То в жар, то в холод

— Твои руки холоднее, чем погода в России. Арсений опускает глаза, а затем голову, поддаваясь сжирающим изнутри эмоциям. Тоска, грусть и разочарование разом стискивают сердце в не самых дружелюбных объятиях. Хотя — уже привычно, но каждый раз по-прежнему хочется обиженно топать ногой, кричать в небо и угрожать ему кулаками. Серым облакам наплевать на всех, если вы знаете, как жить — так живите. Во всем виновата Вселенная и её дурацкие выдумки. А так как она где-то там, наверху, в космосе и бесконечном пространстве, приходится высказывать жалобы в устной форме и с поднятыми к небу глазами. — Холодно, зато не голодно, — грустно улыбается Лазарев и разводит руками. — Не так уж и важны эти прикосновения. Подрочить всегда можно самому себе, а губы не замёрзнут от поцелуев. Главное ведь чувства, да? Арсений молчит «да» — мысленно соглашается. В личном списке самых важных вещей, сразу после денег — это не меркантильность, а рациональное желание ни в чём себе не отказывать, — идет любовь, а потом уже прочие прелести жизни. Вот только в Серёжу он не влюблён, в наборе только лёгкая симпатия, основанная на взаимных интересах и классной внешности. За месяц ходьбы вокруг да около (и рядом с другими наречиями), милых улыбок и долгих разговоров, Попов не успел даже привязаться к этому человеку, да и Лазарев не выглядит ослеплённым любовью. — А они есть? Сережа кусает губы, бегает взглядом по окружающему миру — будто размышляет, но на деле уже знает ответ. — Не думаю. Но я устал расходиться и прощаться с людьми из-за глупой связи, все всегда просят остаться друзьями, а потом из-за неловкости сбегают. Арсений, я не прошу тебя со мной встречаться, если ты этого действительно не хочешь, но ты правда будешь ждать того самого? — Откуда же мне знать, появится ли он вообще, — совсем не оптимистично говорит Арсений и трет левый глаз тыльной стороной ладони. Вздыхать хочется много и часто — громко так, долго, чтобы точно донести свои эмоции. — Так для чего заводить отношения, если не колется там где сердце, не плавится от мысли о нём, и не нравится, как он поёт ту песню и путает все слова, будто они про вас? — Ну, да, мне действительно не нравится, как ты поешь. — А мне нравится, потому что ты музыкант, вообще-то. Но это единственный пункт из всех приведенных в пример, который выполнен. — Как минимум потому, что я не путаю слова. — Сереж, — Арсений снова вздыхает, и когда-нибудь его «взыдхалка» выйдет из строя. Мужчина надувается — почти в буквальном смысле, — и смотрит куда-то вдаль, на стройный ряд понурых панелек. Он выглядит так, будто переосмысливает все свои жизненные установки и уже садится рядом с окном в ожидании соулмейта, устав бегать по возможным претендентам на аренду сердца. В конце концов, Арсений интересная личность; с ним прикольно болтать и гулять, выпить они пока еще не успели, но мужчина рассказывал о своем моментальном опьянении от капли алкоголя. С ним прикольно, как с давним другом, и не обязательно целовать его тонкие губы и прижимать его крепкое тело к себе, чтобы было хорошо. — Прикинь, первый раз сам произношу эту фразу, но давай останемся друзьями? — Сережа протягивает ладонь вперед с напряженными пальцами. — Просто замечательное предложение, я бы не хотел терять с тобой общение, — Арс игнорирует руку и лишь поднимает брови наверх. — Бля, — бормочет мужчина и смущается своей глупости. Как нередко бывает, из-за большой потребности в касаниях мозг на время забывает про побочные эффекты от проявления тактильности. Замёрзшие руки, красные пальцы, резкий холод и разочарование — снова — от того, что это не предназначенный судьбой человек. — Да ничего, — ему подмигивают и успокаивающе улыбаются — всё, что может позволить себе Попов. Так хочется иногда обнять, прижать к себе, уткнуться носом в шею и оставить на ней бабочку-поцелуй. Даже просто похлопать по плечу, переплести пальцы или прижать серединой ладони к другой такой же серединке. Когда смех лезет изнутри — приложиться лбом о плечо, спину, схватиться за руку, вообразив её