одногруппников. — Они тебя достают? — сразу догадался Уён. — Н-нет. Нет. Я сам… Сам виноват. — Это в чем? — Не умею. — Чего? — Правильно веселиться? Иногда мне хочется все бросить и уйти в натурщики. Сидеть и молчать. — Это очень сложно — сидеть и молчать. Но я бы тебя нарисовал, если бы умел. Ты красивый. Парнишка смутился еще сильнее, опустил глаза в пол. — Жуй свою булку и пошли. Перерыв заканчивается. — Ага, — кивнул юный художник, засунул остаток булки в рот целиком, превращаясь в смешного щекастого хомяка. Только усевшись в позу, Уён понял, что они так толком и не познакомились. Ну, что ж, значит, есть причина поболтать еще раз. Будто раньше ему нужна была причина. Вряд ли Уён мог объяснить, чем его зацепил этот парнишка, но объясняться он ни перед кем тоже не собирался. Особенно после того, как увидел, что после занятия того обступили одногруппники и принялись обсуждать их общение, отпуская скабрезные шуточки. Было видно, что столь пристальное внимание ему неприятно, тем более в таком ключе. Быстро одевшись, Уён повертел головой, ища подсказки, как действовать дальше. Из подсобки вышел учитель. — Учитель, как зовут вон того, в белой футболке, которого обступили? — Кан Ёсан. — Спасибо, учитель! Быстро собрав оставшиеся вещи, Уён решительно подошел к студентам. — Кто тут Кан Ёсан? В деканат! Непонимающе оглянувшись, Ёсан закинул сумку на плечо и пошел в сторону деканата. Уён выловил его за первым поворотом, схватив за рукав. — Привет, — улыбнулся своему новому другу. — Извини, мне надо идти. — Не надо, это я придумал, чтобы ты мог уйти от этих придурков. — Спасибо, — выдохнул Ёсан, поставил сумку на пол и устало присел у стены. — Ёсан, — протянул руку. — Уён, — присел рядом Уён и протянул руку в ответ. — Ты не подумай, они не злые, просто… — Придурки. Будут приставать, говори, я их проучу. — Не надо. Будет только хуже. — Не будет, не ссы, — подбодрил его Уён. — Ты на сегодня всё? — Еще история искусств. — Тогда встретимся завтра. Я могу попросить? — О чем? — напрягся Ёсан. — Завтра новая расстановка. Займи место так, чтобы я тебя видел. — Я попробую, — улыбнулся Ёсан. Уён встал, опираясь о стену, ноги болели немилосердно. Подал руку Ёсану, помогая подняться. — До завтра, — махнул рукой Уён и повернул в сторону общежития. Сегодня у него еще смена за барной стойкой. Боги, дайте сил! Если еще вчера Уён думал всё же свалить от такой собачьей работы, то на следующий день пришел вовремя, а не, как всегда, опоздав на десять минут. Внимательно выслушал учителя, объяснявшего новую позу, посмотрел приготовленные кубы, нашел Ёсана и где волоком, где пинком передвинул всю конструкцию чуть в сторону, чтобы сидеть к нему лицом. — Извините, что вы делаете? — изумился самоуправству учитель. — Так свет лучше падает, — нимало не смущаясь, посмотрел на него Уён, поправил драпировку и устроился на негостеприимно твердых поверхностях. Сегодня ему было почти удобно. Разве что плечи сводило из-за опор для рук на разной высоте. Он постарался максимально расслабиться, насколько позволяла поза, и стал беззастенчиво наблюдать за рисующим Ёсаном. Первую половину пары тот только и делал, что смущался, нарисовав совсем мало, за что получил выговор от учителя. Во время перерыва Уён обошел все мольберты, знаками показывая хорошо получается или нет. При этом он смотрел на Ёсана, и тот взглядом одобрял отзыв или нет. Остальные парни тусовались в сторонке, поэтому никто не мешал их небольшой игре. Ёсану было весело, да и Уёну тоже. Вторую половину пары Ёсан уже не отвлекался, а к следующей совсем освоился под пристальным взглядом натурщика. Раньше на него так не смотрели. Внимательно, спокойно и немного восторженно. Всё это Уён увидел переданным в рисунке, когда забежал в галерею перед сном. На другой день они с Ёсаном спорили, являются ли красивыми именно глаза Уёна, или