Стреляй

 Осознание того, что он убил человека собственными руками приходит не сразу. В полной неразберихе, чужих криках и выстрелах, в том кратковременном сумасшествии единственное, о чем только возможно думать – собственная жизнь. На всё остальное, волнующее совсем недавно, становится абсолютно наплевать, всё остальное уходит на второй план, потому что вдруг обнаруживается, что страшнее собственной смерти ничего нет и не может быть. Это потом Олег задумается, как у других получается оставаться абсолютно хладнокровным в такой жаре, как они продолжают оценивать окружающую обстановку, различая своих и чужих. У Волкова эти грани стерлись после того, как послышался первый выстрел, после того, как оказалось, что никакие представления о войне раньше, никакие документалки и многочисленные рассказы сослуживцев, за которые Олег хватался раньше, как за спасательный круг, в жалкой надежде на то, чем больше он услышит из уст тех, кто старше, тех, кто уже натерпелся и насмотрелся, тем легче будет перенести происходящее, тем больше будет шанс оставаться в здравом уме, не в состоянии стоять вровень с тем, что происходит сейчас, все те представления внезапно оказались бесполезными и от бесполезности этой рассыпались в жалкое ничто, заставляя Олега остаться наедине с отвратительной реальностью. Олег честно надеялся, что услышанное ранее поможет остаться в себе, но, кажется, от этого в ушах звенело в тысячу раз сильнее, а ведь раньше Волков свято верил, что обойдет всё это стороной. Верить во что-то вообще глупо, но убедить себя в том, что делать этого не стоит – сложно, стоит того, возможно, но на деле задача муторная и долгая. Отлично, зато это Олег благополучно обошел стороной.  Разобрать происходящее всё еще слишком тяжело, единственное, что удается понять – кто-то подошел, вылез из-за угла, на что-то надеявшийся. Волков реагирует быстрее. Быстрее и чем мозг реагирует, понимая, кто вышел на Олега, и чем сам вышедший. Курок спускается по инерции, - в кого и какой по счету раз, к ужасу, Олегу слишком тяжело понять, - парень точно уверен, что попал, не опускает оружия, пока его не окликают громким «Поварёшкин!», тогда осознанность своих действий вылезает из закромов разума и позволяет окинуть взглядом всё собственноручно сотворенное. В Вадима он стрелял, не в пресловутого араба, ради смертей которых Олег и сунулся сюда, перечеркнувши всю свою прошлую жизнь, а в своего сослуживца, как минимум. Понимание это заставило огорченно схмуриться и опустить оружие, рассматривая, как ткань на плече буреет, замечая, как прорвало кусок футболки от пули. Сквозная, получается, но Волковская. Говорить о том, что вышло случайно, что он вообще не соображал, что делает, абсолютно бесполезно, как и извиняться или вообще раскрывать рта. Волков стоит молча, понимая, всё, оказывается, закончилось. Вадим смотрит долго, держится рукой за рану, пока не замечает движение за Олеговской спиной. Плечо ему приходится отпустить, разворачивая Олега, пачкая в крови и его. командуя резким «Стреляй». Думать долго не приходится, благо, и целиться, хоть и руки дрожали дай Бог. Дыхание сбитое и тяжелое, взгляд напуганный и растерянный наблюдает, как перестает двигаться человек, и так до того лежащий на земле, рука его осталась протянутой, так и не дотронувшаяся до автомата кинутого неподалеку. Теперь и не двинется никогда, Волков этому поспособствовал, всадив несколько пуль. Иначе бы полегли они с Вадимом. Смерть, ходящая тут по пятам, дышащая на ухо и цепляющаяся длинными когтями, оказывается типом достаточно нелицеприятным, от неё хочется воротить нос на первых порах, а на вторых - стрелять, потому что собственная жизнь важнее. Убивать одних, чтобы жили другие. В этих словах нет ничего необычного, пока не становишься на место того, кто убивает и того, кто остается живым за счет смерти другого. Найти правого среди кучи трупов несоизмеримо тяжело, потому что ни правого, ни левого, ни серединного тут нет, просто тела, прыгающие под пули до этого. Волков сунулся в пекло таким же телом, ничего не стоящим на весах правосудия. И что же теперь?..  - Я не хотел… - произносится. Не трупу, конечно, Вадиму, всё еще стоявшему у него за спиной, будто в таком же шоке, как и сам Олег. Ну, он бы тоже из мира выпал, если бы пулю в плечо от друга получил. За спиной рассерженно дышат и прожигают взглядом, Волков качает головой и вытаскивает обойму из своего автомата, замахивается и кидает как можно дальше. Поступил как идиот, зато теперь даже если попытается выстрелить, не сможет. И Дракон целее будет, и нервы у Волкова. Только теперь он оборачивается на Вадима, смотрит виноватой псиной и глубоко выдыхает.  - Чего ты не хотел, Волков? Сам же полез сюда, решившийся, что за бравое дело биться будешь, теперь как баба, честное слово! – по фамилии, а не по уже привычному «Поварёшкин», значит серьезно на взводе, а не как обычно, потому что обычно не так страшно, обычно возможно спустить всё на шутку и притормозить, теперь Волков перепрыгнул через себя, а ведь в такой ситуации первый раз и слишком сложно представить, что будет потом, потому что это точно меньшее из всех зол, что машут ему из ближайшего будущего. Волков рванет отсюда при первой возможности. К черту и обратно в Питер, там Разумовский и никаких убийств. – Так что тебе теперь перед каждым трупом стоять и прощения вымаливать? Совсем с башкой не дружишь, Волков? Спасибо, что меня не пристрелил! – и скалится. Не боли бы у него рука, давно бы кричал, может, бросился бы с кулаками, - Олег бы тогда обнаружил, что у него нет сил для препятствия, - или наоборот бы махнул рукой в конечной итоге, усмехнулся и спустил бы все на «нет». Все раны на Драконе заживают как на собаке, но ситуация сейчас все-таки чуть отличалась.  - Прости, - выдыхает. Ситуация страшная и абсурдная одновременно. С головой Олег последние десять минут, или сколько времени прошло, не дружил, едва помнил о том, что произошло, выстрелил в Вадима, тогда не распознав в нем никого из своих знакомых, не узнав по движениям и полностью не признав в лицо. Если такое повторится – Олег с ума сойдет окончательно. В пекле вообще быстро приходишь к осознанию, что крыша едет у тебя будь здоров, по самым разным пустякам, давящим на больную черепушку в такой обстановке уж очень сильно. От простого одиночества, раньше никогда не мешавшего, от долбанувшихся вояк, плавающих в этом пекле, как рыбы в воде, от Вадима, внезапно слишком счастливого и придурковатого, но со слишком заискивающими глазами, в такой обстановке. От страха, непонятного и совсем необъяснимого, мириться с ним очень тяжело, но приходится.  - Ой, блять, Поварёшкин, - и вот с этим обращением уже все абсолютно нормально. Вадим хмыкает и, продолжая держаться за предплечье, выпускает из уст «пошли» тише, чем все ранее произнесенные слова. Олегу остается кивнуть, продолжая разглядывать рыхлый грунт под ногами, и пойти следом за Вадимом. Он мог не давать спуску, продолжая читать лекции и продолжая предпринимать попытки пристыдить Волкова, за такой короткий период их знакомства Олег уже заметил, что, не смотря на всю напущенную Драконью придурковатость, иногда он был серьезнее некуда, но сейчас вдруг решил, что хватит. Волков удивляется, конечно, но ничего не говорит.  До базы оказывается ехать слишком далеко, дело медленно, но верно шло к ночи, потому с решением обосноваться на ночь в полевом лагере обвыклись быстро. За ужином Олег обнаружил, что не может засунуть в рот и куска из собственно приготовленной еды, голода как такового не обнаруживалось, хотя времени с последнего приема пищи прошло прилично, потому порция оказывается отложенной до утра, если её, конечно, никто не съест за это время, хотя Волков в любом случае не придаст этому значения, просто потому что не впервой.   После того, как Олег сел в машину, он так и не произнес ни единого слова, слишком сильно зарывшись в себя, всю дорогу наблюдал, как Вадиму пытаются перебинтовать руку, хоть и в трясучке получалось просто плохо, Волков даже не пропустил шутку, что плохо получается из рук вон, готовил тоже в тишине, хотя, кажется, все-таки обошелся пару слов, касающихся готовки, но не больше, в прочем, излишняя Волковская молчаливость ни у кого вопросов не вызывала, будто каждый из здесь присутствующих через это проходили. Проходили, конечно, Волков за спор на эту тему браться не будет.  - Ни с места, сиди, - как только Олег принимается вставать и уходить к палаткам. Вадим, конечно, больше некому. Он давит на Олеговское плечо, не позволяя встать. Потом смотрит на тех немногих, кто остался сидеть у костра, вскидывает бровь, будто его должны были понять без слов, но долго все-таки не молчит: - А вы че? Брысь отсюда, - и сидевшие у костра до этого взаправду уходят, оставляя Олега и Вадима наедине.  - Вад, я пойду, - принимать попытку к побегу опрометчиво, но Олег пытается. Вадик даже руки с плеча не отпускает, продолжая смотреть прямо на него, будто даже не злится. Волкову приходится остаться сидеть. Он тянется рукой в карман и достает пачку сигарет. - Ладно, посидим.  Случившийся тогда разговор Олег будет вспоминать потом еще часто и с теплотой в душе. Конечно, второго такого же происшествия не было, потом убийства стали обыденность, внезапно ничего не значащей. Потом оказалось, что в этом нет ничего страшного и не было никогда, просто Олег воспринимал всё слишком близко к себе. Перестал, конечно. А убийства так и остались странной, нечеловечной обыденностью, с которой только мириться, как и со всем остальным.   Оказалось, что нет ничего страшного в том, чтобы смотреть чужим смертям в глаза. Своя вот только под вопросом.