Сокол мой ясный

      

×××

Солнце висело над рыжими макушками высоких деревьев, пробираясь лучами сквозь их янтарную листву, а осенний ветер холодил щеки, играясь с чужими волосами. Совсем недалеко в лесу журчала речка и сидели в высоком камыше притаившись последние утки, будто почуявшие приближающуюся к ним беду. В соболиной шубе все равно было слишком жарко, а день, казалось, совсем не располагал к соколиной охоте да и сами птицы как назло не хотели слушаться, чему сильно удивлялся, помимо озадаченного сокольничего, и сам царь. Сонхва тяжело вздохнул, даже не оглядываясь на целую компанию, что постоянно следовала за ним — проще всего было всех их игнорировать время от времени. Уж слишком забавно начинали они бегать к друг другу и волноваться — мало ли о чем там думает царь, как бы чего дурного в голову ему не пришло. А дурное ещё как настырно лезло к мыслям — одна скукота и ничего новенького. И чертовы птицы, ведь как на зло, даже не старались. Как улетел сокол, так и не видно его — волка утащить решил, аль сразу на медведя замахнулся? Да что ей этой птице — у неё крылья есть, только свобода и нужна. Сокольничий не унимался, о своей голове беспокоясь больше, чем о птице, свистел изо всех своих сил, а сокола и не видать и не слыхать. Пак задумался, засмотревшись на ярко-красный кафтан парня, что вбестолку продолжал звать птицу и с огромной надеждой бегал взглядом по всей окрестности. Из мыслей вырвал лишь топот копыт, с каждой секундой слышимый все отчетливее. Царь сбросил с плеч мягкую шубу, по чистой случайности потянув на себя поводья, отчего бурый жеребец с лоснящейся шерстью и густой гривой под ним лишь фыркнул, опуская голову вниз. За спиной закричали, остановив резвых коней, судя по звукам спустились на землю, поднимая пыль, и так шумно принялись обсуждать свои дела, что до этого умиротворенная полянка превратилась в залу с праздничным застольем — не иначе. Сонхва прикрыл глаза, накрывая лицо ладонью в золотых перстнях с драгоценными камнями и потёр переносицу, прежде чем со спины к нему обратились: — Государь. Вы бы спустились, там ведь… Пак через плечо обернулся, недовольно глянув на своих опричников в тёмных одеждах, и махнул им рукой не давая больше и слова вставить. Он быстро развернулся обратно и перекинув ногу через коня, спустился на землю самостоятельно, лишая всей работы спохватившегося помогать слугу, маячившего по правую сторону от охраны с табуреткой. Ещё раз пробурчав себе под нос об ужасной погоде, мужчина вновь поправил шубу — без неё холодно, в ней жарко, и, выпрямившись, направился к прибывшим гостям. Это были бояре, как и всегда разодетые в одежды из цветастой парчи в самых разнообразных узорах. На днях должен был состояться праздник в честь именин маленького Солнышка царя и, пожалуй, только его неожиданное появление в этом безудержном веселье охоты, скрасило день. Сонхва улыбался своему сыну, пока тот несся на мужчину со всех ног, убегая от строгого надсмотрщика по совместительству учителя, и хохотал, сжимая в своей ладошке небольшую деревянную игрушку. Пак резко опустился, подхватывая подбежавшего ребёнка на руки, и прокрутился вокруг себя, целуя мальчишку в покрасневшую щеку. — Кто это тебя так одел, а? — Нахмурился мужчина, недовольно разглядывая тонкий золотистый кафтан сына, и осторожно убрал светлую чёлку, что наверняка мешала обозрению, за уши ребёнка. — Не холодно тебе? — Нет! — весело отозвался мальчишка, встряхнув головой, и принялся мотать новой игрушкой перед лицом старшего. Сонхва до этого дня и не видел такую — птичка деревянная, даже перышки вырезаны искусно, глаза тёмные и острый клюв. — Новая у тебя, да? — Да! Такая красивая! Барин сказал, что будет меня охранять. Пак приподнял брови, но улыбаться сыну не перестал, аккуратно интересуясь: — Красивая–прекрасивая, а что за барин такой, м-м? Мальчишка не стесняясь указал пальцем на пегого коня поодаль, в седле которого ярко улыбался незнакомый царю человек, вглядываясь в лес. Его шуба с рыжим лисьем мехом переливалась от лучей осеннего солнца, и алый цвет парчи имел узор в виде цветов. На вид парню было чуть больше двадцати — должно быть чей-то сын. Но чей? Сонхва знал каждого, да и сами бояре любили поболтать о своих детях, расхваливая их до всевозможных высот в надежде пристроить на хорошую должность. Незнакомец тем временем ловко спрыгнул с коня, стянул с себя шубу, бросив её поверх седла, и уверенным шагом направился к сокольничему, по всей видимости не заметив царя. Ребёнок на руках заупрямился, наобнимавшись с отцом, и Паку пришлось опустить его обратно на землю, отправив бегать по полю под присмотром одного из своих близких опричников. Высокий мужчина в чёрном теплом кафтане на меху спустился с коня и, поправив колчан со стрелами за спиной, с особым энтузиазмом направился за ребёнком, оставляя своего друга в одиночку следить за попытками сокольничего дозваться птицы. — Юнхо, — окликнул его царь, забеспокоившись. — Оденьте на него что-нибудь, ветер холодный. Мужчина согласно кивнул, поправив свою шапку, и подозвал к себе слуг, не спуская глаз с ребёнка. Сонхва тем временем поприветствовал все знакомые лица во второй раз за день и ради интереса поддержал беседу с одним из самых близких бояр, наблюдая за тем, как незнакомый молодой барин о чем-то весело переговаривался с сокольничим. Улыбается ему, смеётся, по напряжённому плечу хлопает — мол прилетит птица, не о чем беспокоиться и плохого надумывать. — Вы не веселы, Государь, не захворали? — Не беспокойся, Чонхо, — уверил Пак подошедшего мужчину, не спуская глаз со странного юноши, принявшегося изучать остальных птиц, которых не спешили сегодня выпускать. Прибывший боярин средних лет и серьёзного виду сам огляделся — место хорошее. Поляна просторная, цветы сухие со скошенной травой в кучах лежат брошенными, и воздух такой свежий, что голова кружится. Да и пышный лес стоял словно из сказки — и чего бы соколу здесь не остаться? Чхве ухмыльнулся, заводя руки за спину и вдохнул полной грудью. Царь его настроения по всей видимости не разделял, для него такое развлечение за все года потеряло свою краску. — А охота как? Я слышал, что вы к себе нового сокольничего взяли. — Так вон он, — усмехнулся мужчина, махнув рукой в сторону до смерти обеспокоенного парня и все ещё незнакомого барина рядом с ним. — Птица дурная не вернётся, плохо учили. Чонхо пожал плечами, согласно кивая царю и своим обычным тоном напомнил: — За такое высечь нужно, чтобы не разбаловались то. Птица дорогая. — Да не спеши, — возразил Пак, несильно хлопнув боярина по плечу, и поправил гладкий мех на его шубе, пригладив вниз. — Солнце ещё не село, он и так себе уж места не находит. — Верно, верно, — тихо согласился Чонхо и принялся рассматривать так называемого нового сокольничего вдали, теребящего кожаную перчатку на левой руке туда-сюда. — А не знаешь, кто с ним рядом, чей сын? — не выдержал Сонхва, делая шаг вперёд. Чхве даже не присматривался, сразу же ответив с презрением и изменившись в лице, словно надеялся что царь и не заметит новых лиц: — Ваша Светлость, это ж Кима сын, непутевый, дурной мальчишка, он о нем никому и не рассказывал, помните? — Чонхо подошёл поближе к мужчине, начав шептать ему на ухо: — Вы бы знали как я не хотел, чтобы он ехал, вы уж извините. Поговаривают, что отец его в деревню отправлял, что за стольным городом, дебри какие, чтобы хоть немного жизни понял, а он… Чхве взмахнул руками, опустив голову к сапогам и тяжело вздохнул, боясь разгневать царя. — Кима сын? Не узнать, — искренне удивился мужчина, перебирая в голове всё, где могла фигурировать чужая фамилия. — Так ведь не мудрено, ему ж от силы лет семь было, когда вы могли видеться. — И правда, мой батюшка выгнал их со двора помню, а что натворил он? — Пак нахмурился, развернувшись к Чонхо и в неверии продолжил: — Что ж он десять зим в этой деревне просидел? Аль пятнадцать? — Государь, я и не знаю толком, кто ж захочет такого сына на показ выставлять. Беда на голову и только, — вздохнул Чонхо, по привычке поклонившись мужчине. — Вы уж не серчайте на меня, не знал, что возьмут его сегодня… Скажите только, тут же его обратно от… — Ежели дело такое, сам узнаю, — заявил мужчина и, вновь похлопав обеспокоенного боярина по плечу, не спеша направился в сторону молодых людей. За царём увязался второй опричник, заскучавший без своего друга, и молча пристроился за его спиной, отрываясь от остальных безмолвных стражников. Вблизи боярский сын оказался ниже, чем казался из далека. Парень увлечённо рассматривал чужих птиц, продолжая успокаивать сокольничего, потерявшего всякие надежды и, откровенно говоря, уже злившегося на молодого спокойного боярина. Правильно — не ему голову терять из-за какой-то пташки. Разглядев приближение царя с усталым, а от того и до дрожи в ногах серьёзным выражением лица, сокольничий тут же упал на коленки, склонив голову к земле и подумав, что наказание уже явилось по его душу. Ким развернулся, не поняв