опорой. Тяжело тактильным людям, у которых руки сами тянутся к чужой коже. Ощущая лёд на кончиках пальцев, видя снег, но не в океане, а на своей руке после такого простого рукопожатия, — всегда хочется плакать. И в очередной раз материть систему с невидимой связью между определенными людьми. Ведь они могут быть раскиданы по разным сторонам земли. Она морячка, он моряк, она рыбачка, он рыбак, она на суше, он на море им не встретиться никак. Вселенная старается стягивать пары в одно место, но на всех внимания не хватает, и её космические руки могут дойти до некоторых через восемьдесят лет, когда до смерти останется пара часов. — Тогда до свидания? — До встречи. Лазарев снова делает шаг вперед, осекается и быстро разворачивается. Как это бесит — вечный холод от случайных прикосновений, и противный мороз изнутри, по внутренним органам, когда касание намеренное, желанное. Сережа стискивает зубы, и быстрым шагом двигается к метро — на такси всегда жалко денег, сколько бы нулей после единиц не красовалось на карте. Провожать расстроенных людей, не имея возможности поддержать — даже словами, — всегда особенно грустно. И в итоге эта неозвученная печаль расплывается по миру цепной реакцией, а ещё сидит внутри, пока в ленте социальных сетей не встретится первый смешной мем. Арсений еще недолго следит за удаляющейся сгорбленной спиной. Дом позади понимающе молчит, зазывая внутрь открытой — как всегда — дверью даже не своей парадной. Лежать на кровати почему-то не хочется, а сгущающиеся тучки — совсем не цвета сгущенки, — стараются быстрее загнать всех в квартиры. Прохладный ветер залезает под одежду: наверное, пытается развеселить щекоткой, но на деле лишь сильнее окутывает грустью. Попов обнимает себя руками, злобно взглянув наверх — оттуда одни проблемы! — и сдвигается с места. Впереди несколько тонких тропинок, бездомных котов у стен дома, длинных склизких дождевых червяков. Позади — очередной человек, связанный с кем-то другим той особенной, волшебной нитью Вселенной. Слишком рано, чтобы отчаиваться. Тепло где-то рядом, не в батареях и трубах, что плачут, а в мужчине или женщине, что целуют нежные губы. Терпение и течение — жизненное, — и всё будет. Почти аффирмация, ежедневная и даже ежечасовая фраза. Время идёт, Арсений ждёт и надеется, а его судьба, наверняка, ходит где-нибудь неподалёку. Ведь не может быть иначе? Дождик подбирается слишком незаметно, а затем резко объявляет о своем присутствии. Редкие люди на улице ловят носом первые капли; хмурятся, ускоряясь, и проверяют куртки на наличие капюшонов. Кто-то бежит, пока в ямах не расстелились лужи, и можно не бояться за сухость обуви; кто-то улыбается, наслаждаясь любимой погодой. Арсений просто снова вздыхает. Почти перед домом капли начинают сильнее бить по асфальту и препятствиям, встречающимся у них на пути. Попов забегает под навес и без особых усилий определяет одно единственное желание — сигарета без кнопки. Пачка в кармане куртки удачно лежит в ладони, а прохладная зажигалка касается костяшек пальцев. Даже предмет, что создан для огня и тепла, источает мороз — без солнца и чудесного дня. Арс сдвигается от входной двери, не собираясь получать удар по голове от выходящих из парадной людей. Мужчина вытягивает пачку из кармана, быстро достает из неё одну и обхватывает фильтр губами. Огонь поджигает кончик, едкий дым после первой затяжки тянется изо рта. Всё же коснувшись лопатками стены за собой, Попов прикрывает на секунду глаза. Слева, по ту сторону двери, кто-то нажимает на кнопку. Пиликающий звук от неожиданности и громкости пугает, и Арсений дёргается, едва не теряя сигарету — с нервами проблема, но он ведь всё равно королева? — Мда. Мужчина в длинной фиолетовой толстовке с натянутым капюшоном стопорится на месте. Брови ползут друг к другу, губы закатываются во внутрь — яркая мимика всеми силами показывает недовольство. Арсений хмыкает, наблюдая за парнем, и обращает на себя внимание. — О, — да, этот молодой человек отлично разбирается в междометиях. — И Вам добрый вечер, — Арсений салютует