Кусок мяса. Интермедия

Любил ли я Дэнчика? Дебильный вопрос. Конечно, я его любил – как любят хороший кусок мяса: поджаристую отбивнуху только-только со сковороды, сочную котлетку, шашлык, шипуче капающий соком на угли. Всего лишь кусок мяса – с тем отличием, что с этим мясом можно было почесать языком или припахать к готовке на подхват. И когда он предпочел моему обществу компанию рыб и раков, я до последнего отрицал, что без него стало тухловато. И правда, с чего бы? По большому счету, как источник пищи Дэнчик сделался непригоден довольно быстро. Если уж цепляться за кулинарные сравнения, из огромной сковороды жаркого, которой обожраться как нехрен делать, он превратился в ломтик фуа-гра на большом блюде – вкусно, не поспоришь, но едва червячка заморить хватает. Ладно, если уж совсем начистоту, ни во что он не превращался. Превратился я – вернее, раскормился. Того, что Дэнчик мог отдать без вреда для себя, перестало хватать даже мне одному. А эту бесхозную землю с вымершей деревней, лужей озера и куском глухого леса, которую я решил прибрать к рукам, тоже надо было кормить. Много и сытно. Но начал я, разумеется, с себя – Дэнчик подвернулся очень кстати. Я следил за ним некоторое время, наблюдал, как вкусно он умирает – с этими его голожопыми пробежками, и катанием по траве, и нудным больным воем в пустом доме. Я мог бы выловить его в лесу, готовенького, а-ля натюрель, или выковырнуть из жилья-развалюхи, как устрицу из раковины, но не смог отказать себе в удовольствии развлечься. Я знал, чего он боится, и сыграл на этом. А когда он сам меня впустил (и стоял весь в слезах и соплях, мокрый унылый и тощий, в чем только душа держится – зато дохуя решительный), дал иллюзию выбора. Так капризного трехлетку, не желающего натягивать шапку, спрашивают, в какой шапочке он пойдет – в синенькой или той, что с ушками. После того, как шапочка – не без душевных метаний – была выбрана, я впервые его попробовал. Он оказался таким же вкусным, каким выглядел. Потом какое-то время все было прозаично и скучно: я кормил Дэнчика, Дэнчик кормил меня. Но один сюрприз все же случился. Говоря о великодушно отпущенных ему трех месяцах, я не кривил душой, но то, как наши взаимовыгодные отношения повлияли на его тело, для меня самого обернулось нежданчиком. В моих силах было заставить Дэнчика не ощущать боль, не более того. А он… Разумеется, я не возил его на МРТ и не мог заглянуть в его череп (точнее, мог, но это Дэнчик вряд ли бы пережил), и все-таки очевидно сделалось, что болячка отступает. На время или навсегда – я не знал. У меня ни с кем раньше не случалось такого растянувшегося во времени фуршета, и не случалось никого с опухолью в башке. Что еще интереснее – наше теплое общение повлияло не только на тело. Степфордская женушка из Дэнчика получилась на загляденье. Домохозяйкой, правда, трудился преимущественно я, но в прочих аспектах… Мне и придумывать ничего не пришлось, он сам замечательно справлялся – сочинил себе меня практически с нуля. Даже если и спрашивал что-то, сам себе отвечал и сидел довольный как слон. Это отлично работало, пока не начало… выветриваться? Рассеиваться? Лафа заканчивалась, и я понятия не имел, почему. Я продолжал его есть, я делал все как всегда, а он вдруг начал задумываться. Зависать. Выдавать синий экран. Нет-нет да и проскальзывал в глазах страх, мелькало на гладенькой мордахе что-то эдакое, быстро сменявшееся мемным «а не, показалось». Затем уходило, но возвращалось снова, чаще и чаще. Примерно в это же время стало ясно, что одному Дэнчику, будь он хоть трижды деликатесным, мои возросшие аппетиты не утолить. Нужна была еще еда. С первой дичью мне просто повезло: заплутавшие грибники, он и она, достаточно старые, чтобы не оказать серьезного сопротивления, достаточно молодые, чтобы их худо-бедно хватило на мои задумки. Вымотался я в тот день дико: себе взял с гулькин нос, остальное бухнул в ловушку. Пока раскидывал сеть и тяжело ворочал пространством и вероятностями, заебался вкрай, потратился практически в ноль. С Дэнчиком