поведения своего нового знакомого, и встретился взглядом с царём, которого в живую он видел впервые, принимая мужчину за очередного разодетого боярина, по всей видимости отвечавшего, как подумалось юноше, за всех птиц на охоте, а заодно и за всех сокольничих. — Доброго денька, ваша милость, что ж вы так строги к своим слугам! — промолвил Ким, сложив руки на груди, и сделал шаг навстречу к замершему старшему. — Он с головой своею попрощался за птицу то свободную. Как-то уж не честно выходит. — Ты как с царём разговаривать смеешь! — взвился мужчина за спиной Пака и двинулся к молодому барину, дабы припадать ему хороший урок. — Постой, Минги, — спохватился Сонхва, увидев, как опричник замахнулся на парня. Последний же нисколько не растерялся, с задорной улыбкой заглянув в глаза подбежавшего к нему мужчины, и осторожно шагнул вперёд, низко поклонившись перед царём. — Вы простите, Государь мой. — Ким выпрямился, игнорируя высокого и рассерженного мужчину, что прожигал его спину взглядом, и без страха посмотрел прямо в медовые глаза старшего. — Не признал, сколько лет уж пролетело, прошу простить. Сонхва выпрямился и приоткрыл рот, желая ответить, но слова все не подбирались. Юноша был столь красив вблизи: золотая серёжка пошатывалась у мочки правого уха, губы яркие, аккуратный нос, щеки порозовевшие в еле видимых веснушках, а глаза — небо чистое. Волосы такие волнистые, и на ощупь наверняка мягкие мягкие. Пак выдохнул, сбиваясь в мыслях — не по-Божьему слову это все. — Да, я слышал, что ты сегодня лишь вернулся в столицу, — как можно отрешённей проговорил мужчина, не акцентируя внимания на чужом поведении, и развернулся в сторону леса, махнув Минги рукой, дабы не маячил грозной тенью за молодым барином и не пугал сокольничего, продолжавшего дрожать, стоя на коленях. А с лица Кима и не сползала улыбка, как и не спешил он сводить глаз с царя. Шуба у того была из темно-фиолетовой парчи в золотом узоре, с золотыми пуговицами в драгоценных камнях и мех пушистый тёмный — соболиный верно. Должно быть тяжёлая вещица и как они только разгуливают в таких? На тонких пальцах перстни, волос чёрный, а лицо уж больно серьёзное для четвёртого-то десятка. Ким хохотнул, дернув головой в сторону, и, облизывав губы, ответил мужчине: — Летом ещё, ваша милость. Отец разрешил на празднике побывать в честь сына вашего… Мальчик у вас чудесный, добрым будет, как матушка его. Сонхва нахмурился, проведя ладонью по своему подбородку и развернулся обратно к парню, что словно по глазам мужчины, почувствовал свою оплошность, тут же вновь поклонился, принося извинения: — Извините коль чего лишнего говорю. — Ты не забывайся, — хмуро отозвался Пак. — Да и о царице покойной нечего тебе знать, чтобы судить. Ким только сделал шаг назад и вновь поклонился, сжимая ладони перед собой. Тишина повисла вокруг них, пока Сонхва размышлял о своём сыне и невероятном горе, коим окрасилось его рождение. Мать отдала свою жизнь ребёнку и сам пятилетний мальчик конечно ещё не горевал, в отличие от Пака, которому первые года без и вправду ужасно мягкого и доброго сердца царицы дались тяжело. — Птица не вернулась? — резко поинтересовался мужчина, вынуждая парня в красном кафтане вздрогнуть и ощутить на себе фантомные ужасы будущего наказания. — Вернётся, — вмешался Ким и подойдя к сокольничему поднял его на ноги. — Зовете вы её не так. Сонхва не успел возразить, не понимая подобного поведения, как парень отбежал от них вперёд всего на несколько шагов и хорошенько рассмотрев лес, засвистел чуть громче сокольничего, вгоняя последнего в крайнюю степень осознания неизбежного провала. Пак сложил руки на груди, нахмурившись, и мельком оглядел молодого побелевшего юношу рядом, обречённо уставившегося себе под ноги. Мужчина вздохнул, решив подождать чуда, что должно было вернуть птицу, и не без интереса наблюдал за Кимом впереди, казалось, вбестолку зовущего сокола. Может и правда он какой чудной совсем? Однако, не прошло и трех минут, как над макушками деревьев показалась птица, звонко закричавшая зовущему её юноше в ответ. Сокольничий с невероятным облегчением выдохнул и на ватных ногах двинулся вперёд к молодому барину, дабы поймать эту чёртову беглянку и от греха подальше закончить охоту, сославшись на неподходящую местность. Ким лишь смотрел за соколом, что опускался все ниже, а после спокойно приземлился на руку сокольничего, вцепившись острыми когтями в кожаную перчатку. — Ах, как красива! — с неподдельным восторгом воскликнул юноша и тут же подошёл ближе к владельцу птицы, без страха погладив её по гладким перьям внешней стороной ладони. — Не нашла никого верно. — Место плохое, — согласно кивнул юный сокольничий, желая всеми силами спасти свое положение и краем глаза глянул на удивлённого царя. Место то полно разной дичи, а вот сокол что ни на есть самый паршивый — Пак спорить не стал, продолжая разжигать в груди интерес к на удивление оказавшему притягательным юноше. Словно с его стороны веяло своеобразным светом, теплом или может яркой добротой — Сонхва не мог разобрать. Парень совсем не казался дурным, каким его успели обозвать и уж тем более полоумным, что себе надумал уже сам царь. Ким словно почувствовал, как про него рассуждают, развернулся к царю и приветливо улыбнулся, поправив ворот своего кафтана. Сонхва сразу же опустил взгляд с юноши на птицу, которая сегодня устроила себе свободный полет и лишь крутила головой из стороны в сторону, по всей видимости ожидая угощения за свое возвращение. — С птицами умеешь обращаться? — поинтересовался царь, желая узнать побольше о боярском сыне. Последний согласно кивнул, вновь погладив птицу, но ничего рассказывать не стал, вынуждая Сонхва, надеявшегося на целый хвалебный рассказ в пользу рассказчика, как-то обычно было, придумать следующий вопрос. — А как зовут тебя? — Первое и самое простое, что пришло в голову. Пак вовсе не помнил чужого имени, ведь будучи двадцати двух летним сыном царя семилетние дети уж никак не представлялись интересными, а потому и имена их запоминать толку не было. С той поры уж больше пятнадцати зим ушло, все изменилось до неузнаваемости, как и молодые барины впрочем. — Хонджун, ваша милость, — ответил парень и, прикрыв глаза, приклонил голову перед старшим. Пак повторил имя про себя, постаравшись как можно лучше запомнить его, и вновь оглядел парня от тёмных остроносых сапог до светло-русых волнистых волос, желая уйти с ним подальше к лесу и обо всем расспросить вдали от до безобразия любопытных ушей. Младший был совсем не против, прощаясь с облегчившим душу сокольничим и казалось с самой птицей. Оставив всю охоту на бояр со стражей, царь вместе с молодым барином удалились в сторону мальчика, весело бегающего по полю от играющего с ним опричника. Сонхва не постеснялся расспросить младшего обо всем, что только лезло в голову. Хонджуну до сына, которого нужно было стыдиться, по меркам Пака, было далеко. Парень представлял из себя весёлого, чистого сердцем человека, радующемуся, как казалось, всему вокруг. К огорчению царя, вдали от дома младший провел целых шестаднацсть зим в доме простого крестьянина с ещё девятью детьми, принадлежавших ему. Сонхва и до этого недолюбливал старшего Кима, отца Хонджуна, ссылаясь на то, что покойный батюшка Пака доверял ему, а после услышанного боярина захотелось не просто выгнать, так ещё и отправить в самую холодную деревню, что только можно было отыскать на картах. Как можно было без зазрений совести избавиться от собственного дитя и пропустить все его становление взрослым юношей? Что должно было приключиться такого Пак тоже не догадывался, а сам Хонджун говорил, что совсем не помнит прошлого да и не горюет о нем. Время в разговорах пролетело столь стремительно, что Пак без всякого желания покидать природу отнекивался от своих слуг, пока сам сын не попросился домой, заодно ещё раз поблагодарив Хонджуна за игрушку, которые, выяснил Пак, тот научился вырезать по просьбе своего воспитателя в деревне. Почему-то прощаться с боярский сыном до ужаса не хотелось, как видеть все старые лица, что порядком надоели царю. Сонхва вздохнул тяжело, не решившись позвать парня к себе домой — чудно бы уж вышло. И все же простился с ним, пронаблюдав за тем, с какой лёгкостью младший забрался на своего коня и похлопал по сильной шее. День обрёл свои прежние краски, Пак без особого интереса выслушал Чонхо и его обеспокоенный тон показался царю лишь глупостью. А Чхве не унимался между тем аж несколько минут, докучая мужчине, мол не нужно речи вести с этим непутевым парнишкой ещё и к сыну своему подпускать, мало ли что скажет, что придумает. Сонхва ещё раз вздохнул намеренно громко давая понять то, что не нуждается в чужих наставлениях. Уж наговорить любой может, а бедный мальчишка был хотя бы живым, добрым и самое главное бескорыстным, бесхитростным. Хороший должно быть воспитатель попался ему в деревне уж в отличии от отца его. Может и к лучшему все так случилось. Может и к лучшему.