сигаретой и улыбается на одну сторону. — Дождь? — Дождь. Такого интересного и увлекательного диалога Попов не проворачивал уже давно. Но пацан кажется прикольным, он хмыкает, рассматривает дальние дали — мокрую скамейку перед парадной, покрытый ямами асфальт, узкую улицу и детскую площадку без детей. Ничего интересного, среднестатистический двор каждого двадцатого россиянина, но парень зависает и не отводит взгляда от заунывного пейзажа. — Раз уж такая ситуация, — он чешет затылок, немного стягивая свой капюшон вниз. — Будет стрельнуть сигаретку? Я гулять собирался, думал, по дороге получится, но теперь вообще никуда не хочется идти. Пойду потом дома валяться. Арсений умиляется лёгкости этого парня — спокойно рассказал о планах на день, прямо как Фуфелшмертц, который посвящал Перри во все свои коварные задумки. Посмотрел на погоду — решил никуда не идти. Без заморочек. — Будет, держи, — протягивает пачку. — От души. Я Антон, кстати. — Арсений, — Попов закрывает крышку и кладёт вещь обратно в карман, на законное место. — Поджечь? — Поджечь, — хороший разговор из вопросов и повторений одними и теми же словами. Мужчина оставляет сигарету во рту, снова достаёт зажигалку и выносит руку вперед. Чужая ладонь касается его, и пальцы обжигает теплом, будто вместо лужи под ними высокий костёр. Арсений едва сдерживается, чтобы не зашипеть, и лишь дёргает уголком губ. Осознание не успевает сформироваться в замёрзшей голове, а затем она согревается вместе с рукой. — Чего это она такая горячая, в кармане долго полыхала что ли? — Антон смеется. Попов замирает, широко открывает глаза, пялясь на пацана, что щёлкает колёсиком. Вместо приятного запаха влажности воздух вдруг сворачивается и исчезает. Арсений мычит, приподнимает голову, чтобы посмотреть в глаза и делает шаг вперед. Шастун не реагирует, затягивается, но когда на запястье начинают гореть два кружка, непонимающе смотрит на соседа по квадратным метрам. — Ты чего? — Антон, блять, — мужчина пораженно одёргивает кисть, рассматривая покрасневшие подушечки пальцев так, будто первый раз смотрит на самого себя. Поезд, нагруженный пониманием ситуации, прибывает на станцию в голове Шастуна. Тот смотрит на запястье, на мужчину, снова на запястье, а затем повторяет реплику, но без собственного имени. Только-только зажжённая сигарета падает вниз; дым струйкой, наоборот, — поднимается вверх. Дождь продолжает размеренно капать, а двое мужчин замирают в моменте. — Ты… Мы? — Арсений кивает. — Офигеть, — парень смеется, но это нервное. Он закрывает ладонями лицо, дёргает плечами и громко дышит. Каждый человек представляет встречу со своим соулмейтом. Не один раз, и даже не два, — а если они утверждают, что не занимались таким делом, то это наглая ложь. Затем, после миллиона выдуманных сюжетов, появляется разочарование, ведь людей с каждой минутой рождается всё больше, а найти родственную душу — не факт, что получится. Но люди представляют, как прикасаются к нужному человеку, чувствуют тепло, понимают, что да — это он или она. Тот самый, привязанный к сердцу самой Вселенной. Когда это произойдет — никто не может знать. Но наконец ощутив тепло на кончиках пальцев, волна радости и облегчения омывает всё тело. Хотя бы сначала, просто от того, что нашёлся, появился рядом, в жизни. Узнать о реальном существовании предназначенного тебе судьбой человека — не просто новость, не просто информация. Это лёгкий шок, а затем — первый слой радости. Но ведь не все остаются вместе со своими соулмейтами. Не все влюбляются, заводят отношения и рисуют следующую ветвь жизни вместе с ним. Судьба даёт выбор, но как бы то не было, родственная душа подходит тебе больше всех остальных. Арсений тушит сигарету о стену за собой, доходит до мусорки и кидает туда окурок. Так странно понимать, что в паре метров от тебя стоит тот, кого он так искал. По кому тосковал, не зная ни имя, ни лицо, ни внешность, вместе с мыслями и жизненными ценностями. Но Антон красивый, Антон, наверняка, прикольный — ведь не прикольного Вселенная вряд ли бы