Ёсан хорошо рисует любые глаза. — Хорошо. Я покажу тебе. Завтра. У меня много молескинов, которые я изрисовал от корки до корки, пытаясь добиться эффекта живых глаз, но не смог преуспеть. — Почему не сегодня? — Они сидели в столовой Академии с булочками и холодным кофе. Уён на сегодня закончил, а у Ёсана был большой перерыв. Торопиться им было совершенно некуда. — Мой сосед… — Не любит гостей? — Наоборот. Постоянно приводит. Ему скучно. Ведь нас всего двое, а из меня… — Тот еще весельчак, — рассмеялся Уён. — Пошли, я умею втираться в чужие компании. Уён с интересом рассматривал то крыло общежития, в котором не приходилось бывать, прислушивался к разнообразным звукам. За одной дверью явно занимались любовью. Стоны и крики доносились вполне отчетливо. Он уже хотел пройти мимо, но Ёсан остановился именно тут. — Сегодня не получится посмотреть рисунки, — вздохнул юноша и развернулся уходить. — В смысле? — удивился Уён. — Это твоя комната, и ты имеешь на нее такие же права, как и твой сосед. Часто они так зависают? Вместо ответа Ёсан просто кивнул. — Иди погуляй немного, я всё решу. — Не надо. — Надо. Иди. Они разошлись в разные стороны, а когда опять встретились, у Уёна на плече висела сумка с вещами. — Поздравляю, у тебя новый сосед — я, — заявил он с довольной улыбкой. — Как?! — Я умею уговаривать людей, — рассмеялся Уён. — Пошли, если твой бывший еще не выселился, то это его проблемы. Обещаю вести себя хорошо, девушек не водить. Я вообще не по девушкам. Ёсан фыркнул, сдерживая смешок. — Эй, ты чего подумал?! Я хотел сказать, что у меня сейчас нет девушки! — Я так и понял, — кивнул Ёсан. Новый сосед его вполне устраивал. — Я тоже как бы не… Без девушки. — Если это проблема, то я могу познакомить тебя с такими девчонками, закачаешься, — горячо заверил его Уён. — Нет, как-нибудь обойдусь, — не переставая улыбаться, мотнул головой Ёсан. — Признавайся сразу, храпишь? — Нет. — Уф, и я нет. Знаешь, как я спал? В строительных наушниках. Жутко неудобно, но иначе никак. — Понимаю, сам сбежал от толпы храпунов. И наушников у меня не было. А какую музыку ты любишь? — Разную. Я покажу треклист. А ты не будешь ругаться, если я буду рисовать тебя спящего? Иногда у меня бессонница, и я делаю наброски всего, что вижу. — Только не смотри на меня слишком пристально, а то кошмары будут сниться. — Тебе? — простодушно удивился Ёсан. — Тебе, — расхохотался Уён. — Приснится такая квазимордина, — он скорчил рожу, сводя глаза к переносице. — Прекрати, ты красивый. — Нет уж, в нашей паре красавица ты, а я тяну только на чудовище. — Хорошо, я докажу. Я нарисую тебя таким, как вижу, и ты не сможешь отказаться от того, что красивый. — Ну-ну, желаю удачи, — смутился Уён. — Мы пришли, — остановился перед дверью своей комнаты Ёсан. — Я в курсе, знаешь ли, — хихикнул Уён. — Заходи и располагайся, мой новый сосед, — внезапно сорвавшимся голосом пригласил Ёсан, отпирая дверь. — Благодарю, — взял его за рукав Уён и перешагнул порог. Жить с Ёсаном оказалось приятно во всех отношениях. Он не храпел, не вонял потом, не ржал полночи в семь глоток и вел себя настолько тихо и прилично, что Уёну хотелось его потрясти. Он, скорее всего, так и сделал бы, но очередная расстановка в холодной галерее свалила его окончательно. Проснувшись утром, он понял, что не только сидеть или стоять — лежит и то с трудом. Голова пылала, горло разрывалось от боли, в груди поселился еж и растопырил иглы. Он робко кашлянул и хрипло застонал, настолько это было больно. — Уён? Уён, ты чего? — Не подходи ко мне, — полузнаками изобразил Уён и закрыл рот краем одеяла. Прохладная ладонь легла на лоб и тут же убралась. — Ты весь горишь. Я предупрежу учителя, что ты заболел. Надо вызвать врача. — Стой. Дай листок и ручку. Вот, зайди по этому адресу, тут недалеко. Не пугайся, это ветеринарная клиника, но Мэддокс