×××

Три дня показались Паку нескончаемыми мучениями, состоящими из решений то серьёзных, то неимоверно глупых проблем, прогулок по округе и надоевших разговоров со своими приближенными. Из головы не выходил один Хонджун, его светлые глаза с притягательной улыбкой и голос. Сонхва корил себя за подобные мысли, пытаясь найти успокоение даже в утренних молитвах, но ничего не менялось — он всем сердцем ожидал праздника и уже знал, о чем будет спрашивать молодого барина, дабы подольше беседовать с ним. Утро празднования не задалось с самого начала. Именинник проснулся не в настроении и без особых причин закатил истерику своим сиделкам, вынуждая отца уделить ему больше внимания и просидеть с ним все утро, играясь с деревянными и тканевыми игрушками. Право царю сегодня никуда не нужно было спешить. Вечером же в просторной зале накрыли столы, угощая гостей самыми разными блюдами: запеченными лебедями, жареными поросятами, румяными пирогами, кашами и аппетитными овощами с десертом в виде красивейших сладких пряников. Сонхва не скучал, поднимая настроение своему сыну, но каждый раз, когда двери гремели, он поднимал голову в надежде увидеть боярского сына. И только все уселись за стол, как в просторную залу прошел один из молодых князей из семейства Чхве, глубоко поклонившись перед старшими и извинившись за опоздание, ссылаясь на отвратительную погоду. Пока князь презентовал подарок для именинника, ярко улыбаясь мальчишке, за ним, словно тень, которая не хотела внимания, невесело проскочил Хонджун, коротко поклонившись всем и усевшись почти на край лавки — уж очень далеко от царя. Пак казалось изучил его вдоль и поперек, игнорируя князя, но налюбоваться все никак не мог. Волосы парня словно стали ещё кудрявее, чем были прежде и чуть светлее, обрамляя молодое лицо с красноватыми щеками. Чужой кафтан, как и в прошлый раз не мог оставить царя равнодушным, вместо узора из цветов появились вышитые птицы со светлым мехом на вороте. Правда, Киму совершенно не шла грусть и узнать о её причинах захотелось больше всего на свете. Первые несколько минут, царь хотел наплевать на все правила и приказать боярскому сыну сесть рядом, после пришла злость с откровенным нежеланием разговаривать с другими боярами и выслушивать лести в сотый раз за день. А сын, как по закону подлости, вовсе заупрямился и плевать хотел на протянутый ему пряник, улетевший к другой стороне стола. В зале было довольно шумно из-за разговоров, бренчащей музыки и стука посуды. А ребёнок похоже решил перекричать всех, ни с того, ни с чего заревев, и полез обниматься к царю. Чонхо по левую руку от государя предложил отдать ребёнка слугам, на что Пак довольно грубо ответил отказом. Мальчишка не успокаивался, и Пак всеми силами выпытывал из него причину слез, пытаясь помочь самостоятельно, ведь что он за отец, если не сможет понять свое дитя. Мужчина усадил сына на коленки, приобняв, и гладил по голове, зачесывая волосы назад, не прекращая успокаивать сына. В какой-то момент мальчишка прекратил лить слезы и обернулся вместе с задумавшимся царём на знакомый голос, раздавшийся совсем близко. — В праздник не к чему грустить, Государь. Сонхва потерянным взглядом осмотрел Хонджуна и, спохватившись, предложил ему присесть рядом. Пусть стало чуть теснее, зато намного приятнее. Паку почудилось будто от парня даже пахнет чем-то сладким и столь манящим, что хотелось пересесть поближе. Мужчина нахмурился, противоречив своим внутренним устоям, и опустил голову к сыну, как можно ласковее поцеловав его в макушку.        — У меня подарок не дорогой, но может быть он понравится имениннику, — улыбнулся наконец Ким, осторожно поднимая руки и раскрывая их, показывая мальчишке искусно вырезанных деревянных птиц, у одной из которых глаза были драгоценными голубенькими камнями, единственного зайчика и сидящую лисицу с должно быть пышным хвостом. Казалось, мальчику эти безделушки понравились в сотню раз больше, чем все другие, а вишенкой на торте послужил весьма привлекательный карамельный петушок на палочке. — Спасибо! — весело поблагодарил сын царя и прежде чем отдать все это служанке за столом, забрал себе именно ту птицу с голубыми глазами. Мальчишка будто и забыл о чем плакал, но а Сонхва только выдохнул, обращая свое внимание к парню рядом и все же отпуская ребёнка, так и поглядывающего на все подарки, играть со всеми новыми вещицами под присмотром молодой девушки. Завести диалог оказалось куда сложнее, чем себе представлял царь до этого. Хонджун сидел, молча уставившись в принесенную ему тарелку с запеченными крыльями от курицы, и изредка поглядывал на старшего, который все никак не мог собраться с мыслями. — Благодарю за тёплый приём, все очень вкусно, — проговорил парень, осторожно отодвигая от себя тарелку, и потянулся за красным яблоком в пиале, стоящей ближе к царю. — Я рад, разве что с утра у них не слишком задалась готовка, — пробурчал в ответ царь, заметив ужасно недовольный взгляд Чхве Чонхо, прожигающий молодого парнишку со спины. Мужчина пересел, перекрывая собой вид на Кима, и развернулся к боярину спиной, постаравшись расслабиться и улыбнуться младшему. Хонджун откусил от аппетитного яблоко довольно большой кусок и заглянул прямо в глаза царя, мило улыбнувшись в ответ. Пак следуя его примеру стащил одно из зимних яблок и покрутил его в ладони с перстнями прежде чем попробовать. На вкус оно оказалось до ужаса кислым и Сонхва скривился в лице, опустив яблоко на стол. — Как ты ешь его? — уже веселее спросил мужчина, наигранно зажмурившись от чересчурной кислоты. — У меня вкусное, попробуйте, хотите? — воодушевлённо пролепетал младший, тут же потянув царю яблоко. Был бы это кто-то другой, Сонхва не просто бы отказался, но ещё и наказание какое придумал бы за неподобающее поведение. Но Хонджун наконец прекратил грустить, озаряя своей улыбкой праздник, и портить ему настроение, а заодно и себе, почему-то очень не хотелось. Пак забрал из чужих рук яблоко, но и это на вкус оказалось до того кислым, что щеки свело. — Кошмар, бери обратно, — прошептал старший и рассмеялся, пододвигаясь поближе к парню. — Неужели они тебе приятны? Хонджун пожал плечами, продолжив жевать яблоко и между тем успевая отвечать: — По моему скромному мнению, они самые вкусные. — Хочешь, всё забирай, — выдал Сонхва, взяв со стола сладкий пряник на смену чудесным яблокам. А молодой барин только разулыбался и в знак благодарности ещё раз приклонил перед старшим голову. Хонджун не смог не заметить взглядов, направленных на него с левой стороны стола — кажется бояре были весьма, весьма недовольны его присутствием, но спорить с царём куда себе дороже. Следующий несколько часов Пак уже спокойно беседовал с младшим обо всем подряд, позволив себе выпить достаточно много. Они обсуждали стол, царский дом, пушистые шубы бояр, вновь охоту, куда Сонхва успел пригласить младшего, не зная даже дня следующего выезда, и сына Сонхва, чьё имя у Кима получилось выведать ещё при первой встрече у самого ребёнка — Есан. Милый, красивый мальчик, которому исполнилось пять уже давно был в своей комнате и наверное спал, устав от всех потрясений за один лишь день, а его отец ярко улыбался парню, что само по себе было редкостью. Они вместе наблюдали за выступлениями и танцами, которые должны были радовать, но по мнению Хонджуна только сильнее утомляли — в деревне и то было веселее. В желании покинуть празднество и более не слышать краем ухо нелестных высказываний о себе, Хонджун тяжело вздохнул, подперев голову рукой и наклонился ближе к царю. — Скучно уж больно, не думаете? Перед ними в длинных юбках танцевали девушки, смущённо улыбаясь молодым князьям и государю, но тому кажется было не до них. Сонхва глаз не сводил с юноши, уже совсем изредка рассуждая о своих устоях. Парень так сильно привлекал его во всевозможных и существующих для Пака аспектах, но что было делать, мужчина себе, если честно признаться, не представлял. Он только опустил свою ладонь на чужое плечо, стараясь унять в груди разгоревшееся из-за чувств и алкоголя желание вовсе поцеловать молодого барина, но не успел ответить ему, как вмешался Чонхо, высказываясь не скрывая своего отвращения: — Ежели скучно, могу проводить до ворот, цепей-то на вас вроде нет. Молодой князь, опоздавший в начале праздника и сидевший подле Чонхо, удивлённо поднял брови, схватившись за локоть мужчины и виновато кивнул царю, не смея посмотреть ему в глаза. — Мой дядя слишком много выпил, Государь, не серчайте, прошу прощения, — быстро пролепетал он, на что Чонхо только вырвал свою руку из чужих и поднял со стола свой бокал, проигнорировав племянника. Хонджун захохотал, корпусом наклоняясь ещё ближе к царю и задевая своей головой его грудь. Сонхва сам не смог сдержать смеха, хоть и не представлял себе причину для него, пока Ким не выпрямился расплывшись в пьяной улыбке и не прошептал мужчине на ухо: — Вот он такой злой, потому что скучно, а вы только представьте… Потеха лучше остальных заставить танцевать их всех в юбках! Пак схватил парня за плечо и мигом глянул на девушек в длинных женских юбках танцующих впереди, после обернулся на угрюмого Чонхо, приподнимая брови, и озадачено развернулся обратно к молодому барину. Царь вновь посмотрел на парня, без стеснения улыбавшегося на свои мягко говоря необычные мысли, и рассмеялся пуще прежнего, хлопая младшего по плечу. — Ему бабья юбка не к лицу, ты уж поверь, — заявил царь, наконец успокоившись и вздохнул, отломив от половины оставшегося пряника у своей тарелки ещё один маленький кусочек. Хотелось, чтобы этот день не заканчивался и Хонджун не уходил, возможно стоило наплевать на всех и приказать младшему остаться, но был ли на такое согласен Ким? Сонхва задумался, медленно жуя пряник, и не заметил, как Хонджун выпрямился и пододвинулся ещё ближе, почти всем телом прижимаясь к чужому, и прошептал на покрасневшее ухо мужчины: — А мне девичья юбка к лицу, Ваша Светлость? Пак чуть было не подавился, сам выпрямился, оказываясь ближе к столу, и взял в руки свой бокал, обернувшись на младшего. Более они не смели задержаться за столом, покинув его по не оглашённым причинам, и уже через полчаса Сонхва мог поклясться, что Хонджуну юбки идут куда сильнее, чем всем девкам на празднике. Чонхо же, казалось, готов был разломать свой бокал на кусочки одной рукой, глядя на царя, что словно забыл и о своём возрасте и о своём положении, и убежал с праздника вместе с каким-то непутевым мальчишкой. Князь рядом непонимающе поинтересовался у дяди в чем же проблема, ведь молодой парень выглядел весьма хорошо и не казался ему кем-то плохим, на что получил весьма грубый ответ и целую лекцию о том, почему царю не стоит даже смотреть в сторону этого мальчишки. Темноволосый князь тяжело вздохнул, подперев голову двумя руками, но тут же изогнул губы в лисьей улыбке, заглядываясь на танцующую перед ним девушку, на которой ужасно хорошо сидела легкая юбка.