предложила, да? — Так, — мужчина возвращается на своё место, смотрит на промокшие носки кроссовок и легкий налёт капель, что успел попасть на толстовку, пока он ходил выбрасывать окурок. — А я ждал чуда, как двадцать лет назад, и тут вдруг такое. Чуть-чуть в шоке, чуть-чуть в ахуе — не знаю, как сказать точно. — Понимаю, — Шастун кивает. — Что будем делать? — Для начала пойдем в парадную, а то дождь усиливается, замёрзнем ещё. — Я с седьмого этажа. Давай переосмыслим, обменяемся контактами, посидим наедине с фактами и что-нибудь придумаем. — Отличный план. Ты сейчас лучше меня соображаешь. — Ох, больше эту фразу ты мне никогда не скажешь, — парень сдёргивает капюшон и кивает на дверь. — Откроешь? Арсений вздыхает, отпирая дверь под мелодичное пиликанье домофона. Пацан гуськом идёт за ним, взбирается по лестнице за лёгкие два шага и тыкает на кнопку вызова лифта — синий ободок становится красным. Пока кабина спускается с верхнего этажа до последнего, Арсений вбивает в чужой телефон свой номер и просит отправить любимый стикер. Шастун радостно шлёт хорька в неоновом фиолетовом свете в стиле Арианы Гранде, который, по всей видимости, примеряет новую прическу в виде сердечка. Уже дома Арсений открывает это сообщение, хихикает с картинки и посылает в ответ кота. *** Спустя неделю Антон сидит у Попова дома и пьет вторую кружку чая за последние полчаса. На фоне идёт Гарри Поттер по СТС, Шаст делится своими познаниями в магическом мире, мешая свой рассказ с основной темой обсуждения. В квартире тепло, но они все равно сидят под одним пледом — за неимением второго, конечно же. Шутки заходят на ура, смех друг друга делает улыбку ещё шире. Колени греются больше всего — под тканью они соприкасаются, и ощущать тепло, а не холод — до сих пор необычно, но так прекрасно. Антон машет рукой на прощание, обещает почаще заскакивать и приносить с собой вкусняшки, чтобы по правилам хорошего тона. Арсений пишет Сереже Лазареву о найденном соулмейте. Отмечает с ним сидром на скамейке в сквере рядом с центром, переступает через нелюбовь к холоду и обнимает друга. Даже не морщится от противных мурашек, бегущих по спине, и хлопает мужчину по плечу. Они гуляют, зовут вместе с собой Шастуна, много смеются и болтают ни о чём. Сережа вливается в их компанию на ура, подкалывает за красные щёки от случайных касаний в скрытых местах и тепло улыбается. Лазарев безумно рад за друга, и с усилием топит грусть за себя — люди в его окружении всё еще холодны. Через четырнадцать дней традиционная сигарета в десять вечера у парадной становится не единственным поводом для ежедневной встречи. Перед работой Шаст поднимается наверх, стучит в знакомую дверь и передает привет заспанному Попову — тот кутается в одеяло и трет глаза. Но не ругается, ведь будильник итак вот-вот должен зазвенеть. Через три недели Антон решается обнять соседа, прижимается носом к плечу и едва ощутимо прикасается к коже шершавыми губами. Арсений гладит его по спине, улыбается, и, отстраняясь, желает хорошего дня, как делает это всегда. Тепло как будто оседает на коже и остается там до конца дня, заворачивая собой. Но тот день проходит даже лучше — просто отлично и суперски, так, что вечером парень долго рассказывает о нём, забив на давно потушенную сигарету. Делится наблюдениями об их связи, тоже рассказывает о том тепле, что преследовало весь день. А затем предлагает снова обняться, ведь на улице совсем не лето. Конечно, дело во времени года и тонкой фиолетовой толстовке, что не снимает парень. Они не говорят о симпатии и зарождающейся влюблённости. Лишь строчат сообщения в мессенджере, ждут звука уведомления, проверяют телефон и бегают по этажам. Квартиры друг друга теперь родные, козырёк над входом в парадную — тоже. Сигареты кочуют из рук в руки, но одна зажигалка — та самая, открывшая глаза соулмейта, — почти новая, но лежит в ящике. «На память», — говорит Арсений, а на корпусе выводит маркером тот день, когда она подарила ему родственную душу. «Дату первой встречи запомню навечно», — отвечает Шастун и снова обнимает, в этот раз