лечит и людей. Нищебродов, как я, — с паузами выхрипел Уён и протянул Ёсану бумажку. Следующие три дня Ёсан ухаживал за своим новым соседом, как за родным, прибегая во время всех больших перерывов с едой и напитками. А на четвертый день, когда Уёну стало гораздо лучше, слег Ёсан. — Хорошо Мэддокс всегда выдает лошадиную дозу лекарств, тебе тоже хватит, — успокоил его юноша и отправился за едой и водой. Эстафета ухаживания за больным перешла к нему. Через неделю или чуть больше Уён обнаружил, что ему жизненно необходимо висеть на Ёсане, обнимать Ёсана, лежать на коленях у Ёсана, обедать с Ёсаном, играть на телефонах в одну общую игру… По Ёсану было непонятно, нужно ли все то же самое ему, но рисовал он почти исключительно Уёна, если не считать череп и прочую натюрмортную бутафорию. А еще он согласился прийти в бар, где подрабатывал Уён. До этого он посещал только кафе с родителями и студенческую столовую. Уёну очень хотелось его напоить и посмотреть, что получится, но уже пара легких коктейлей привела Ёсана в благодушное настроение, он принялся знакомиться со всеми вокруг, жать руку, обниматься, похлопывать по спине. А когда ритмичная музыка сменилась плавной, сел у стены, обхватив колени, и заплакал. — Пить ты не умеешь, понятно, — взвалил его на плечо Уён и унес умываться. Наутро у Ёсана болела голова, тряслись руки и отекли глаза. — Совсем не умеешь, — вздохнул Уён и пошел искать лекарство от похмелья. Сам он обходился ледяным душем по утрам, не тратясь на фармакологию. Это был не единственный их поход в бар, но теперь Ёсану полагался один легкий коктейль и новый молескин, который он успевал заполнить набросками за вечер. Утром, пока он спал, Уён разглядывал себя, увиденного чужими глазами. Оказывается, он пластичный, особенно в танце. И фигура ничего так, спасибо тяжелой работе и качалке, куда он стал наведываться пару раз в неделю. На листках с лицом зависал особенно долго. Такая разнообразная мимика. И взгляд. Грустный, веселый, задумчивый, злой, с пляшущими чертями, когда что-то задумал… влюбленный. Блин. Нет. Если Ёсан нарисовал, значит заметил. Если заметил, но ничего не сказал, значит… Ему это не нужно. В конце концов Уён нищий натурщик, а не суперзвезда, чтобы в него влюбляться. Ёсана любить легко. Он красивый, милый и простодушный. Над ним даже издеваться не хочется. Разве что немного, для тренировки к будущей жизни и общению с реальными людьми, а не только бумагой и карандашами. Приближалось лето. Лето — это сессия, а еще каникулы. На каникулы общежитие закрывалось, и Уёну пришлось срочно искать себе жилье и работу. Что интересно, Ёсан тоже искал куда уехать на лето. — Ты же родительский сын. Почему не хочешь провести лето дома? — удивился Уён, когда Ёсан впервые озвучил свои планы. Вернее, их отсутствие. — У меня очень хорошие родители, но очень занятые. Они берут ради меня отпуск на неделю, но сидеть в четырех стенах остальное время не хочется. И следующий год последний, мне нужно подумать над выпускным проектом. — Понятно. Ладно, пока ты будешь с родителями, я что-нибудь придумаю для нас на остаток лета. — Хочешь сказать, что мы проведем лето вместе? — недоверчиво переспросил Ёсан. — Ты против? Если есть кто другой на примете, без проблем, встретимся осенью, — напрягся Уён. Действительно, с чего он взял, что его компания кому-то интересна? — Стой, не ершись, — схватил его за руку Ёсан и притянул к себе, заключая в объятья. — Конечно, я хочу отдыхать с тобой. Просто я скучный, развлекаться не умею, пить мне нельзя, в карты проигрываю. — Ну, это скорее плюс, чем минус. Для того, кто выигрывает, имею в виду, — смутился Уён, тоже приобнимая Ёсана. — И мне не скучно с тобой. Разве что иногда. Когда ты спишь. Тогда мне становится грустно от того, что не могу лечь рядом. — Опять ты надо мной издеваешься, — сжал его в объятьях Ёсан, аж