×××

Пушистый снег покрывал всю землю, стелился по дорогам, своей тяжестью клонил ветви деревьям и не давал бежать быстрее. Хонджун не оглядывался назад, ноги проваливались постоянно и каждый рывок забирал все больше сил. Лес заканчивался здесь и судорожно выдохнув, парень задел одну из веток тут же осыпавшую его снегом с головы до ног. Ким встряхнул головой и не долго думаю двинулся дальше. Он надеялся успеть перейти этот глубокий ров и оказаться на заснеженном поле, прежде чем его догонят. Зима стояла жуткая, но сегодняшний день был намного теплее прежних, солнце светило ярко и от того все белое вокруг слепило глаза. Ким сбежал вниз проваливаясь в сугроб по колени, дыхание сбилось, и парень жадно набирал лёгкие зимним воздухом, выдыхая перед собой паром. Так и не обернувшись, молодой барин перехватил шубу поудобнее и принялся шагать вперёд, по большей части ползти. Снег здесь покрылся прочной коркой, способной выдержат вес одного, Хонджун старался двигаться как можно аккуратнее, дабы не усложнять себе задачу и не терять решающего времени. Только вот со спины почти в ту же секунду на него набросился мужчина, также рвано задышав ему на ухо, отчего по всему телу разбежались приятные мурашки. — Сдаюсь! Я с-сдаюсь, Ваша милость… — почти задыхаясь воскликнул Ким, выставляя перед собой руки, пытаясь не окунуться в холодный сугроб с головой и прикрывая глаза. Хонджуна резво перевернули на спину и прижали к снегу, создавая трещины по ледяной корке под пушистым слоем. Сонхва опустился на парня, пытаясь отдышаться, щеки покраснел чуть ли не до цвета помидор, как и все пальцы, не щадя которые Пак гнался за своим сокровищем. Царская охота приобрела новые краски, когда Хонджун, сотворив весьма непристойную вещь и раззадорив старшего, унесся прямо в шубе, куда глаза глядят. Видите ли зимняя охота не веселее праздничного застолья. Сонхва все ещё не мог отдышаться, в лисьей шубе было ужасно жарко, а шапку он потерял ещё на первых минутах их небольшой игры. Опричники отстали за лесом, да и слава богу, уж кому, а им точно глазеть было не на что. Пак приподнялся на руках, тотчас провалившись в снег, и стукнулся носом о чужую щеку, сразу же выпрямившись и крепко усевшись на бёдрах Кима. Без слов он опустился обратно, схватив младшего за подбородок и впился покрасневшими губами в его, всем телом прижавшись к парню. Хонджун расслабился, не ощущая холода, правда острые чувства погони все ещё били в голове, слабостью растекаясь по всему телу. Парень осторожно поднял руки, проведя ладонями по меху царской шубы, и притянул мужчину поближе за плечи. Он ледяными пальцами забрался под мех, холодя разгоряченную кожу и заставляя Сонхва вздрогнуть, дернув головой в сторону. Хонджун совсем не стыдясь того, что их могут увидеть развёл колени в стороны, давая Паку больше места, и ахнул прямо в поцелуй, когда мужчина потянул его на себя, поднимая со снега. Сонхва отпрянул, не дав поцеловать себя ещё раз, и нахмурился, покрепче сжав в руках обиженного этим младшего. — Что это весело по-твоему? — Вы ведь выиграли, — прошептал Ким в ответ, не отрывая глаз от чужих, и вновь потянулся за поцелуем. А Пак уже дважды отвернулся, отшатнувшись назад, ещё и хлопнул младшего по спине, чувствуя как снег с меха его шубы тает прямо на пальцах. — Не понравилось? — в наигранной грусти вздохнул Ким, облизав свои припухшие губы, и потянулся к щекам старшего, заелозив на его бёдрах. — Прекрати, — зашипел Пак, схватив парня за талию и попытавшись удержать его на одном месте, пока тот не навалился на царя, толкая назад. Сонхва и сам боялся потеряться в чувствах, впившись пальцами в чужие плечи, а Ким самозабвенно принялся расстегивать золотые пуговицы на царском кафтане, целуя старшего в шею. — Хонджун! Парень остановился, уткнувшись носом в ключицу мужчины и тяжело вздохнул, аккуратно обняв царя. — Почему? — Не в поле же, зима на дворе, — прошептал старший и забрался ладонями под чужую шубу грея замерзшие пальцы. — Мы не одни. Хонджун приподнялся, поглядел во все стороны, ярко улыбнувшись и почувствовав, как чужие ладони со спины скользят до ягодиц, и наклонился обратно к царю. — Вы что же деревьев стесняетесь? У них глаз-то не… Парень не успел договорить, как его живо перевернули обратно на спину, нависнув сверху и оставили мимолетный поцелуй у края губ. Мужчина усмехнулся и поднялся на ноги, принявшись отряхиваться от пушистого снега и почувствовав, как сапоги вновь проваливаются все глубже. Хонджун валялся на своей шубе, сложив руки на груди, пока ему не помогли встать, а появившиеся и взволнованные до смерти опричники с парой бояринов застали лишь царя, отряхивающего рыжий мех на вороте шубы парня. Подобные охоты повторялись ещё множество раз и каждый из них запоминался чем-то особенным. Хонджун не смотря на все свои возмущения по поводу скуки, природу обожал, на деревья насмотреться не мог и все мастерил разные игрушки из них. Он не любил в охоте лишь то, что выезжать приходилось целой кучей народу — все эти прислужники казались парню безликими и пустыми. Из-за чего убегать от них стало забавой на долгое время. За его спиной все также шептались, переходя и на царя, словно потерявшего голову. Об этом ходило достаточное количество слухов, но сам Пак не придавал им значения — Что может быть лучше горячо любимого человека рядом? Молодой барин ладил со всеми, кто был с ним добр, в особенности ему нравилось играть с царским сыном, занимая его чуть ли не целыми днями. Сонхва доверял Киму всё, с парнем было интересно — он вновь чувствовал себя живым, настоящим, полным сил и радости, которая как ему казалось ушла навсегда, лишь проблесками мелкая при виде собственного дитя. Хонджун рассказывал сказки из деревни, некоторые из них на водили жути даже на мужчину, но от того они не нравились ему меньше. Ким любил кислые яблоки, ягоды, а за жареных перепелок кажется готов был продать душу. Сонхва стало легче жить, и он не обращал внимания на Чонхо, постоянно остерегающего царя, мол парень странный, глаза у него жуткие, а мысли того хуже. Паку было плевать, дела в государстве шли свои чередом, а его важнейшее участие в этом фигурировало где-то между охотами с Хонджуном и заботой о простом народе, которую Ким активно прививал царю. Так прошла вся зима, на смену ей зацвела весна и пришли яркие венки на кудрявой голове молодого барина. Хонджун перебрался в царский терем, а он был огромен по сравнению с давним его пристанищем — избушкой в лесу, и никогда не жаловался старшему на свое положение, которое бесспорно стремился подпортить каждый, кто стоял за спиной Чонхо. Пак выслушивал обо всем, что только осмеливались ему сказать бояре. Говорить царю что-либо в открытую было занятием сродни сражению на поле битвы против целого войска — слово ему не понравиться, скажешь лишнего и никакой меч уже помочь не сможет. А Сонхва в гневе был страшен и никогда от своих решений не отказывался, как отец учил — правитель словами не бросается. Бояре наговаривали, да не знали, как крепко в чужой голове засел парнишка. Хонджун не желал никому плохого и уж тем более не шептал по ночам мужчине какие-то коварные планы — нет. И все бы он мог простить, но не отцу своему. Так в один из ясных весенних деньков, когда на берёзах уже появлялись чистые зелёные листья, к Паку явился сам старший Ким, которого Чонхо умолял вразумить царя, наговорив на Хонджуна столько гадостей, столько небылиц, что любящее сердце выдержать не смогло, подкрепившись словами самого бедного парня, выставленного из дома отцом и бессердечно отправленного в самую глушь государства. Хонджун и рад был тому, что родителя своего не увидит более. В тайне расплывался от этого в улыбке и радовался — тот, кто предал его, поплатился сполна. Бояре после этого притихли, наконец оставляя Хонджуна в покое свободно разгуливать по коридорам царского терема и любоваться на столицу, где всегда кипела жизнь и что-то да происходило. Так и лето сменило весну, а охоты стали лишь ярче, теплее и дольше. Сонхва уже не боялся приказать своим опричникам оставить его или вовсе умчать на всех парах за Кимом, оставаясь с ним наедине. В одну из таких охот они совсем забыли про существование остальных людей и не сказав ни слова в оправдание на перегонки умчались к журчащей речке. Хонджун за пределами столицы в густых лесах и ярко-зелёных полянах чувствовал себя более чем своим. Он носил лёгкие белые рубахи, не изредка даже не завязывая шнуровки на них. Пак в глубине души завидовал ему, но перейти ещё и эту черту, одевшись как простой крестьянин, пока не смел. Сероватые тучи бежали по небу, то и дело заслоняя солнце, но холоднее от этого не становилось. Хонджун остановил своего коня, не сильно потянув на себя поводья и заставив его развернуться. Парень все также ярко улыбнулся царю, прежде чем тот не догнал его, засмеявшись и успевая хлопнуть младшего по спине. Вокруг речки было просторно, сама она бежала вниз, а высокие деревья сторожили её покой с обеих сторон, оставляя довольно широкую полосу ровной поляны в цветах и пока ещё невысоких травах по бокам реки. Хонджун легко спрыгнул с коня, поправив поводья, и все такой же яркой улыбкой поделился с царём, спустившимся вслед за ним. — Не на желание ли мы спорили, ваша милость? — напомнил Ким, сложив руки на груди и прищурившись, пока мужчина подходил к нему. — А я что-то не припомню, кажется то было ещё в… Позапрошлый раз? Сонхва хитро сощурился в ответ, резко притянув младшего к себе за талию и прикрыл глаза, поддаваясь вперёд и касаясь губ парня своими. Хонджун тут же приобнял мужчину и прервав поцелуй, упёрся головой в его плечо, подозрительно грустно выдохнув. — А что за желание у тебя? — тихо спросил Пак, погладив парня по голове и прижав его поближе, по привычке оглядываясь по сторонам. Хонджун отошёл, высвободившись из объятий старшего, и пожал плечами, заглянув царю в глаза. — У меня только — чтобы Вы и сын Ваш были в здравии. Здесь было тихо и более чем спокойно. Ким оттянул ворот своей рубахи, заставляя верёвочку на груди развязаться ещё сильнее, и отойдя поближе к речке, свалился на ярко-зелёную траву, прикрывая глаза. Сонхва, не так уж и долго думая, присел рядом с парнем, любуясь его красотой, и не удержал себя от того, чтобы поправить ему чёлку, после ласково проводя ладонью по его щеке во все также еле видимых веснушках. Хонджун сам повернулся к мужчине и, приподнявшись, обхватил его руками, потянув на себя. Пак свалился на траву, успев вновь поцеловать младшего в щеку и не стал сопротивляться, когда его уложили на спину. Честно признаться, Сонхва ожидал другого продолжения, но Ким прилёг обратно по правую руку от царя, сложив ладони на груди, и глубоко вздохнул полной грудью, вглядываясь в сероватые тучи и вслушиваясь в журчащую речку. — Так здесь…волшебно, — прошептал парень, не отрывая глаз от неба и правой рукой принялся водить по траве, после замирая и задерживая дыхание на несколько секунд. Сонхва приоткрыл глаза, повернув голову на младшего и просто наблюдал то за ним, то за конями поодаль, принявшимися жевать траву, словно их и не кормили никогда, то за тучами на небе, бегающими в ту сторону, куда приказывал им ветер. На природе и правда было волшебно, но Пак наверное не в полной мере мог оценить эту красоту, к которой Хонджун относился весьма благоговейно. А впрочем — как и Сонхва к нему. — Когда мне ещё тринадцати не было, дед водил нас к речке ночью каждое лето, рассказывал нам сказки. — Всё те же, что про страшных бесов? — усмехнулся Пак. — Ну вас. Не бесов, они лес охраняют, у каждого ведь есть свой дом, — нахмурился парень, несильно толкнув старшего бедром. — И дед много сказок знал, не только страшных. В одну из ночей мы прыгали через костёр, знаете как красиво и весело. — Думаю, да, — ответил Пак, перевернувшись на бок к парню и подперев голову рукой. — А день сегодня жаркий! — заявил Хонджун и тут же присел, лишая царя его занятия любованием. Не теряя времени, парень и правда стянул с себя рубаху через голову, бросив её на траву, и, развернувшись, покрался ближе к речке в невысоком редком камыше. Чистая вода бежала, огибая все большие камни, берег был песчаным с небольшими камушками, изредка попадающихся под ноги. Хонджун быстро оказался по пояс в воде, напрочь игнорируя всех её обитателей, и не разворачивался обратно к мужчине, пока тот стоял возле берега, не решаясь последовать за младшим. Парень замер, опустив руки в воду и уставился в лес напротив, не отрывая от него взгляда. На секунду Паку показалось, что он и вовсе не дышит, а природа словно замолчала, речка застыла и тучи на небе прекратили двигаться вперёд.       Ваша милость Хриплым голосом послышалось за спиной, и Сонхва молниеносно развернулся, в накатившем ужасе отползая ближе к речке. Кони стояли, подняв головы на него, тучи вновь бежали по небу, а вода журчала — Пак зажмурился, не найдя никого живого, кто мог бы позвать его, и как можно спокойнее выдохнул, ощутив самый настоящий страх, перед чем правда он совсем не понимал.       — Ваша милость? Мужчина неожиданно для себя вздрогнул, мигом перевернувшись обратно к речке, откуда к нему обеспокоенно выходил его ненаглядный барин, огибая все камни. — Что с тобой? — еле слышно проговорил Хонджун, нахмурившись, и обернулся на треснувшую совсем неподалёку ветку. Небольшая рыжая птица с синенькими перышками по бокам крыльев выскочила на камень, закрутив своей маленькой головкой и хорошенько рассмотрев людей, открыла клюв и издала такой противный звук, похожий на человеческий смех, что Хонджун тут же бросился обратно в воду, захотев, как показалось Паку, разорвать пташку на части. Сойка успела взлететь, прежде чем Ким добрался до неё, и, пока улетала, весело кричала чужим женским голосом: « Ух-ха-оди — Хах-ходи — Ух-ха-оди — Хахах-ходи» — Ээх! — Ким развернулся уже улыбаясь и вышел обратно на берег, тут же объясняя и не давая царю надумать чего-то другого: — Птица-то чужая, кто-то занимался с ней, заметили? Жалко не поймал, узнать бы, что она ещё умеет говорить! Сонхва кивнул, вспоминая, что и в его так называемой коллекции помимо соколов есть и другие умные птахи. И спорить не стал, будто и не хотелось. В душе все равно остался неприятный осадок — чудное произошло. А знак такой все же не хороший и речка вдруг показалась опасной, полянка одинокой, а лес — следящим за ними. Пак тревожился обо всем и поспешил сообщить об этом парню. Хонджун же аккуратно подошёл к старшему, коснувшись его плеч прохладными ладонями и снова заглянул царю в глаза. — Не о чем переживать, Свет мой. Сонхва и не вспомнит, как оказался в воде, не услышит, как зашумели птицы в лесу — все внимание к себе приковывал парень. Рядом с Хонджуном было спокойно до пропажи сердцебиение, до остановки дыхания и потери памяти. Его мягкие руки тянули все глубже и сам он смеялся, начав напевать незнакомую Паку песню. Вдали раздался топот копыт и чужой голос — Сонхва будто ледяной водой окотили, речка показалась до дрожи холодной, а Хонджун на секунду не улыбчивым солнцем, а угрюмым месяцем с блестящими от чего-то недоброго глазами почудился. Высокий мужчина тем временем живо соскочил с гнедого коня, бросившись к реке, за ним поспел второй, правда не успел сделать и шагу, как споткнулся обо что-то, и повалился на землю, сильно ударившись головой. Сонхва заметил своего наисерьезнейшего опричника, сжимающего губы от злости и не боявшегося промочить сапог, все глубже заходя в воду. — Ваша милость. Юнхо потянулся к сабле на левом боку и исподлобья посмотрел на парня, маячившего за спиной царя. Вдруг опричник вздрогнул, опуская руки, и неосознанно сделал шаг назад, ни слова больше не промолвив. Хонджун сзади подоткнул удивлённого царя вперед, мимолетно приобняв его за талию, и оба вышли из воды. Юнхо опустил голову, только сейчас замечая, что его товарищ сидит на траве не далеко от своего же коня и держится за голову, имея весьма страдальческий вид. — Что это с вами? — обеспокоился мужчина, хлопая Юнхо по плечу. Хонджун отбежал к своей рубахе, хватая её с травы, и усмехнулся самому же себе, коротко оглядев притихший лес, нахмурившиеся только сильнее тучи и противную птицу, следящую за ним с одной из веток. Юнхо не осмелился ничего плохого сказать, да и не успел — непутевым боярский сын вернулся быстрее, чем Чон обдумывал увиденное. — Гроза собирается, Государь, возвращаться нужно, пока дорога есть, — быстро проговорил опричник, не поднимая глаз. Сонхва кивнул и вовсе игнорируя нашедших их стражников ушёл с Хонджуном к своему коню. Юнхо всем сердцем рвался вперёд, смотря в спину парню и никак не мог понять — причудилось ему или нет. Ежели глаза не обманывают, то следовало бы догнать и со спины, пусть подло, но убить — спасти государя важнее. Но от чего нужно было спасать, Юнхо не понимал, с каждой секундой забывал все больше, становясь не уверенным в своих мотивах. А неясный страх воды, леса как с пустого места возник внутри, прогоняя поближе к столице. Минги только посмеялся, поднявшись с земли и снова потёр голову, сетуя на свою невнимательность. Делать было нечего. Юнхо пронаблюдал за тем, как Сонхва без споров принял чужую, простую рубаху — сухую, оставил свой сырой кафтан прямо на траве и унесся за этим паршивым парнишкой, красующимся перед всем ли лесом и боярами своим голым торсом. Чон поднял царский кафтан с травы, дивясь тому настолько холодной была вода, и бросив его чуть дальше седла, закрепив, запрыгнул на коня, более не теряя времени и не спуская глаз с молодого барина. Вскоре одним из летних деньков в конце июля слуги суетились ещё до восхода солнца, принимая гостя. Племянник Чхве явился доложить о делах в его землях, а заодно навестить любимого дядю, устав от постоянных странных писем с весьма интересным содержанием. Уже на ужин, после длительных обсуждений, царь весел накрыть стол и все вместе беседовали о насущном за едой, слушая спокойную мелодию, которую так старательно играл молодой парнишка, каждую секунду боящийся ошибиться. За окном поливал тёплый дождь, смывая с травы пыль, а солнце почти спряталось за горизонт, оставляя столицу в темноте. Сонхва был серьёзным, выслушивая бояр и советуясь с ними по поводу обстановки на границах, а также про чужие земли, где посчастливилось побывать одному из гостей, прибывших с Чхве. Молодой князь же обратил все свое внимание на Хонджуна, что медленно отпивал из своего бокала медовуху и крутил небольшое колечко в левой руке, уставившись за распахнутое окно, где можно было разглядеть разве что темноту с каплями воды, разбивавшимися о подоконник. Князь, не привлекая к себе лишнего внимания, пересел поближе к Киму, поправляя ворот своей рубахи и мило улыбнувшись парню, заговорил: — Не очень тебе здесь интересно, да? Хонджун развернулся к мужчине, оглядев его с ног до головы и поудобнее уселся на стуле. — Всё что Государю интересно, интересно и мне, — прошептал он в ответ, приподнял свой бокал, и сделал ещё один глоток, уводя взгляд в сторону от князя. — А вы Чхве Сан, так ведь? Помню весной двух лисиц подарили царю, а больше я о вас ничего и не знаю, — улыбнулся парень. Князя он прекрасно помнил ещё с именин Есана, когда тот опоздал, а уж после праздничной охоты весной и яркой лисицы на вороте чужой шубы было сложно не запомнить этого мужчину. Чхве был племянником ненавистного Кимом боярина и ничего хорошего от князя посему и не ожидал. — А ты погости у меня как представится возможность, сразу узнаешь. — Князь сощурился хитро, забросив одну ногу на другую, и продолжил: — Мне о стольном город столько всего говорят. — Рассказывать тут все мастера, уж этого им не занимать. — Лгут стало быть? Хонджун вздохнул, опустив бокал на стол, и мельком оглядел Сонхва, удивительно сильно увлечённого рассказами. — Порядочные люди — наши бояре, лукавить не стали бы, — как можно вежливее ответил Ким, изогнув губы в, казалось, искренней улыбке. А Чхве только подсел поближе, покачав головой, и словно никого не боялся прошептал молодому барину: — Значит, то все правда, что про тебя говорят? — И что же про меня говорят? — весело отозвался парень, словно сам хотел узнать в чем же ещё успели его обвинить, и развернулся корпусом к князю, заглядывая прямо в его лисьи глаза, не способные скрыть неподдельного интереса к персоне напротив. — А не знаешь? — усмехнулся Чхве, склонив голову к правому плечу и на всякий случай быстро оглянувшись назад, видя только все также оживлённо беседующих старших. — Говорят, что ты. Прости, Господи, — еле слышно проговорил Сан, — перед царём в бабьей юбке пляшешь… — А что с того ежели пляшу? — тут же ответил Хонджун, с вызовом улыбнувшись князю и, пародируя его, забросил одну ногу на другую, приподняв брови. Чхве выпрямился, облокотившись о спинку стула, и, потеряв былой пыл, уже намного настороженней продолжил: — Ещё говорят, что где бы ты голову не приклонил, туда ночью птица в окно бьётся, правда? — Птицы, Князь. Они сами по себе, вы уж не верите ли в сказки или того хуже обвинить меня хотите в колд… — Нет, — перебил Чхве, в миг нахмурившись, и, забеспокоившись, сложил руки на бёдрах, как-то он делал всегда. — Но ты не забывай, что… — Вы тоже не забывайтесь, — съязвил парень, резко поднявшись со своего места. — Хорошей вам дороги домой, боюсь по утру не смогу вас проводить. Хонджун забрал с собой свой бокал и, поправив лёгкую накидку на плечах, отправился в сторону царя, даже не взглянув на Чхве. Сан сильно задумался, облизав губы и увёл взгляд в сторону окна, где ему почудилась маленькая рыжая птица. Ночь опустилась на землю, тучи все бежали по темному небу и звёзды от того не горели сегодня. Сонхва после короткого посещения бани плелся к своим покоям, когда заметил в коридоре уж больно знакомую фигуру, сначала дожидавшуюся его, а после быстро скрывшуюся за нужным ему поворотом. Пак прикрыл глаза, опустив голову, и расплылся в лёгкой улыбке, заведя руки за спину и сцепив их в замок. Дойдя до конца коридора и выглянув в окно, Сонхва вздохнул, краем глаза замечая всю ту же тень в жёлтом свете свечей, скрывшуюся в стороне его покоев. Оставив стражу позади мужчина продолжил не спеша идти вперёд, наконец оказываясь у дверей. Пак распахнул их, развернулся к комнате спиной, и оглянувшись по сторонам коридора потянул на себя ручки, после вовсе запираясь внутри. В покоях не было слуг — Сонхва прекратил впускать их с появлением Хонджуна и их возникшей с тех пор бесполезностью. Мужчина развернулся, услышав, как парень тихо засмеялся, и замер, при тусклом свете свечей разглядывая его. Алого оттенка шёлк прекрасно шёл Хонджуну, как и любой другой — Сонхва даже не сомневался. Ким схватился за края длинной юбки, подбросив их невысоко, и всего пару раз прокружился на одном месте, заставив старшего задержать дыхание. Ким резко остановился, пригнувшись, и, сжав в ладонях ткань юбки, ринулся в соседние двери, ведущие из рабочей комнаты в просторную спальню. Паку оставалось только поддаться чужому замыслу и с предвкушением последовать за поманившем его парнем. Он прошёл свой стол, полки с книгами и свитками, перо одиноко брошенное прямо на краю одной из книг и выпрямился толкнув двери от себя. Хонджун караулил у стены и, когда мужчина прошёл в комнату, без слов прижался к нему со спины, коротко поцеловав за ухом. Сонхва закрыл глаза, накрыв чужие ладони своими, и полностью расслабленно выдохнул. Парень без слов повёл вперёд, после оставляя Сонхва сидеть на постели в одиночку и вновь улыбнулся на восхищенный взгляд мужчины направленный лишь ему. — А что за праздник сегодня? — прошептал царь. — Я решил не порочить имена наших мудрых бояр. Уж если говорят, что я к тебе каждую ночь хожу, то пусть не зря языками чешут, — ответил парень также тихо и не спеша босиком подкрался к постели, склонившись над мужчиной. Он едва коснулся его губ своими, как выпрямился, отойдя назад и уворачиваясь от рук старшего, стремящихся схватить его. Хонджун всегда танцевал красиво и чтобы он делал, Сонхва любовался, восхищался этим искренне. Шёлк струился от любого движения, радуя глаз. Пак правда себе не представлял, где парень успел достать эту ткань. Пожалуй, оно было не так и важно. Ким двигался плавно, то разводя руками в разные, то несильно кружась — Сонхва словно слышал мелодию под которую танцевал младший. Он даже огляделся — не засел ли в комнате какой-нибудь посторонний свидетель с музыкальным инструментом, но стоило отвернуться от Кима, как музыка прекращала слышаться. Хонджун истрепал всю юбку, прежде чем наконец остановился спиной к царю и оглянулся на него через плечо. Лёгкая широкая рубаха слетела с его плеч после коротких махинации со шнуровкой, и парень остался в одной лишь юбке, чудесно сидящей на его талии и достающей почти до самого пола. У Сонхва по всему телу пробежали мурашки, настолько привлекательным был для него парень, что будучи взрослым мужчиной, правителем целой страны в конце концов, он терял голову как по щелчку, только подумав о молодом барине. Пак лишь изредка ощущал вину за свои грехи, за желания и за поступки, которые многие его подданные посчитали бы неприемлемыми. Хонджун развернулся к царю, чуть заметно улыбнувшись и добрался до постели очень быстро, обхватив лицо старшего ладонями и подняв его голову на себя. У Пака в какой раз сбилось дыхание при встрече с парнем взглядами и кажется остановилось бедное трепещущее сердце. Ким ничего не стесняясь уселся на чужие колени, оказываясь выше царя, и застыл, вглядываясь куда-то мимо мужчины. Сонхва же повёл ладонями по горячим бедрам младшего, забираясь под нежную ткань юбки, что словно стекала с рук, и сквозь зубы выдохнул, обнаружив, что кроме этой юбки на младшем нет совершенно ничего. Свечки в комнате задрожали, Хонджун прикрыл глаза, перестав мучить старшего своим томным взглядом, и поддался вперёд, увлекая мужчину в долгожданный для него поцелуй. Пак прекратил улавливать происходящее уже через несколько минут, полностью отдавшись парню и всем его желаниям, когда тот надавил на плечи и заставил лечь на постель. У Хонджуна руки были поразительно мягкими, для того, кто постоянно возился и вырезал что-то из дерева, губы словно по-настоящему сладкими, будто бы не он обожал кислые ягоды с яблоками, а глаза — слишком яркими, порой пугающими в темноте, но до дрожи манящими своей красотой. Шелк выскальзывал из рук и мешался, быстро сбегая по бедрам младшего, стоило ему только согнуть ноги в коленях. Пак и не сосчитал бы сколько ласковых ночей провел с молодым парнем, сколько раз видел, как тот выгибается ему навстречу, доверчиво подставляет шею и просит о таком, что у царя дар речи пропадает. Наверное, не правильно все это. Но в очередную ночь Сонхва, вовсе забывшись, выцеловывал чужие ключицы, вслушивался в каждый судорожный вздох, боясь причинить боль, и прижимался как можно ближе, нежась в тёплых объятьях любимого. Пак постоянно задавался вопросом, самым обычным, для кого-то глупым — но любил его Хонджун? Обычно Сонхва гладил его по голове, пока тот лежал на груди и так искренне признавался в чувствах, что мужчина верил. И ему верил и своему сердце верил. А каждую такую ночь царю снились странные сны, но не страшные, не жуткие. Поля широкие, ели высокие, реки шумные — словно птицей свободной он мог видеть всю эту красоту природы сверху. Иногда цветы снились, пушистые лисицы в них, порой высокие костры и песни, каких Пак не слышал за всю свою жизнь — истории Хонджуна удивительным образом влияли на царя и его воображение, как считал сам Пак. Ну а каждое утро после запретное любви, встречало Пака вначале приятной компанией в виде сонного кудрявого парня под боком, зачастую укрытым его же шелковистой юбкой, а после укоризненным взглядом его личного духовника на утренней молитве, словно тот мысли умел читать. А может это потому, что Сонхва имел совесть опаздывать не в силах покинуть свое Солнце.

