от любви до ненависти нет шагов

Я не знал, что так сильно люблю. Понял слишком поздно. Как? Почувствовав абсолютное одиночество, лишившись того, что и так почти не было моим. У меня отняли часть меня — вырвали с корнем и даже на секунду не пожалели о содеянном. Дыра. Пустота. Боль. Ненависть. Во мне. Всё было во мне. И я не знал, как это контролировать. Мне хотелось кричать. Я не мог это контролировать. Я не знал, что со мной происходит. Всем вокруг кажется, что грязные слухи и надоедливые сплетни — самое страшное, что могло произойти, но это не была основная моя проблема. Предательство — вот, что было нестерпимо. Если бы Вильгельм сдержал обещание, если бы он сделал то, что говорил, если бы не трусил, если бы не боялся за себя и свою дурацкую семью, я бы был в меньшем дерьме, ведь мы бы — мы вдвоём! — были в нём вместе. А так я один. Он меня оставил. Сбежал. Я его ненавидел. Мне казалось. Я был уверен. Мне казалось. Как оказалось. Полагаться на то, что я должен чувствовать, а не на то, что было внутри меня на самом деле, было главной ошибкой. Тотальной. Глупой. Отчаянной. Вы меня понимаете? Мне столько раз говорили, что виноват не я, что страдать на самом деле должен другой — виновник, Вильгельм, — что мне стала неприятна даже мысль о том, ктó разрушил всю мою жизнь. Разрушил меня — изнутри. Я рассыпался на маленькие осколки, которые впивались в тело до крови. Оно не прекращалось. Боль — она утихала только временно, поэтому мне необходимо было что-то, чтобы её заглушить. Новая влюблённость? А кто-то может собрать то, что сломано на всю жизнь? Кто-то может вылечить моё сердце? Это вообще лечится?.. И может, я даже нашёл себе кого-то другого. Да, другого! Намного лучше, намного заботливей, намного добрее, намного честнее; намного ближе во всех смыслах — социальном в том числе. Другой, с кем можно смеяться, а не прятаться! Другой, с кем можно ходить на свидания куда угодно! Другой, кто не принц чёртовой Швеции! Другой!.. Другой?.. Фатальной ошибкой было думать, что я смогу уйти от мыслей о нём и занять свою голову другим. Вчера весь такой уверенный и непоколебимый с улыбкой я флиртовал с новым знакомым, а сегодня уже наткнулся на его взгляд и забыл обо всём, что когда-либо происходило. Бездна. Без дна. Без конца. Без начала. Я замер, мои руки и ноги перестали слушаться, а уши — распознавать звук. Были только мы вдвоём, но я знал, что это неправильно. Знал и… и не мог оторвать от Вильгельма взгляд. А когда смог, то понял: мне снова больно. Понял: я не хочу чувствовать боль, которую мне причиняла любая встреча с этим человеком. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу! Мне больно! Пожалуйста! Пусть это прекратится! Терпеть? Невыносимо. И почему это терпеть должен я? В чём я виноват? Что когда-то влюбился? А я всё ещё влюблён?.. Мне нельзя. Мы не можем быть вместе, да и я этого больше всего на свете не хочу: возвращаться к тому, кто предал, звучит отвратительно. И я же больше к нему ничего не чувствую. Да-да! Совсем ничего! Ничего положительного. Осталось то, что я индентифицировал как отрицательное. Что конкретно мы имеем? Список есть. Итак, злость. Её было практически не удержать. Сердце колотилось, как бешеное, когда я осознавал, что по глупости судьбы не было свободного места в классе нигде, кроме как рядом с Вильгельмом; зубы сами сильно сжимались, когда он выбивал меня из колеи рутинными вопросами или просьбами, которые звучали так уместно и так неуместно одновременно; мне хотелось исчезнуть из этого мира, когда в групповых заданиях мы работали над одним и тем же проектом, не получая шанса сократить количество бесед до минимума. Как я могу так часто взаимодействовать с тем, кто превратил мою жизнь в ад?! Это невыносимо. Это нечестно. Гнев. Меня трясло оттого, как сильно я был в ярости только из-за одного его вида. Энергию, что безостановочно