забыв про ограничение во времени. Арсений целует Антона после очередного вечернего курения. Прижимается к его губам, мычит от того тепла, что растекается от потрескавшейся кожи по всему телу. Ластится ближе, когда большие ладони парня опускаются на его талию, но из-за одежды не чувствует, как горит перед ним Шастун. Ему приходится чуть нагибаться, но то удовольствие, что он испытывает от первого такого контакта с мужчиной, можно описать только стонами. Антон теряет вдох, когда арсовы пальцы скользят по шее и щекам, берут его лицо, поглаживают щетинистый подбородок. Не обжигают, но окутывают теплом, и парень не может сказать, от чего краснеет — из-за напора Арса или разгоряченной кожи. Они медленно отстраняются, задевают носом скулы, шею, но не прекращают касаться ладонями. Антон уверен — это лучшее, что он когда либо испытывал. Каждое тактильное взаимодействие с Поповым — приятное покалывание во всех частях тела, но особенно — во влюблённом по уши сердце. И как эта часть тела появилась на внутреннем органе — не объяснить. Теперь поцелуи становятся необходимостью, постоянным желанием. Они мутят мысли, мутят голову целиком, и тело — за одно. Ноги слабеют, слюна не успевает высохнуть — новый слой от размашистых движений арсовым языком появляется на покрасневших губах. Шастун стонет, открывает рот шире и вжимает мужчину в себя. Так горячо — во всех смыслах, так контрастно: нежно, страстно, ласково и резко. Антон теряется в ласке, путает пальцы в чёрных волосах и откидывает голову, повинуясь ладони, что оттягивает за кудряшки вниз. Мужчина царапает зубами шею, ключицы, часто дышит, сминая руками объемные толстовки парня перед собой. Слишком жарко, слишком сексуально и возбуждающе — не понятно, как они до сих пор держатся и не переходят ту грань, что наверняка скоро исчезнет сама. Постепенно, сантиметр за сантиметром — Антону хочется чувствовать это внутри себя, медленно насаживаясь, пропуская в себя арсов член, — но он лишь размышляет о несчастной грани, что стирается с каждым новым тактильным контактом. Скоро останется лишь пунктир, а затем ладони Арсения, оглаживающие худое тело, сотрут его окончательно. Двери на работе всегда приветливо открыты, если заходить внутрь помещения, но в обратную сторону — они не любят выпускать. Попов торчит в офисе целыми днями, выбирается лишь ближе к полуночи, в очередной раз благодарит себя за покупку машины и паркуется у дома, с улыбкой замечая рядом чёрное Тахо Шастуна — он, конечно, давно вернулся. На личные встречи не всегда хватает социальной батарейки, но чтобы на следующий день желание плеваться от людей не появлялось, мужчины заседают дома и уделяют внимание друг другу лишь в буквах. Арсений лежит ничком на диване, строчит смски, пуляет каламбурами и хихикает с ответных. Раз в десять минут пополняет запас чая в кружке, а затем, проклиная себя же, без остановки бегает писать. Антон лежит на кровати, раскинув ноги в стороны и совершенно забив на второй подбородок. Он часто зевает, одним глазом смотрит очередной футбольный матч на телевизоре и не скрывает влюблённой улыбки из-за всплывающих уведомлений от Попова. О начале отношений еще никто не говорил, но они кажутся логичными и без чётко озвученного факта. Ещё через неделю Арсений спрашивает, являются ли они парой, и Шаст смотрит на него в духе «ты придурок, что ли?», молча хлопая ресницами. В конце концов, Антон кивает, дополняет одиноким «да», и сам смотрит вопросительно — вдруг Арс другого мнения об их взаимодействиях? Но тот лишь крепко обнимает, трется щекой о край капюшона и счастливо улыбается. Разговор об официальных отношениях — кто бы мог подумать, со своим соулмейтом! — развязывает Попову руки и, кажется, скоро эта развязанная веревка окажется на запястьях Шастуна, которые обернёт сам Арсений. Долгие тягучие поцелуи стекают всё ниже, одежда — задирается выше, пока не пропадёт совсем. Живот поджимается от настойчивых ласк, затылок — стукается о стену позади. Губы широко раскрыты, а ресницы дрожат на сомкнутых веках. Арсений стекает на пол, мягко