×××

Тем временем утро у Сана задалось неудачным, хотя бы потому, что подняться пришлось почти с первыми петухами и лучами, а то есть не позже пяти часов. Князя в своих землях ждали новые поручения от царя и задерживаться в гостях было совсем не к чему, особенно без причин на то. Несильно хлопая свою лошадь по шее и что-то ласково приговаривая ей, делясь яблоком, Сан и не заметил, как к нему со двора вышел дядя с двумя незнакомыми Чхве опричниками в тёмным одеждах. Боярин махнул мужчинам рукой и те удивительно синхронно остановились, не последовав за Чонхо до племянника. — Лёгкого пути тебе, Сан, — пожелал мужчина, внимательно изучив чужую вороную лошадь, прежде чем князь поспешил забраться на неё, не имея желания вести долгих разговоров с человеком, от которого у князя накопилось уже порядком двадцати писем с однотипным содержанием по поводу странного фаворита царя, который Чхве не показался странным. Разве что предпочтения у царя оказались весьма интересными. — Благодарю, а вам желаю спокойных дней, дядя. Чонхо только пожал плечами, захотев возразить, как молодой князь продолжил намного тише, не давая лишних поводов для слухов как своим людям, так и чужим: — Глупостей только не творите, дядя. Не лезьте вы уж, когда-нибудь он и сам царю надоест. Старший боярин хотел вновь возразить, но Чхве выпрямился и, даже не оглянувшись на ворота, уверенно умчался к своим людям, готовившимся к отъезд, минуя стены столицы и исчезая за ними. Чонхо тяжело вздохнул, сцепив ладони перед собой в замок и сжав их. Как тут не лезть, если такая чертовщина творится, а Кимов сын как на зло вечно улыбался, ночами по коридорам выхаживал. Чонхо только за царя волновался, что уж там, а Пак будто и не замечает всего, не видит или не хочет вовсе? Юнхо с Минги смиренно ждали боярина возле ворот, не переговариваясь с утра и каждый думая о своём, когда Чхве, долго взвешивав все за и против, завел с ними разговор, о котором никто не должен был прознать. Он подозвал их поближе к себе и все трое остановились в пустом проходе, у самых ворот. Стража стояла дальше и сонно следила за отбывающим князем, не обращая внимания на опричников самого царя и старшего боярина. — Жизнь готовы за царя отдать? — с лету выдал Чхве, заглядывая каждому из мужчин в глаза. Минги кивнул, ожидая продолжения, а Юнхо же нахмурился и уверенно ответил боярину: — Ваша светлость, вы нашли с кого спрос держать, мы за царя жизнь всегда отдать готовы, сомневаться в этом ни к чему. Чон склонил голову, переставив ноги и, оглядев свои сапоги, глубоко вдохнул, побоявшись того, что наговорил лишнего. — Дело к вам есть, но, — засомневался Чхве, подойдя к опричникам ещё ближе. — Но царю ни слова о нем. — Нет, — тут же взвился Юнхо, приготовившись уйти, так ещё и доложить Сонхва о странных намерениях его боярина. — Таких дел вести не допустимо… — Ты дослушай, дослушай меня, я думаешь плохое что замышляю? Чонхо обеспокоенно обернулся, убедившись в том, что никто не подслушивает их, и совсем тихо принялся рассказывать мужчинам о своих беспокойствах и планах. Минги с Юнхо зачастую лично караулили покои царя и уж кому, как не им было легче поймать одного паршивого паренька. Минги слушал внимательно, не до конца веря во все эти слухи, но жути они на гоняли будь здоров. Хонджун кем только не был — и бесом, и колдуном и рогатым чудовищем, и безликим монстром, в конце концов простым извращенцем, решившим затуманить разум их благородного царя. Чонхо считал, что так на мужчину могла повлиять потеря любимой жены, с чем он долго не мог смириться, но парень творил с царём нечто явно выходящие за рамки приемлемого, и, видит Бог, Чхве спать не мог, пока по терему расхаживало это чудовище, имея совесть есть с царём за одним столом. План был донельзя прост — узнать у опричников, в какие часы Хонджун обычно выходил погулять, после схватить его и от греха подальше отвести в лес и избавиться. Царю это точно не навредит — так считал Чхве. Он смирится, поймёт, что любимый оставил его, ушёл в ночи и не вернулся. А оправдать это можно было многими причинами — Хонджун ведь чудной, мало ли ему что в голову пришло, Хонджун странный, может исчез без следа вовсе, Хонджун неопределённый уж слишком, надоело может ему, кто знает, что в голове у этого парнишки? Чонхо начал придумывать оправдания ещё месяца назад, так что слова царю подобрать сможет, а Минги с Юнхо нужно было говорить уверенно — не выходил, не видели. Подставляться опричникам не хотелось, пусть отдать жизнь за такое бравое дело, как избавление от страшного изменника, казалось достойным вариантом. Но кажется Чонхо и не предлагал другого. Главное, что никто из слуг не должен был ничего увидеть, а таинственная пропажа парня прямо из покоев царя, которой ни одного свидетеля ни нашлось бы, только укрепила бы гнусные слухи про него. В конце концов, не Чонхо если что голову терять, а от того он и не переживал о других слишком сильно. Юнхо внимательно выслушал боярина, не вставив и слова, а после того, как старший закончил, выжидающе уставившись на мужчин, Чон наконец заговорил: — Вы не знаете с чем связываетесь, Ваша милость. Я не буду в этом участвовать. — О чем ты? — с опаской проговорил Минги, подумав поступить как его товарищ после таких настораживающих слов. — Своего Государя не хочешь спасти? — полный серьёзности спросил Чонхо, попытавшись надавить на чужую совесть, но та видимо крепко держалась за честь и правду, принадлежавшую, по мнению Юнхо, лишь царю. — Пойдём к нему и все расскажем, так будет верно. — Нет, как не поймёшь, я уже почти целый год ему твержу, а он не слушает, — разозлившись, прошипел Чонхо прямо в лицо упиравшемуся опричнику. — Значит так оно и быть, я не хочу с вами в этих скрытных делах участвовать. Этот парень. Юнхо замер, уставившись пустым взглядом куда-то чуть выше головы боярина и вспоминая увиденное в речке на не недавней охоте. — Клянитесь меня не счесть полоумным, — еле слышно, но очень серьёзно попросил Юнхо и на положительные кивки, тяжело вздохнул, совсем неуверенно продолжив: — Не могу я вам помочь, поймите… Если узнают, Государю нашему же плохо и будет, о нем дурные слухи пойдут. Этот парень… он не тот совсем… Что говорят про него. Мне кажется я видел. — Не томи уж, — нетерпеливо прошептал боярин, ощутив неприятную дрожь и холодок прошедшиеся по спине. — На охоте мы были, государь себя странно вёл, уехал с ним к самому лесу, я даже и не знал, что там речка есть. Приказал за ним не ехать, а нам что делать — ждали его. Гроза начала собираться, я и не смог удержаться, словно сердце почуяло что недоброе совсем. — Юнхо перевёл дыхание, прежде чем продолжить. — В воде они стояли, барин за его спиной, только не он это был, ваша милость. Я видел…когти у него вместо пальцев длинные, глазами жёлтыми, огненными будто, прямо на меня уставился, я ничего толком сделать не успел. И на руках, щеках у него, Господи… Будто перья… Разве может правдой быть это?! Чонхо накрыл рот ладонью, во все глаза уставившись на мужчину и с трудом верил в то, что взрослый, до зубов ответственный опричник царя стал бы врать ему или придумывать такие страсти. От греха подальше боярин тут же перекрестился, а Минги обернулся по сторонам, задержав дыхание. — Бес, — само слетело с губ Чхве. — Нет же, ваша светлость, у него ни рогов ни хвоста нет, я. Мне наверняка привиделось все это, не может же царь не замечать такого. — Юнхо искренне не верил в то, что его любимый Государь, которому он был предан всем сердцем и душой способен отречься от Бога, от своих людей и водить дружбу с дьяволом, который сейчас мирно потягивался в царской постели и одиноко выглядывал за окно, любуясь чистым небом и восходящим солнцем. Чонхо после услышанного настроился ещё серьёзней, и, если Юнхо не станет им помогать, значит найдутся другие. К удивлению, Минги побледнел на глазах, сжал губы и совсем не хотя верить в подобное, закивал боярину и своего товарищу, признав необходимость избавиться от странного парня ради спокойствия. — Я не видел своими глазами, но согласен. На царя он плохо влияет, он и жить без него уже не может. Не без худа все это. — Точно-точно, — подначивал Чонхо, радующийся тому, что нашёл себе ещё одного важного союзника, но не забывающий про услышанное. Если все это правда, то действовать стоило даже решительней чем он планировал, а в правоте слов опричника сомневаться было сложно. Мужчины переглянулись, ожидая ответа от Юнхо, но последний все также был непреклонен перед предложением. — Вы не знаете, что это, и без указа царя участвовать я в этом не буду. А захотите навредить Государю. Не прощу, уж запомните, не прощу, — разозлившись заявил Юнхо, грубо поправив пояс на собственном кафтане, и развернулся, направившись глубже во двор. Минги удалился за ним пообещав уговорить мужчину, а Чонхо принялся обдумывать план и вертеть его во все стороны, стараясь просчитать все до мельчайших деталей. Идея избавится от Кима засела в его голове прочнее прочих. Начало августа было солнечным, плодородным. Лето начинало подходить к концу, и Хонджуна все сильнее тянуло к природе, к земле и теплому солнцу. Он продолжал игнорировать все те гадости, что сочинял про него каждый бездельник на дворе. Парень лишь искренне наслаждался компанией его любимого и старался радовать только царя и его маленького сына, продолжая баловать последнего сладостями и игрушками. Хонджун выпрямился, сжав ногами бока своего коня и задрал голову к темнеющему небу. На нем разлились все холодные оттенки, напоминая огромные небесные океаны в шторм, а тучи словно из ваты висели низко, сбивались в кучи, пряча солнце от чужих глаз. Парень насторожился, потрепав взволнованного жеребца по чёрной гриве на успокаивающий манер и огляделся. Золотое поле созревшей пшеницы сплошным ковром стелилось по округе, запирая парня в ловушке протянувшейся на сотни метров. Деревья сливы стояли в темнеющей дали, прямо в пшенице, и их ветки ломились от тяжести, сами сливы неестественно блестели, вишня, усыпанная ягодами, караулила у самого края, а уж яблони манили своими наливными плодами сильнее всего. Хонджун не дыша крутил головой, рассматривая окрестности, пока не услышал крик сокола, пронесшегося прямо над головой. Конь сам ринулся вперёд, заставляя Хонджуна покрепче ухватиться за гриву. Он не сводил глаз с птицы, которая даже головы не поворачивала на Кима, отчего-то слишком громко шелестя крыльями. У Хонджуна перед глазами поплыла золотая пшеница, смешалась с тёмным небом, сокол исчез из вида, и он совсем того не хотя, разжал ладони, почувствовав невероятную слабость в теле. Страх, совершенно не свойственный ему, заполнил всю грудь, но парень все равно старался удержаться. Он опустился корпусом к своему верному коню, схватив его за шею, но тот даже не думал останавливаться, несясь вперёд словно бешеный. Все затихло и в небе раздался гром, заставивший Хонджуна выпрямиться, тяжело вздохнув. Конь зафырчал, насторожив своего наездника, и попятился назад. Парень еле-еле раскрыл глаза, тут же сжав в пальцах густую гриву — прямо на него смотрел он сам, белыми глаза прожигая самую душу. Он стоял с заведенными за спину руками всего в нескольких метрах от коня, взволнованно забившего копытом по земле, он ждал в белоснежной рубахе, с воротом вышитым красными нитями и босиком сделал шаг вперёд, нахмурившись. Хонджун застыл, смотря на самого себя со стороны и хотел было сказать что-то, как тот закачал ему головой разочарованно. Ким видел, как он сам уставился на себя исподлобья и снова покачал головой, словно не разрешал ему что-то, осуждал и сжимал зубы до боли. Он что-то покрепче перехватил в ладонях за спиной, а после не спеша перевел руки вперёд, демонстрируя Хонджуну крохотную светленькую птичку. Парень грубо удерживал ее тельце, вонзая свои когти поглубже, и совершенно неестественное количество темной крови бежало по его пальцам, пока Ким не оскалился на него. Конь тут же двинулся вперёд, громко заржав, потакая настроению хозяина, но парень впереди, мигом обратившись в сокола взмыл ввысь, продолжая удерживать пташку в лапах, и ринулся к холму вдали. Стоило Хонджуну успокоиться, и взглядом проследить за соколом как вдали он увидел темно-бурного знакомого коня. Сонхва подставил левую руку для сокола, забрав у него из лап мертвую птичку, и безразличными, совершенно стеклянными глазами посмотрел на Кима. Парня пробила дрожь, сердце в груди остановилось, а небеса вновь поддержали его громом, заставив сокола на чужой руке выпрямиться и замахать крыльями. Хонджун со злости вновь сжал в руках гриву своего коня и тот без команды понесся вперёд. Чем ближе Киму казался мужчина, тем дальше он становился. Золотое поле не кончалось и все вокруг почернело. Сонхва пропал из виду, а остановившись, Хонджун увидел разодранного ворона в пшенице рядом с брошенной светленькой пташкой. Ким не мог поверить своим глазам, в ужасе рассматривая мёртвых птиц, а после прямо перед мордой коня возник тот же сокол, всего лишь коснувшись головы животного. Жеребец поднялся на дыбы, завалившись на спину, и Хонджун судорожно потянулся руками к его гриве, но удержаться не сумел, повалившись на землю первым и почувствовав, как его конь придавил своим весом все тело. Боль вначале сковала грудь, всю шею обдало словно огнём, и все тело оказалось недвижимым. Хонджун запомнил лишь золотистые колосья вокруг и хмурящееся небо над ним. Он вскочил с постели, схватившись за горло и вздохнул полной грудью, оказываясь в темноте царской спальни. Парень живо оглянулся, придя в себя и с невероятным облегчением услышал чужое сердцебиение. Он дрожащими ладонями накрыл лицо, судорожно выдохнув, и пододвинулся ближе к Паку, осторожно поцеловав в висок и погладив по смольным волосам. Парень опустился ниже, прижимаясь головой к груди старшего, и приобнял крепко спящего мужчину, унимая в себе тревогу. Подобные сны снились ему все чаще, предупреждая Хонджуна, но парень не мог просто так оставить царя и исчезнуть вновь по воле судьбы, пусть выбранной им самим. Ещё раз поцеловав Сонхва, Ким поднялся с постели, поправив свою ночную рубаху, и словно бесшумная тень направился к выходу, проверить Есана для спокойствия собственного сердца. На самом деле на деревьях за пределами столицы уже золотились листья, а лето ушло, оставив парню лишь такие сны о себе. Хонджун удивился тому, что никого не нашёл у дверей в царские покои. Он насторожился, внимательно прислушавшись в тёмном коридоре с дрожащими огнями свечей, и не без страха двинулся вперёд. За очередным поворотом, Хонджун замер, разглядывая свою тень на полу в лунном свете, пробирающемся сквозь окно. Из-за спины вылезла ещё одна тень, выше и шире в плечах. Ким не успел даже обернуться, как голова от удара по ней загудела, сильная боль ударила в виски, а глаза закатились, оставляя разум в тех же тревожных сновидениях.

