У них Платон, у нас Платонов

Григорий высился над спящим Матвеем и скорбно расчёсывал себе душу: мучился. Ему горько было осознавать, что это государственное лицо, осененное образованием, позволяет себе душевные смуты. С самого утра он рассматривал пологие холмы бровей и мучительно искал в Матвее следы былой крепкой весёлости, но больше не веяло от него ни силой, ни пустым, но ярким природным счастьем. Григорий встал как только солнце предъявило земле свои права, и осветило электрической лампою пустынный и вольный кусок природы, на котором стоял их барак. Он молчаливыми руками выгладил рубашки, любовно разгладив стальным, жарким носом малиновые воротники и манжеты. Долгая безбабная жизнь породила в нём стремление к женской работе и справлялся он с ней споро, хоть и без бабьей ухватистости. Малиновые рубахи длинные, чуть не до пола и яркие рождали в нем теплое ощущение тоски о прекрасном будущем, когда победит уже нежность нового времени и встанут стройные ряды подросших и чистых ребят, чтобы смотреть светлыми глазами в сияющую высь. Для того, Григорий был готов трудиться сколько надо будет, не жалея себя и других. На его беспробельном чувстве жизни и держались показатели их отряда. Матвей же в последнее время выказывал всякую упадническость, лопату держал нехотя и работал без всякой согласованности тела и головы. Григорию жаль было терять такую ячейку общества и он старался прикрыть Матвея, часто взваливая на себя его проценты от общего дела. Пятому отряду для повышения энтузиазма труда выдали недавно враждебные ленты про антигосударственную любовь, которые побудили трудовиков сначала к плеванию, а потом к росту плана, Григорию смутно было завидно, но и гордо. Его отряд работал так хорошо, что побуждений ему не выдавали за их вялой в этом деле бессмысленностью. Матвей проснулся и умыл лицо, не имея исхода для силы чувства Григорий протёр черенки лопат, приспособил свою поперёк малиновой спины и вышел на улицу, чтобы обозреть природу и таким образом насытить нравственное чувство. — Чего сегодня будем? — угрюмо спросил Матвей, погодя, — Опять книжки жечь или елдаки закапывать? Григорий шагнул с крыльца в унылый ветер и пожал плечами, покривив душой ответил: — Не знаю. Разнарядка с адресом ждала их на лобном месте площади, Матвей заспался и утренний сход, когда определяли всеобщее чувство покоя и радости они пропустили. Это было обидно Григорию, но личные обиды безжалостно растоптала государственная необходимость. Нежное дело очищения Родины лежало на его могучих плечах, ласковой ношей. Шли они размашисто, но Матвей будто не стремился укрепить в душе государственные показатели и от того ноги его разбалтывались, задевали камни и в разладе шли с телом. — Чего ты думаешь, — спросил вдруг Григорий, ожидая безмолвного ответа, но Матвей оправил лопату, от которой на плече вспухала мозоль и ответил: — Думаю, что вот жили эти паразиты на груди государства, но ведь жили. Женщины о них скучали, дубы им тенили. И любовь в них тоже зрела. — Не любовь, — поправил политически нетерпимый Григорьев голос, — а мрачный развратный образ существования! А выпалив, покачал головой: — Смущают тебя Матвей некондиционные элементы мысли, вот выйдет наказ о прекращении томлений и полегчает тебе. Последнее добавил чтобы утишить разлад в себе. — Знаешь что делать сегодня будем? — Нет. — Ролевую закапывать, — Григорий сам смутился прозвучавшей хрустальной торжественности, — ты, да я. Матвей посмотрел в сторону деревни, где в домах теплились государственные мысли и все жили дружно и радостно и засмеялся вдруг, а за ним и Григорий захохотал, просто так: от полноты значения, от тщательности рук своих и силы ног. — Как же мы её закопаем? Посуровел Григорий, натянул на лицо беззаветность: — Как третий отряд Твиттер закопал, так и мы...лопатами. Деревня по левую руку оборвалась, но еще долго брехали вслед собаки. Дальнейший путь прошел без волнений и вопросов, в сплошных, спрессованых звуках природы. Наконец, подошли к ролевой. Изображала её многомордая кукла, натянутая на жердь. Григорий поискал у куклы в чреве и вытащил отходную, напечатанную на желтой, похоронной бумаге. Могилу кукле выкопали каким-то другим отрядом и вышла она аккуратная и уютная, хоть и большая. Сама кукла была с метр, но жердь в ней еще с два. Хоронить надо было целиком, как есть, с жердью. — Вторые копали, монолитно работают, — одобрил Григорий и принялся укладывать куклу в могилу, отдав бумажку с отходной Матвею, в слепой надежде, что его ренегатскую безучастность выдавит стальным сапогом государева слова. — Грехопреступление, — начал Матвей, близоруко щурясь, — писальное — суть есть Ролевая гадина, смущающая. Расплылось тут, не видно. — Ну, сам думай, что тебя в школе не учили, — Григорий организованно наступал сапогом на куклу, утопая ее в комковатую глину, — можно так, если огонь государственный в тебе горит. — А если не горит? — То вот здесь и усопнешь за свои угольные идеи, — коротко ответил Григорий и окончательным движением руки потянулся к лопате. Ветер разом стал смирней, а солнце приостановило свой общественно полезный бег. Матвей засмеялся сухо и зашпарил, как заправский агитатор, таким раскатистым монашьим голосом, что Григория потянуло перекреститься: — Суть греха ролевого есть отвлечение от действительности и примерка на себя общественно-вредных личин и проживание таким образом чужих существований... Под его мерную читку Григорий утоптал наконец куклу и выпрямился в могиле. — Как поелику похоронили мы прочие грехи и этому мы положим конец... Григорий не оборачиваясь к нему лицом, развернулся в могиле, посмотрел на поле и попытался представить юных жителей будущей чистой земли, тех, для кого он возьмет сейчас лопату, взволнуются ли их сердца о тех, кто чистил для них мир? Поймут ли они почему так сладка и так тяжка, как стальной рафинад, была эта работа? Кивнут ли решениям праотцов? Споро, умело, вытянул он лопату из закрепа и так же скупо, мастеровито стянул Матвея вниз, чтобы навсегда закончить его политические метания и навечно остановить маятник его сердца, точным ударом по шее.