накапливалась в моём теле, нужно было куда-то девать, но моя терпеливая натура не позволяла — и вот я кусал губы и сжимал пальцы, чтобы не сделать что-то чересчур импульсивное и глупое. Обида. Сильная. Здесь даже комментировать ничего не приходилось, ведь было ясно: он — источник моих проблем, источник боли, источник моей пустоты; причина дыры в груди, сердце, душе. Ненависть. Лютая. Настоящая. Неподдельная. Ураган внутри, сметающий всё на пути без сожаления, без разборок, без лжи, без правды; стихия, действующая без принципов. Слишком сильна для принципов. Слишком противоречива для меня. Я чувствовал себя бомбой замедленного действия, ведь во мне было то, что я не мог удержать — и даже понять. На маскараде — я же ненавидел его? Ненавидел. Так ненавидел, что пришёл на праздник не один; так ненавидел, что хотел показать, как сильно я был счастлив в его отсутствие; так ненавидел, что улыбался так, будто я действительно счастлив без него. «Будто». Я ненавидел это «будто» так же сильно, как и ненавидел Вильгельма, чёрт его побери. В зале, где все танцевали, он тоже веселился — и вот я его уже ненавидел ещё больше. Нельзя кого-то так сильно ненавидеть, а я ненавидел! Внутри меня всё кипело. Я кипел. Как же мне он надоел! Но когда… Когда он подошёл к нам к столу, когда очень мило побеседовал с тем, кого должен был тоже ненавидеть, у меня ушла земля из-под ног и я начал падать куда-то в пустоту собственного сознания. Мои чувства. Они упали. Разбились. Были сожжены — и воскресились из пепла, словно феникс. Я был снова обезоружен. Как?.. Почему?.. Почему это со мной происходит?.. Мне захотелось к нему подойти, мне захотелось с ним поговорить, мне захотелось задать миллион вопросов, которые меня тревожили. Я не знал, почему, но меня выворачивал наизнанку и заставлял жалобно скулить факт, что он принимает то, что я могу быть с другим, что он рад за меня, что он не хочет мешать мне быть счастливым; что он давно смирился с тем, что я его больше не люблю. Я больше не люблю?.. А кто сказал?.. Почему он?.. Он оставил нас у закусок вдвоём, чтобы обеспечить мне то самое счастье, которое я сам себе придумал и в которое верил, но оно наоборот растворялось в воздухе, как мираж, оставляя меня иссыхать без сладостной иллюзии. Мне стало плохо. Тоскливо. Я чувствовал, как что-то в груди тянуло вниз, заставляя дыхание участиться, а сердце — сбить ритм на нечто рваное, сумбурное и хаотичное. Впервые за долгое время я различил в себе надобность его увидеть, его услышать, к нему прикоснуться… это стало для меня открытием, которого я боялся. Я боялся того, что мне станет его не хватать. И вдруг ко мне пробрался вопрос, разрушающий все тридцать три стены, что я уже перед собой выстроил: если он мне ненавистен, если я его ненавижу всей душой и презираю каждой клеточкой своего тела, то почему… почему я так сильно тоскую без него? Это поставило меня в тупик. Я был выбит из колеи — мои ноги уже несли меня прочь из дворца, на улицу, на свежий воздух. К Вильгельму. Я не смог сдержаться. Что-то космическое, внеземное и необъяснимое тянуло меня к нему — всё ближе и ближе. Секунда — и я не заметил, как между нами почти не осталось пространства. Его дыхание, его взгляд, его запах. Он. Я поцеловал его. Я не сдержался. Мои движения были вне моего контроля, мои руки шевелились без указаний разума, а губы были своевольны, но именно благодаря этому до меня внезапно дошло: я скучал. Я очень скучал. Постепенно я начал понимать, что ещё занимало мои мысли, что ещё руководило мной — вело меня именно тем путём, благодаря которому я снова мог чувствовать Вилле по-настоящему рядом. Тоска. И она становилась всё тяжелей, невыносимей… Невыносимо находиться далеко. Я нуждаюсь в нём, как в кислороде, без него я не могу дышать, я умираю без него; без своего Вилле я не существую. Мне он нужен. Я зависим. Ближе — дайте же