×××

В лесу было темно и тихо — Хонджун почти сразу почувствовал запах сырой земли и опадавших листьев. Голова продолжала кружиться и адски болеть, но при желании дотронуться до затылка, Ким понял, что руки крепко накрепко связаны за его спиной. Парень попробовал выпрямиться, с облегчением обнаружив сочувствующее ему дерево за спиной. Он прижался к нему как можно ближе и попытался подтянуть к себе до боли стянутые веревками ноги. Не поддаваясь страху, Хонджун постарался наладить дыхание и не думать о том, что грубые веревки начинали будто змеями при каждом движение ползать по ногам, руками, груди и даже бедрам. Какой дурак стал так сильно связывать безоружного человека, бессовестно похищенного ночью, Ким догадывался. Такой дурак, который почему-то сильно боялся его. Не успел Хонджун и глаз открыть, как прямо на голову без всяких предупреждений вылили ледяной воды, заставив парня задрожать от пробравшего его холода. Кто-то тихо шептал напротив, и Ким встряхнул головой, смахивая противные капли со своего лица и наконец открывая глаза. В темноте среди деревьев стояло порядка пяти мужчин. Пара из них удерживала в руках по факелу с завораживающе танцующим огнем, свет от которого настойчиво лез прямо в глаза. Ким опустил голову, судорожно выдохнув, и просто ждал дальнейших действий со стороны похитителей. — И это все? — вдруг раздалось в темноте. — Теперь нужно убить его, — ответил знакомым голосом второй мужчина. Хонджун заерзал на месте, вновь поднимая на них голову и кажется пугая всех присутствующих одним взглядом. Парень совсем не ожидал, что с ним поступят так гнусно в ночи, казалось одних наговоров было и без того достаточно сполна. В темноте стояли и знакомые лица — Чонхо, взволнованно сжимающий ладони за спиной, оба опричника царя, из-за чего Хонджун мигом разочаровался в них. А также двое совершенно незнакомых мужчин, грозно смотрящих на парня. — Сжечь его лучше, чем закапывать. — Дурак ты! Как в лесу хочешь жечь! Ещё бы утром объявление всему городу дал! — Зарезать, — отрешенно перебил Юнхо своих товарищей. — Мы все сделали, что было сказано. — Верно, — согласился Чонхо и махнул опричникам ладонью. Хонджун часто задышал, прижав к себе ноги и в подступившей к горлу панике заметался, насколько это было возможно. Мокрые волосы противно липли к лицу и ледяная земля с сырыми листьями ужасно холодила. Ким уперся головой в дерево позади и внимательно изучил каждого, прежде чем еле слышно заговорить: — Остановитесь, прошу… Я не пожелаю вам ничего худого, только прекратите… Чонхо усмехнулся и сделал шаг вперед, опустившись к младшему, не боясь испачкать свою шубу в грязи. Боярин рассмотрел парня, пока тот потерянными глазами бегал по всем присутствующим. — Не обманешь ты здесь никого, бес, — громко заявил Чхве, схватив Кима за щеки. — Нет тебе места на нашей земле, отправляйся восвояси. Боярин поднялся, в какой-то мере даже облегченно выдохнув, и быстро развернулся, мотнув опричникам головой призывая к действиям. Хонджун только сильнее забился у дерева, попытавшись освободиться, но все было напрасно — веревки так сильно стягивали все тело, что освободить даже руки, казалось невероятной задачей. Все, что ему оставалось, так это напоследок ответить ненавистному боярину. — Эй! — окликнул он всех, оскалившись на мужчин, и будто не своим от злости голосом продолжил, — пожалеете вы барины. Головы на плечах вам не носить за это, Богом клянусь. Каждый из присутствующих на секунду засомневался, обдумывая услышанные слова, но Чхве быстро привел их в порядок, напомнив о том, что бесы хитрые твари в человеческих обличиях. Правда приказав разобраться с парнем, мужчина встретил сопротивление. Ведь и правда, страшно жизнь забирать у такого жуткого монстра, а там и предложения не лучше посыпались — горло перерезать, брюхо вскрыть, заживо закопать да лицом вниз. Юнхо сам вызвался — не выдержал. Оставив опричника с факелом, вколотым в землю и отойдя от будущего места расправы всего лишь на несколько метров, в нежелании видеть чужую смерть, Чонхо обернулся в сторону Чона, где мелькал свет. Хонджун больше не разговаривал. В сердце разыгралась злость и между ней печаль, вызывающая лишь слезы и дрожь. Юнхо сидел напротив, крутив в ладонях небольшой кинжал с драгоценным камнем на ручке, и думал о чем-то, пустыми глазами уставившись на младшего. Парню показалось, что прошла целая вечность, прежде чем мужчина пересел вплотную к нему и тихо зашептал, дабы никто более не слышал этого: — Боже, прости меня ежели я не прав. Хонджун только сильнее зашелся в слезах, отворачиваясь от своего убийцы, и думал лишь о Сонхва, наверняка даже не подозревавшем о происходящем. Чон же поудобнее перехватил клинок и на судорожный вздох со стороны парня, сам тяжело вздохнул, опустив плечи. Хонджун для него был еще совсем мальчишкой и в его присутствии Юнхо очень сильно сомневался в своих действиях, в том, что видел и в том, во что решил поверить. Но раз выбор был сделан, то отказываться от него стало быть уже слишком поздно. Чон осторожно поправил веревки на чужой груди в районе сердца, спустив их ниже, и заставил запротивившегося парня выпрямить ноги, прижав его бедра к земле. Мужчина пересел поближе, рассчитывая на быстрый, точный — милосердный удар, и для удобства перекинул одну ногу через чужие бедра, заодно прижимая их к земле посильнее. — Освободи меня, Юнхо, — тихо—тихо зашептал младший, подняв глаза на опричника. — Что захочешь, все сделаю, только не желаю я никому зла, никому… Чон опечалено посмотрел в его голубые глаза, придвинувшись поближе, и как можно резче вонзил клинок меж чужих ребер попадая в самое сердце. Хонджун вздрогнул всем телом, дернув связанными руками, и приоткрыл рот, не в силах выдохнуть или вскрикнуть. Он невольно вспомнил свой настораживающий сон, пока Юнхо не двигался, не неся в себе цели причинить как можно больше страданий. Не прошло и минуты, как на щеках парня застыли слезы и его голова опустилась на чужое плечо. Чон выждал еще несколько минут, почувствовав со стороны младшего будто что-то доброе, тёплое и притягательное. В душе все сильнее разрастались сомнения, пока голова парня упиралась в плечо, отчего мужчина решил избавиться поскорее, также резко вытащив окровавленное лезвие и тут же поднявшись на ноги, оставив тело сидеть привязанным к дереву. Задерживаться не смели, веревки разрезали лишь те, что у дерева бедного парня держали, оставив его повязанного по ногам и рукам, словно боялись, что мертвый их из могилы достать сможет. Тело бросили в заранее выкопанную, глубиной всего не больше метра яму, там же оставили все веревки и управились под чутким руководством боярина чуть позже полночи, возвратившись за стены столицы. Юнхо продолжали мучить мысли и казалось каждый разделял с ним это — может вовсе невинного убили? Все то страшно, чему объяснения нет.               Сонхва совсем не спалось этой ночью. Страшные картины снились мужчине, мучая разум, и, долго сопротивляясь ужасам во снах, он все же смог проснуться, оказавшись в темноте своей же спальни. В покоях было подозрительно тихо, и Пак обеспокоенно потянулся рукой на другую сторону постели, попытавшись унять возникшую в груди тревогу. На его же несчастье на кровати он оказался один, как бы мужчина не старался найти парня, водя ладонью по прохладным простыням, пусть окна и были закрыты. Пак тяжело вздохнул, присев, и огляделся по сторонам вновь не найдя никого живого. Отвратительное чувство продолжало разбегаться по груди, заставив царя поднялся и отправится на поиски Хонджуна. К сожалению его не оказалось и за пределами спальни. Пак осмотрел стол в бумагах, пустые лавки в теплых шкурах, не став задерживаться в пустой комнате и вышел в коридор, не найдя стражи. Все это с каждым шагом казалось очередным жутким сном. Одинокие темные коридоры освещались лишь парой тусклых свечек, Сонхва приобнял себя руками и пару раз провел ладонями по своим плечам, разгоняя кровь. Он направлялся в спальню Есана, как велело предчувствие, и, дойдя до последнего поворота, услышал странное копошение. Словно это была какая-то мышь или даже противная крыса, пробравшаяся в дом. Сонхва чуть пригнулся и словно кот подкрался к краю коридора, выглядывая в левое крыло, откуда продолжали носиться странные звуки. Пак замер, сразу же заметив тень, но совсем не мышиную и уж точно не человеческую — это была птица. Сонхва попытался разглядеть ее получше, но со своего положения не мог, боясь, что его услышат. Птица тем временем легла на пол, покрутив головой с белыми, пугающими глазами-бусинами в разные стороны и вдруг выпрямилась, вытянув шею вперед и всего пару раз взмахнула крылья. Она поднялась на лапы и прихрамывая, направилась по коридору прямо в сторону Сонхва. Пак занервничал, обернувшись в поисках хоть кого-то, кто мог бы схватить дикую птицу, но коридор все также оставался пустым. Он снова выглянул в коридор и просто наблюдал за тем, как двигается тень от медленно прыгающей вперед пташки. Пак мог предположить, что это был самый настоящий сокол, пока птица вдруг жутко не захрипела, зашелестя крыльями. Шаги ее стали тяжелее, громче, а тень упала вниз, расползлась по коридору, и мужчина отшатнулся назад, увидев, как вместо птицы на пол повалился человек. Он перевернулся на спину, судорожно вздохнув и больше не двигался, совершенно не замечая Сонхва. Царь своим глазам не веря, не хотел увидеть в этом страшном человеке Хонджуна, теребящего в руках свою окровавленную рубаху. Парень резко сел, наконец отдышавшись, и закрутил головой так неестественно словно все еще был птицей. У следящим за этим мужчиной по спине пробежала дрожь и в животе все так скрутилось, что к горлу поднялся ком, недающий дышать. Есан наверняка был в своей спальне, дорогу куда преграждало это существо, и Пак судорожно крутил в голове всевозможные варианты спасения себя и сына, хотя парень даже не имел при себе мыслей вредить ему. Хонджун всего лишь сидел на полу, изредка моргая и пытаясь прийти в себя на зло врагам. Он тяжело дышал, порой дергаясь всем телом, словно его сковывала сильнейшая боль, и не спешил вставать. Сонхва попятился назад, найти хоть что-то или кого-то, кто мог бы помочь ему разобраться с жутким чудовищем в ночи, но ничего и никого подходящего не было вблизи. Позади послышались тихие шаги, и Пак в ужасе развернулся, прижавшись к стене и встретившись взглядом с белоснежными глазами нахмурившегося Хонджуна. Парень за секунды оказался так близко чуть ли не соприкасаясь со старшим носами. Его лицо было пугающим до того, что Пак опешил, во все глаза уставившись на парня, и застыл на месте. Волосы его были словно мокрыми и зачёсанными назад, а к низу все больше напоминали соколиные перья. На его руках Сонхва успел рассмотреть лишь острые закругленные когти, прежде чем парень что-то еле слышно произнес, схватив мужчину за голову своими когтистыми лапами.

×××

Утро выдалось пасмурным, что очень присуще обычной дождливой осени. Сонхва проснулся резко, словно от очередного ночного кошмара, тут же открывая глаза и сжимая в руках парня. Хонджун с трудом пододвинулся поближе, укладывая голову на грудь мужчины и тяжело вздохнул, прежде чем обеспокоенно спросить у неспокойного царя о самочувствии. — Кошмары снились, месяц мой? — еле слышно проговорил парень, прикрыв глаза, и повел рукой по чужому плечу, ластясь к старшему. Пак нахмурился, повнимательнее рассмотрев Хонджуна. Волнистые волосы как обычно были пушистыми ни коем образом не напоминая перья, руки — мягкими, без намека на острые соколиные когти, да и глаза должно быть были голубыми. Сонхва погладил парня по спине, изучив его ночную рубаху на наличие чего-либо подозрительного, но и такого не обнаружилось, что уж говорить про кровь, вид которой на чужой одежке отчетливо въелся Сонхва в голову. Совершенно ничего не могло подтвердить. Страшный сон? Пака так часто пытались убедить в том, что Хонджун чудовище, вот оно и привиделось в ночи. Да и кому не привидеться, если круглый год слышать? За окнами вставало солнце, мелькая в тучах, дул ветер, шелестя листьями, и хотелось лишь убедиться, что за пределами спальни есть живые люди и это уже не очередной кошмар, что преследовал бы царя ночью. — Кошмары, — наконец ответил мужчина и перевернулся на бок вместе с младшим, осторожно заглядывая в его все такие же голубые глаза. Хонджун выглядел ужасно усталым, словно не спал всю ночь. Он вяло, но как можно искренне улыбнулся мужчине, потянувшись рукой за его спину и сам прижался ближе, уткнувшись лбом в чужую грудь. Почему-то Сонхва показалось, что младший вот-вот заплачет и это чудное чувство заставило его все же обнять парня в ответ, поцеловав в макушку ради успокоения, срочно потребовавшееся душе. День пошел по своему расписанию, и ближе к обеду Пак сидел за своим столом в теплой накидке на простую рубаху и читал. Хонджун отлеживался в его спальне, сославшись на плохое самочувствие, и Пак лишь отправил к нему лучшую врачевательницу, что была при дворе, а также обожаемых парнем кислых яблок. Сам царь по-тихоньку забывал кошмар, как-то и положено делать, думая лишь о делах насущных, пока за дверью его покоев кто-то не зашумел, громко отстукивая по полу каблуками. Уже через несколько секунд в дверь постучали всего лишь дважды, и Сонхва лениво разрешил войти, откидываясь на спинку стула и бросая свиток, что он читал к остальным бумагам на столе. В комнату прошёл донельзя поникший Юнхо, сразу же уставившись на свои сапоги. Мужчина словно не спал всю ночь, теперь красуясь яркими синяками под глазами и своим потрепанным видом перед царем. Сонхва тут же насторожился, выпрямившись, и сложив ладони на столе в замок, выжидающе разглядывал на опричника. — Ваша светлость, — несмело начал мужчина, набравшись духу поднять на царя глаза. — Я слушаю, уж не томи. — Мне нужно вам рассказать… Юнхо замер, быстро облизав губы, и приготовился отвечать, как дверь в царскую спальню приоткрылась и оттуда в одной лишь рубахе выглянул знакомый парень. Чон во все глаза уставился на него, сделав шаг назад и непроизвольно потянулся к кинжалу на правом боку. Дыхание перехватило и мужчина не мог опомниться, пока его не позвал Пак. — Юнхо? Не пугай меня, говори, что случилось. С Есаном что? Сонхва нервно улыбнулся, еще раз оглядев опричника, а тот словно мёртвого увидел и все никак не мог прийти в себя, даже не моргая. Хонджун тем временем не спеша вышел из спальни, совсем недобро глянув на Чона, а после молча прошёл до кувшина, наливая себе воды и намеренно остался в комнате, понемногу отпивая из бокала. — …Ёсан, Ваша Светлость, ночью плохо спал, просился вас увидеть, — быстро доложил Чон первое, что пришло ему в голову и поклонившись, срочно удалился из комнаты не дождавшись даже разрешения на это. Когда дело касалось сына, Сонхва мог отложить свои, не такие уж и важные сегодня дела на второй план. Он, не переодеваясь, оставил все такого же уставшего Хонджуна в спальне, поцеловав его в лоб, и направился к сыну, вновь вспоминая свой странный сон, казавшийся даже чересчур реальным. Есан сидел на теплом меху в окружении своих игрушек и не выпускал из рук ту самую деревянную птичку с голубыми глазками-камешками — Пак почему-то был уверен, что это голубоглазый сокол. Мужчина освободил от обязанностей женщину средних лет, выпроводив ее из комнаты, и сам занялся не таким уж и обеспокоенным сыном. Мальчишка всего лишь увлеченно играл, следуя своему детскому сценарию в голове, и был даже удивлён тем, что отец решил прийти к нему. Мужчина поднял сына на руки, опустившись на его постель перед окном и внимательно разглядел тут же надувшегося ребенка, заодно поправив ему ворот кафтана. Спросив Есана о самочувствии, Сонхва получил даже очень развернутый ответ, но к сожалению только сильнее тревожащий его. По словам мальчика, чувствовал он себя уже прекрасно, только ночью в окно билась огромная, как ему показалось, птица, напугав юного наследника до чёртиков. У самого Пака по спине поползли неприятные мурашки, словно тараканами разбежались по позвоночнику, оставив после себя навязчивое желание позвать стражу и не отходить от них ни на шаг. Бред, это был ли бред? Сонхва приобнял сына, оглядев его комнату, но ничего подозрительного обнаружить не смог. Наверняка так сильно разыгралось воображение ребёнка — ещё бы, сиди ты с одними деревяшками в виде птиц, что еще может присниться? Пак поднялся вместе с Есаном на руках и подошёл поближе к окну, принимаясь разглядывать столицу, дым, валящий из домов, высокие стены и леса с деревнями за их пределами. Мужчина устало вздохнул, покрепче прижав к себе ребёнка, и думал над тем, что стоило предложил ему переночевать в царских покоях или хотя бы поближе к ним. Только Пак придумал решение захотев переселить будущего царя в покои по правую сторону от его собственных, наплевав на правила, как взгляд его зацепился за оконную раму. Ветер подул сильнее обычного или же это мужчину бросило в холод — между недобросовестно обработанного дерева оконной рамы еле-еле цеплялось за щепку перо. Сонхва нахмурился, опустив сына на пол, поближе к постели, а сам задрожавшими руками осторожно оторвал перо от дерева. Покрутив его в ладони, Пак не смог сойти с места — уж не чудо ли заставило соколиное перо протиснуться внутрь и зацепиться здесь так крепко.