стаскивает вниз штаны и трусы. Сегодняшние вечерние посиделки у него дома, ожидаемо перетекли в долгожданную прелюдию. Но Антон долго ждал и представлял, а потому — готовился, и Попов, не заметив лишних волос, прижимается щекой к гладкому лобку. Он вопросительно смотрит наверх, но считывает лишь наслаждение — парень мычит, расставляет ноги чуть шире; подрагивающие бёдра рядом с арсовыми губами прямое тому доказательство. Небольшой кинк на засосы на их внутренней стороне подталкивает к действиям. Арс приближает лицо, мягко целует, оставляя лишь едва заметные пятнышки, что почти сразу проходят. Кончиком языка разглаживает кожу, пальцами гладит лодыжки, обводит выступающие косточки. — Поставь… засос, — шепчет Шастун. И снова их связь подтверждается в схожих желаниях. Арсений просьбу выполняет — вбирает кожу, чмокает губами и отстраняется, наблюдая за розовыми точками, что постепенно становятся ярче. Мужчина переходит на другую ногу, поднимает правую ладонь, ладонью растирает тазобедренные кости. Оставляет ещё несколько цветных пятен, отмечая, как красиво они смотрятся на коже — Антон обязательно рассмотрит результат завтра утром в зеркале. А пока он перехватывает ладонь, тянет мужчину наверх, шепчет тихое «спасибо», выгибаясь от неустанных пальцев, что уже скользят по талии к пояснице. Кожа горит, но это самое прекрасное ощущение из всех возможных. Прохлада комнаты остужает места, что до сих пор отдают тем самым, особенным жаром. — Согревай, согревай, как никто не сможет, — Антон выводит вперед правое плечо, улыбаясь, когда на нём оставляют еще один след. — Обнимай, обнимай, я обниму тоже, — мужчина прижимается ближе, влажным виском проезжаясь по антоновой груди. Арсений ведет в спальню, не торопясь, оглядывается назад, хихикая с Шастуна, что пригибается — на всякий случай — перед дверным проходом. Они опускаются на матрас, что немного проседает под их весом, и снова касаются — много, часто, до неприличного страстно. Пот мелким бисером выступает на телах, впитывается в простыни, что точно придётся стирать. Сильные руки сжимают ягодицы, пальцы — проходят по ложбинке, слабо надавливают на анус, не проникая внутрь без смазки. Антон чуть елозит спиной по кровати, устраиваясь удобнее, обнимает мужчину коленями за бока. Между его ног, с горящим взглядом и маняще красными губами, он — самая горячая фантазия. И не только фантазия — вау, — но и настоящий человек, буквально из всех — самый-самый. Не только в отношении температуры. — Готовился ведь? — хрипит Арсений на ухо, всё ещё оглаживая вход. — Д-да, — парень вцепляется в предплечье справа от себя — Попов упирается одной рукой в матрас, нависая сверху. — Только пальцы или что-то ещё? Мне нужно знать, сколько времени потребуется на подготовку. — И пробка. Но небольшая, и прошло больше часа, думаю, нужно чуть дольше меня растягивать. Говорить в открытую о своих пожеланиях вместе с партнёром — всегда смущающе. Антон стоически терпит вмиг покрасневшие щёки, и прислушивается к себе — важно знать, как сейчас тело реагирует на тёплые прикосновения, чтобы избежать боли в нежных местах. Тело подстраивается под настроение и состояние. Когда бурлит гнев или злость — сверхчувствительная кожа горит от мимолетного соприкосновения, чтобы отвлечь на себя болью, помочь забыть про агрессивный настрой. В обычные минуты жизни её будто окутывает тёплым душем с комфортной температурой. Из-за возбуждения и постоянного контакта с чужой кожей, горячесть прикосновений почти не ощущается. Да, они все ещё теплые, но почти привычной комнатной температуры; это лишь приятно и, кажется, даже необходимо — без постоянного контакта Шаст дрожит и пытается его восполнить. Арсений приподнимается и достаёт с полки над кроватью, где стоит проектор, тюбик смазки. Возвращаясь на место, мужчина ладонями разводит мягкие бёдра, спрашивая, удобная ли поза, и лишь после чёткого кивка смазывает пальцы. Антон жмурится, когда внутрь скользят сложенные вместе средний и безымянный. Выгибается, когда Арсений подушечками оглаживает простату, медленно и