в позвоночнике хрустнуло. — Еще так сделай. А лучше вообще массаж. Ты умеешь делать массаж? — ушел со скользкой темы Уён. — Нет. — Я научу. Что это я раньше не догадался? Твои руки просто созданы, чтобы разминать мою вечно затекающую спину. — Мои руки созданы для рисования, но легально помучить тебя я тоже не откажусь. Раздевайся. — Ради тебя — хоть догола, детка. — То есть, если я попрошу попозировать ню, ты не откажешься? — Ты серьезно? — Ты станешь моим дипломным проектом! — Ты решил устроить выставку голого меня?! — Не, выставку не дадут. Нарисую и оставлю себе… для внутреннего пользования. — Ну, ты, блин… — восхищенно протянул Уён и немного отстранился, чтобы видеть румянец, заливающий скулы Ёсана и его горящие уши. — Тебя невозможно не рисовать, ты такой красивый, — отвел взгляд Ёсан. — А ты знаешь, что мы опаздываем? — Черт! У меня же расстановка, а я даже в туалет не сходил. Три часа терпеть! — засуетился Уён. — Избавь меня от подробностей, — помахал рукой перед носом Ёсан и тоже стал собираться. До конца учебного года оставалось всего три дня. А потом грянула сессия, и Уён сам не понял, как так получилось, что он учит вместе с Ёсанам, натаскивая того по билетам, почему занимается отбором рисунков и бегает в деканат по поручениям. Это было напряженное время, но и оно прошло. Собрав вещи, они разъехались в разные стороны ровно на неделю. Думая, как совместить отдых для Ёсана и работу для себя в одном месте, Уён отправился в живописные сельские районы по объявлениям о наборе сезонных рабочих. Дело осложнялось тем, что ему требовалось отдельное жилье для двоих, а фермеры предоставляли только общие бараки для всех. Почти отчаявшись, он завернул на небольшую ферму, спрятанную среди фруктовых садов. Пожилой хозяин пригласил его в дом, напоил чаем, расспросил про жизнь, сам рассказал, что раньше ему помогал сын, но зимой он женился и уехал в город, а старуха умерла, оставив его совсем одного со скотиной и садами. Он ищет работников, но заплатить сможет только осенью, когда продаст урожай и бычков, а пока только кров и еда, больше ни на что не хватит. Оглядевшись, Уён понял, что это оно. То самое место, которое им нужно. И мужчина не выглядел тираном. Такой драться не будет. — Я согласен написать расписку, что обязуюсь заплатить не позднее десятого сентября! — горячо заверил его фермер, видя колебания на лице. — Расписка и разрешение для моего друга художника жить со мной. Я работаю, он отдыхает. — Друга? — Только друга! — заверил его Уён. — Ему надо готовиться к выпускному экзамену, для этого нужна живописная натура, а у вас тут очень красиво. — Что есть, то есть, — расплылся в улыбке старик. — Хорошо, селитесь со своим другом в летнем доме. Вон он из окна виден. Только чтоб без баловства! И готовите себе сами. — Никакого баловства, всё серьезно, — заверил его Уён. Старик рассмеялся, погрозил пальцем, тяжело встал. — Пошли, покажу, что надо будет делать. Так началась летняя жизнь. Когда приехал Ёсан, Уён уже совершенно освоился. Кожа потемнела от постоянного нахождения на солнце, а фермер превратился в «отца». Сам «отец», кажется, тоже был вполне доволен расторопным и веселым помощником. Ёсан не долго оставался в стороне. Неумело и смешно он помогал чем мог, а когда Уён устраивался подремать под яблоней или в их домике, он устраивался рядом с бумагой и карандашом, рисуя позы, в которых непоседу застал сон. Иногда хозяин находил их спящими друг на друге, как щенки или котята. Загоревших, искусанных назойливыми насекомыми, но абсолютно довольных течением жизни. Сан ворвался в их идиллию на трескучем мотоцикле рано утром. Уён вместе с фермером как раз закончили кормить и чистить у бычков. Ёсан подоил двух коров, не руками, специальным аппаратом, и нес два бидона молока к дому. Он уже был на полпути, когда в ворота влетел мотоциклист, едва успев