его ближе, — это всё, что мне необходимо, чтобы жить. Нежность. Прикосновения, объятия, поцелуи. Желание проявить заботу, страх ранить; желание сохранить навсегда и страх разбить вдребезги. Нежность как проявление любви. Трепет как проявление влюблённости. Кожу слегка щипало, голову слегка кружило, а глуповатая улыбка сама собой расплывалась на лице. Это волнение в груди — оно было прекрасным. Было хорошо. Как в первый раз, как тогда — было хорошо. Было хорошо, пока я не очнулся. А очнулся я уже дома: один в пустой комнате, где был только я наедине со своими мыслями, сжирающими изнутри. Меня всё выводило из себя. Что я наделал? Какой же я идиот! Чёртов идиот! Идиот! Идиот! Я ненавидел Вильгельма, я ненавидел себя, я ненавидел весь мир и всё равно продолжал прижимать к своему лицу его джемпер, вдыхая его запах, чтобы хотя бы так, совершенно глупо, совершенно отчаянно, быть к нему ближе. И снова проклинал себя. И снова прижимался к ткани. И снова проклинал себя. Как же я оказался слаб. Я так запутался… Его статус кронпринца снова напомнил о себе — я на него разозлился, он попытался со мной поговорить — я был в ярости, он снова думал только о своей драгоценной королевской семье — я был до глубины души обижен; я снова его ненавидел, и снова понимал, что ненавидел не его, а себя. Ненавидел, потому что любил. И ненавидел, и любил, если быть точным. Два противоположных по смыслу и одинаковых по силе чувства достигли своего апогея во мне, оставляя от меня целое ничто. Смесь убийственная. Яд. Смертельная доза наркотика. Я был обречён только из-за неизмеримого масштаба собственной способности чувствовать и влюбляться. Сильно чувствовать и сильно влюбляться. До невозможного глубоко. А он чувствует то же самое?.. И не было никакого другого выхода, кроме как отдаться. Признать свою ничтожность перед тем, что свыше, и разрешить себе быть человеком — разрешить себе любить так, как заложено было во мне природой. Видимо, отдавая себя без остатка. Видимо, находя на свою задницу проблемы. Видимо, не обходясь без драмы. Но если нельзя по-другому, то почему бы и нет? Почему бы и нет, если мне это нравится? Мне Вилле нравится. Больше жизни. Так вышло, я сам не понял, когда и почему, но так вышло. Давно пора было признать: расстояние не отдалило нас, а заставило хотеть друг друга ещё отчаяннее. Я потерян без него, а он — без меня. Мы нужны друг другу. Мы живём друг другом. Мы не можем порознь. Я вот не могу. Я хочу с ним. Я хочу его обнимать. Я хочу его целовать. Я хочу с ним разговаривать. Я хочу с ним смеяться. Я хочу быть с ним. Тайна, не тайна, мне было уже так всё равно, ведь к той яме, в которую я падал снова и снова, я не хотел никогда больше не возвращаться. Или хотя бы пытаться, держаться на плаву. А с Вилле… мне было хорошо. Когда мы не скрываем чувства друг от друга, нам хорошо. Безумно хорошо. Может… тогда так и надо? Может, мы справимся? Может, хватит искать виноватого, если никому от этого не легче? Может, дать себе влюбиться? Он держал меня за руку и не отпускал. Нам было необходимо это время наедине друг с другом, где мы могли бы пообещать друг другу, что мы пройдём всё что угодно вместе. Уже по-настоящему. Больше никаких тайн, никаких секретов. Он обнял меня почти так же, как обнимал в конце прошлого семестра, с одним лишь отличием, что на этот раз мы не планировали прощаться. Больше нет. Отпустить друг друга — ни за что. Я долго думал над нашей историей, над тем, что мы пережили и что прошли. То, что было за нашими спинами, было слишком велико для двух подростков, но, может, идеально подходило для кронпринца Швеции и латиноамериканца из Бьерстада. Я мысленно усмехнулся. Как же мы попали!.. И взбрело же нам в голову влюбиться… И была лишь одна вещь, которую мне нужно было исправить. Встав на носочки, чтобы дотянуться до уха Вилле, я тихо прошептал: — Я люблю тебя.