×××

Чонхо сидел за своим столом, крутив в руках кубок с вином и был весьма самодоволен, рассуждая о грядущих переменах. Царь еще не вызвал его, а значит пока не обнаружил серьезной пропажи. Чхве сощурился вглядываясь в вино и тут же переменился в лице, когда в двери застучались. Юнхо влетел в комнату боярина так резко, как этого не делал никогда. Чонхо поразился тому, как сильно тряслись чужие руки и какой же страх расплывался в тёмных глазах. — Что случилось?! — спохватился боярин, быстро подбежав к опричнику, а тот словно воды в рот набрал, уставившись на старшего во все глаза и прижавшись поближе к дверям, словно ждал когда в них начнут ломиться с обратной стороны. — Он узнал?! Тебя накажут за это? — уже шепотом вопросил Чхве, подойдя к Чону поближе и с нескрываемым волнением продолжил, — следуй плану, Юнхо. Он смилуется, я сделаю, что смогу. — Он у царя, — перебил Юнхо, уводя взгляд к окну и вновь замолкая. — Кто? У царя… — Он, Ваша Милость, он. Он бес… Дьявол! — Тихо ты! — зашипел в ответ Чхве, тотчас же разозлившись и схватив мужчину за ворот его кафтана. — Что говоришь такое?! Объяснись! — Он живой, вы понимаете?! Живой! Этого быть не может, а Государь даже не знает. Все из-за вас! Я говорил! — Молчи, чтоб тебя! Не верю! Чхве отпустил опричника, отшатнувшись от него, и ощутил самые неприятные чувства, что смогли открыться ему в этот момент. Чонхо не был глупым человеком и пойди они к царю со словами — «Ночью мы его закопали, Ваша Милость, а он вот видите — ходит…» было бы весьма… Весьма опрометчивым поступком. К тому же, пусть страх мог затуманить разум, но верить в такое колдовство боярин не мог, не увидев парня собственными глазами.

×××

В коридорах стало тише обычного, они словно выцвели, побледнели — снова приняли тот вид потери и несчастья. Сонхва медленно шагал вперед, шаркая каблуками сапог по полу, а слышал лишь стук своего сердца, отдающийся у висков. Он не был уверен ни в чем, но лишь мысли, догадки, разочарование — этого было вполне достаточно. И кому он поверил? Проматывая время назад, Пак смог зацепиться за ту нить, соединяющую все странные, необъяснимые события, связанные с появлением в его жизни Хонджуна. Хотя бы…       Как мог он полюбить мужчину? Сонхва не был уверен ни в чем, а больше всего в этом. Сердце все равно разбилось и даже не на два осколка, пожалуй на тысячи, словно было хрустальным. Такая любовь что ни есть обман, а Хонджун ведь и правда был…странным? Молодым, но чрезвычайно сообразительным? Красивым, а может быть жутким? Кем вообще он был? Пак остановился, зажмурившись, и оперся о стену, чувствуя как его начинают душить совершенно бесполезные слезы. Хонджун не мог? Или же мог. Сонхва не верил в колдовство, но что тогда он видел? Почему ему вечно твердили о том, что парень дурной, что он Чертов приспешник, а Пак не верил. Не верил, потому что такую любовь он больше не считал плохой и прогнившей. Сейчас же Сонхва не был уверен ни в чем — может и мысли про эту любовь были навязаны ему извне. Он же представить не мог себе таких вещей, а теперь все совсем спуталось, словно он сам себе завязывал глаза, не видя ничего, кроме этой любви. В спальню было страшно заходить, но не потому что Сонхва боялся сгинуть — он боялся, что его догадки в миг обретут стоящие подтверждения. Хонджун спал по середине постели, прижав к себе одну из подушек и уткнувшись в нее носом. Парень казался милым, совершенно безобидным и отчего-то, что себе Пак даже не представлял, смертельно уставшим. Ким никогда не проводил целые дни в постели, возможно с ним что-то случилось. Так может он не помешан в колдовстве и это его мучает что-то страшное? Сонхва тихо вздохнул, не спуская глаз с младшего и готов был придумать десятки оправданий для своей любви, но с каждой минутой их становилось все меньше. Он забрался на кровать, ведомый своими чувствами, и присел поближе к парню, осторожно дотронувшись до его плеча. Хонджун нахмурился, придвинувшись поближе, и проснулся почти сразу, отложив от себя подушку и опустив свою голову на чужие бедра. Его волосы как и обычно были мягкими, он сам, как и обычно, прижался еще ближе, полностью доверяясь старшему. А Сонхва? Его волновало другое. В груди на место грусти и неверия пришла злость на самого себя, а после и на бедного парня. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, — страдальчески прошептал в ответ Хонджун, слабо улыбнувшись мужчине. — С тобой все намного лучше. Пак не решался завести разговор в нужное ему русло еще несколько минут, пока продолжал гладить младшего по голове. А когда решился — пожалел. Хонджун отреагировал на предъявленное ему перо так, словно был дурачком, впервые в жизни видевшим соколиные перья. Ему было плохо, он очень сильно ослаб и с трудом двигал языком для того, чтобы объяснять Паку, кем он является. И видят Боги, Ким бы и дальше отпирался, расплываясь в любви и привязанности к мужчине, если бы не увидел в его глазах самое настоящее отвращение. Слова царя о колдовстве задели уже сердце Кима, его глупые предъявления о том, что нет никакой любви, раз Хонджун смеет скрывать что-то за своей спиной, что не могло быть ничего хорошо. Как он может нести что-то хорошее, если обращается не к Богу, а к Черту. Парень живо поднялся с постели, когда Сонхва довольно грубо схватил его за плечо и повысил голос на сопротивление. Хонджун оглядел его совсем иначе, совсем другими глазами и, нахмурившись, затаив страшную обиду за все ненужные слова от ничего непонимающего мужчины, замер. Пак мог поклясться, что видел, как младший плачет холодными слезами, прежде чем тот не заговорил. — От чего вы говорите мне все это? Разве я виновен в чем-то злом. Свет мой, почему не верит мне? — Ты врешь мне, — как можно отрешеннее ответил Пак, направившись к выходу из спальни. — Я даже не знаю, кто ты. Расскажи мне. — Я ни в чем не виноват, Сонхва, мне нечего рассказывать, что я мог бы. — Ты мне врешь, — громче повторил Пак. — Своими глазами я видел тебя, прекрати лезть мне в голову! Ты виноват хотя бы в этом! Будешь спать сегодня в темнице, я клянусь, покайся хотя бы перед Богом пока я не приказал сжечь тебя за колдовство. Сонхва и сам вздрогнул, окончательно запутавшись в себе. Казалось он начнет заикаться или реветь во весь голос, что совсем не подобало мужчине. Он готов был метаться из угла в угол, но настоящий правитель не отказывается от своих слов. Настоящий мужчина не мог влюбиться в молодого парня, не мог так опрометчиво отдаваться всем его идеям и всей его любви. Нет, он не мог. Сонхва только сильнее убеждал себя в том, что это были не его решения, а всего лишь какая-то чертовщина, навязанная ему Хонджуном. Он глубоко ошибался, подкрепив свои ошибки гнусными слухами, простым пером, уговорам со стороны бояр и всего лишь странностями, которые не были для него объяснимы. Порой это все, что нужно человеку для выбора в пользу неправильных решений. — Ваша Милость, — взмолился парень, бросившись в ноги к старшему. — Я люблю тебя. Мне нельзя, но я все равно здесь, с тобой. Я больше жизни люблю тебя, почему ты не можешь поверить мне? — Почему тебе нельзя быть здесь? — спросил Пак, будто и не услышал всего остального. — Я-я… Хонджун застыл, давая надежду мужчине на объяснения, но после опустил голову и еле слышно продолжил. — Не имею я права рассказать, так не принято. Пак резко отошел от парня, дернув своей накидкой и вырвав ее из чужих рук, и как можно громче закричал страже. Хонджун не верил, не видел причин сопротивляться грубым стражникам, подхватившись его под руки. Он все не отрывал глаз от царя, пока обида заполняла все тело. Это было хуже предупреждения в сновидениях и даже больнее кинжала в сердце. Он повалился на холодный, сырой пол темницы в одной из башен и зашелся в таком сильном плаче, что к ночи не помнил ни себя, ни Пака, а в голове лишь отдавался шепот его души, отданной во власть Леса и приносимый Ветром

А чего еще ты ожидал?

Ночью перед казнью в огне — так решил Пак на радость всем, кто желал Хонджуну смерти, сам царь не мог заснуть. С какой силой его бросало от одной мысли к другой, от одной стороны коридора к другому, от одного конца в миг опустевшей кровати до другого. Это все было правильным? Пак взмолился к Господу, прося дать ему сил на жестокие для его же души решения, спрашивал, за что Бог так поступает с ним, зачем дважды испытывает его сердце. Сонхва убеждал себя в том, что парень зло, чудовище, способное обращаться птицей — монстр, что всё хорошее, чертовы кислые яблоки, мягкие волосы, веснушки, долгие и тёплые объятия — сладкая фальшь. Его опричники, бояре не находили сна вместе с царем, но не представляли себе даже малую долю его мучений и метаний. Пак остановился у окна, опустошив очередной бокал вина, и, взглянув на луну, отдался чувствам, разделив слезы со своим соколом. Будь он простым человеком, не имей он ничего, кроме старой рубахи и поношенных брюк, можно было наплевать на то, кем был или не был Хонджун. Быть с ним, купаться в речках, охотиться уже не ради забавы, а ради ужина и пожалуй, вырастить пару зимних яблонь где-то далеко от столицы. Сонхва уснул лишь на пару часов, убедив себя в том, что завтра все исправиться. Он выслушает Хонджуна, простит его, все будет как прежде, словно ничего и не был. Пак никогда не жалел о чем-то с такой силой, не желал, словно ребенок, вернуть все назад и исправить как можно скорее. Не успело подняться солнце, лишь первыми лучами играясь с опавшими листьями, как Сонхва в ужасе проснулся от кошмара, где причудился ему парень в кошмарном облике. Хонджун злился, ругался на него всю ночь и все продолжал лить горькие слезы. Пак не запомнил почти ничего, что сказал ему Ким. Он отчётливо помнил только чужие когти на своей шее и его хищный до дрожи оскал. Мужчина накрыл лицо ладонями, голова кружилась и подташнивало от выпитого ночью алкоголя, но он все гадал был ли этот Хонджун из сна тем же или вновь проклятое воображение сыграло свою роль. Из соседней комнаты вдруг донёсся страшный детский визг. Сонхва обдало жаром и даже не раздумывая, он вскочил на ноги и понесся к выходу. В голову полезли тысячи картинок того, что колдун мог сделать с ребенком, пока мужчина наконец не оказался в дверях детской спальни. Стража также ошарашено встретила его, пропуская к сыну и приготовилась ко всем возможным исходам. Пак с невероятным облегчением выдохнул, обнаружив Есана живым, почувствовав даже дрожь в ногах. Мальчик сидел в углу своей спальни и так сильно плакал, прижимая ладони к глазам, что не услышал приближение своего отца. Есан вздрогнул, когда Пак живо поднял его на руки и прижал к себе, тут же поцеловав в макушку. Старший осмотрел комнату не находя совершенно ничего и никого. Он двинулся вперёд, по чистой случайности пнув что-то вперед, и опустил взгляд вниз, заметив разломанную на части деревянную игрушку сокола с голубенькими глазами — камушками. По позвоночнику пробежали неприятный мурашки, и Пак мог поклясться, что ощутил чужое присутствие за своей спиной, когда в двери влетел ошарашенный опричник. Минги оглянул отца с сыном и не медля доложил о том, что сырая темница опустела за ночь, заодно поклявшись перед Богом в своей невиновности и преданности. В камере не было ничего кроме потолка, стен, сырости и небольшого окна наверху, до которого человеку даже и не дотянуться, да и толку — пролезть в него могла лишь какая-нибудь пташка. Сонхва обернулся к окнам, игнорируя спохватившихся стражников, которых становилось все больше и больше в комнате. Стало шумно. Есан не прекращал реветь, а Сонхва смотрел на лес, думая лишь о том, что его сокол улетел навсегда и кажется ни один сокольничий уже не смог бы дозваться его.

×××