заложить крутой поворот, чтобы не сбить Ёсана. Веер камешков, пыли и мелкого растительного мусора прошелся по успевшему отвернуться юноше. Один из камешков тонко чиркнул по щеке, выступила кровь. Уён бросился на помощь, потрясая вилами, которые держал в руке. — Эй, придурок, ты что творишь?! Это тебе не гоночный трек! Проваливай, пока цел! — наскочил Уён на незваного гостя. Мотоциклист снял шлем, открывая взорам всклокоченную шевелюру и сурово сведенные брови. — А ты кто такой тут командовать? Какое имеешь право? — Да побольше твоих! — теснил его к воротам Уён. — Между прочим, это мой дом! — рявкнул парень и расправил широкие плечи. Назревала драка. — Уён, нет! — попытался вмешаться Ёсан, отставив бидоны подальше в тень. — Почему? Ты его знаешь? Кто это? — Ты сам себя слышишь? Тебе же говорят, это его дом, — попытался втолковать Ёсан, но Уёна понесло. — Почему ты его защищаешь?! — Я никого не защищаю. Я не хочу, чтобы ты попал в неприятности. — Почему это я? Это вот он сейчас попадет в неприятности! — отбросил вилы Уён и схватил парня за грудки, сразу дергая на себя. От неожиданности тот не удержался на ногах и полетел на Уёна, а следом начал падать мотоцикл, оба заорали, получив по ногам раскаленной выхлопной трубой, тут подбежал фермер, приподнял мотоцикл, давая возможность выбраться, подождал, пока парень встанет. Уён так и остался сидеть на земле, шипя и дуя на обожженную ногу. — Сан, ты тут пять минут и уже успел натворить дел, — напустился фермер на пришельца. — Простите, отец, я не хотел. Я же не виноват, что у вас такие агрессивные работники, — переступил на месте Сан, поморщился. Видимо штаны не защитили его от ожога. — Это кто тут агрессивный? — встрепенулся Уён. — Тихо вы, молодежь! — прикрикнул фермер и все замолчали. — Сан, ты не появлялся в этом доме уже пять лет. Я уже забыл, что у меня есть младший сын. — Простите, отец, — склонил голову Сан. — Твоя мать умерла. — Я был на могиле, отец. — Твой брат женился. — Туда ему и дорога. Ой, простите, пусть будет счастлив, — еще сильнее втянул голову в плечи Сан, вероятно, уже жалея, что снял шлем. Небольшой кожаный кнут, который фермер всегда носил с собой, проходился по спине юноши после каждой новости, рассказанной отцом. Через плотную одежду вряд ли это было сильно больно, но чувствительно. Однако он безропотно принимал наказание, знал за что. — Хозяйство в запустении! — продолжил фермер, но от этого удара Сан увернулся. — Неправда ваша, отец. Я ехал по дороге мимо выгона и садов, всё ухожено и процветает. — Не твоими руками, — еще раз замахнулся фермер и опустил руки, увидев испуганного Уёна, бросил кнут в пыль. — Да не убью я его. Ёсан, пойди умойся, кровь на щеке. — Кровь? — побледнел Ёсан. — Вот это вы зря, отец, он же сейчас в обморок упадет, — вскочил на ноги Уён, забыв о своей травме. — Нет, я не упаду, — провел по глазам ладонью Ёсан, будто отгонял что-то, и начал оседать. — Чего смотришь, к колонке его, — пнул Сана Уён. Сан не стал перечить, а подхватил Ёсана с другой стороны и помог вести к колонке, возле которой стояла большая бочка, наполненная водой для полива. На подгибающихся ногах Ёсан добрался до бочки, ухватился за край, а когда парни отпустили его, быстро выпрямился и окунул обоих в воду, надавив им на затылки. Оба мгновенно вынырнули без потерь, разве что волосы успели намокнуть, но крик подняли, будто их утопили в серной кислоте. Пока парни дружно ругались, Ёсан умылся, вытер лицо рукавом футболки и спокойно дождался, пока они выдохнутся и остынут. Фермер, наблюдавший за этим от порога дома, хмыкнул, улыбнулся и пошел внутрь. Кажется, его младшенькому больше не придется помирать от скуки. Так и получилось. У фермера прибавилось рабочих рук, а друзей стало трое. Жизнь Уёна сделала новый кульбит. К лучшему или к худшему, покажет время. Но это уже другая история.