осторожно делает «волну», едва двигая пальцами. Шаст поворачивает голову и втягивает носом запах стирального порошка — подушки так приятно пахнут. Отвлекаясь от немного болезненных ощущений после третьего, — просит себя поцеловать. Ничуть не горячо. Только одно слово чётко описывает ощущения — ахуенно. Так чертовски хорошо в его руках, с ним — рядом, имея возможность получить удовольствие и подарить его в ответ. Антон улыбается, вздохнув — Арсений берёт с полки презерватив. И звучно стонет, когда мужчина тягучим толчком входит внутрь. Замирает, расцеловывает щёки, сам почти скулит, когда после разрешения двигаться, покачивает бёдрами. — Б-блять, — упирается лбом в грудь, переносит вес с колен на руки, и постепенно ускоряется. Антон с этим заявлением полностью согласен, и даже вторит ему, повторяя. Как в самом начале их знакомства, когда реплики одна за одной проходили через изученные горячие клавиши, отвечающие за скопировать и вставить. Яйца шлёпаются о ягодицы, руки тянут заправленные простыни, отчаянно стараясь их вытащить. Глаза смотрят чётко вверх, но не на потолок, а прямиком в чёрный зрачок и голубую радужку, сияющие страстью и любовью. Не той радостью, что загорелась, когда в ливень, стоя под козырьком парадной, Арсений протянул незнакомцу свою зажигалку. Не той симпатией, что появилась из-за глупой традиции с сигаретой по вечерам и первому походу в гости. Не тем шлейфом влюблённости, тянущимся из квартиры в квартиру, когда посиделки стали постоянными. А любовью — не навязанной связью, которую создала Вселенная. Они соулмейты, и это факт, но то чувство, что заставляет глупо улыбаться, от одного взгляда на своего парня; обнимать по поводу и без, целовать часто-часто, помогать и самому принимать помощь — не появляется просто так. Быть в отношениях, потому что кто-то там сверху так сказал — одно. Но любовь — отдельная, — подкрепленная соулмейтизмом — это что-то фантастическое и очень чувственное. Арсений быстро двигается, помогает парню под собой достичь оргазма — дрочит, лижет впадинки между рёбрами, иногда переключаясь на соски. Под нужным углом касается простаты, впитывает в себя стоны, и жмурится, когда слышит хныканье. Доводить партнёра до высшей точки удовольствия, когда он не контролирует звуки и голосом показывает, как ему хорошо — то, что Попов обожает. И остро реагирует, возбуждаясь от шумного дыхания, тихих стонов, короткого мычания в сомкнутые губы. — Ш-ш-ш, — успокаивает, замедляя движения тазом, но ускоряя рукой. Посмотреть на оргазм Шастуна хочется безумно — его чувствительность спонсор вспышек перед глазами и мечущегося тела. — Арс, ты… — вдыхает. — Быстрее, Арс, прошу. Мужчина не может ослушаться, обещая себе в следующий раз рассмотреть удовольствие Антона от начала и до конца. А пока он снова набирает темп, вбивается — аккуратно — в податливое тело, а сам жмурится до цветастых мушек. Признания вертятся на языке, «господикакхорошовместесним» — почти приобретает звуковую форму. Но лишь после оргазма Арсений тихо шепчет это парнишке на ухо, гладит живот, обнимает и прижимает спиной к своей груди. Он ластится, ведет плечами, подтягиваясь ближе. Антон проворачивается в его руках и быстро обхватывает губами кончик носа. — Съел. Попов смеется устало, разрешает поваляться еще несколько минут, а затем тащит в душ. Помогает устоять на дрожащих ногах, включает большую лейку специально для двоих, и растирает душистый гель по спине парня. — Мне плохо и холодно без тебя. Я боюсь замёрзнуть один, в тишине, боюсь лежать под тонким одеялом и выпускать пар изо рта. Я не хочу терпеть холод, кутаться в куртки и затягивать туже шарф. Я хочу быть рядом, гладить тебя, целовать, кусать за нос, — уже после душа, сидя на кухне, Шаст приваливается к плечу. Говорит тихо, явно волнуясь, но голос уверенный и твёрдый. — Я люблю тебя, и знаешь, я рад, что когда-то начал курить. — Я тоже люблю тебя, — Арс чмокает кудрявую макушку. — И рад, что тогда, рядом с парадной, я понял, насколько я жалкий курильщик, если желание взять сигарету в руки было таким сильным.