потом с голодухи переборщил, хапнул слишком много – едва откачал, а окончательно очухался он хорошо если через неделю. Валялся весь из себя несчастный под пледом, гадал, где умудрился подцепить такой зверский грипп, и переживал, как бы не заразить меня. Я, привычно уже изображая сестру милосердия, отвечал, что зараза к заразе не липнет, а сам не мог дождаться следующей охоты: сидеть на голодном пайке, к тому же по вине собственной жадности, было тем еще удовольствием. Когда дождался – мужики, относительно молодые, целых трое, с виду типичные бандюки – понял, что один не справляюсь. Нет, в тот раз справился, куда деваться, но такого геморроя никому бы не пожелал. Пока гонял их по лесу, пытаясь разделить, пока заваливал одного, держа ушки на макушке, чтобы меня не завалили его приятели… Одно слово, геморрой. Все могло быть куда легче и веселее, если бы я мог, скажем, притвориться добреньким, привести их в дом и употребить медленно, в охотку, смакуя их отчаянные попытки понять, что за хрень здесь творится. Но дома был Дэнчик. И даже с промытыми мозгами у него бы наверняка возникли вопросы. И выпроводить его на какое-то время было некуда. Поэтому наилучшим вариантом мне виделось подключить его к делу: пусть отрабатывает свои завтраки в постель. Имелась в этом идеальном плане парочка загвоздок, но где наша не пропадала. Свои соображения я изложил Дэнчику за обедом. Думал, придется долго и упорно убеждать, что это всерьез. Думал, он станет ржать и спрашивать, не затесался ли в обеденной грибной запеканке шальной мухоморчик. Думал, надо было дождаться охоты и наглядно продемонстрировать, как это все работает. Но по мере того, как я говорил, в его глазах что-то менялось – будто плотину, натужно потрескивавшую, то и дело дававшую небольшие течи, наконец, прорвало, бурно, с жертвами и разрушениями. Он даже не спорил. Поверил сразу. И первым его словом было: «Нет», а вторым и третьим: «Я ухожу». Мне не особо хотелось, чтобы он уходил. Он был вкусный, и я успел к нему привыкнуть. Но что я мог поделать? Сожрать его целиком? А толку? Из обеда, которого хватило бы надолго, он давно превратился в десерт. Такой себе НЗ на черный день. Скрутить и держать в подполе? А где тогда хранить картошку? И как сделать, чтобы на него случайно не наткнулись мои потенциальные гости? Я мог бы устроить в его светлой головушке такой фейерверк, что он ползал бы передо мной на брюхе, целовал ножки и неискренне, но истово клялся в вечной любви и верности. Только вот проблемка – башка у него больше не болела, а создать боль из ничего я не мог. - Уйдет он, – проворчал я, скрывая досаду. – А не боишься, что без меня эта хрень, – я стукнул себя согнутым пальцем по голове, – тебя точняк прикончит? - Go fuck yourself, – посулил Дэнчик и был таков. Даже не обулся. Я подобрал его поздним вечером за околицей – продрогшего, мокрого, с безумными глазами и сбитыми в кровь ногами. И вот тут его бомбануло. Истерику Дэнчик устроил безобразную, в потоке ругани на двух языках я едва разобрал суть: по его словам, из деревни нельзя было уйти, топай хоть на север, хоть на юг и вернешься, сделав круг. Он рыдал, брызгал слюной, попеременно грозил какими-то глупостями и умолял его отпустить, вяло пытался мне врезать, а я стоял, подставляя плечо под слабенькие удары, и завидовал, что не додумался до такой простой, но изящной идеи сам. Ага, именно. Я этого не делал. Во всяком случае, сознательно. Разве что где-то напутал, и само получилось: пространство и время – материи тонкие, ошибиться немудрено. Так или иначе, ничего исправить вот прям на месте я не мог. Даже посмотреть как следует не мог – не хватало сил. А чтобы силы появились… Один разок, пообещал я. Всего один разок ты мне поможешь, чтобы я мог помочь тебе. Ты же хочешь уйти? Разумеется, Дэнчик, такой яростный и человеколюбивый нет-я-ухожу Дэнчик, оказался махровым эгоистом. На этот раз их было четверо, и двое оказались вооружены – охотнички хреновы. Я заманил их в дом, Дэнчик смотрел бирюком, но совать палки в колеса не пытался – и то хлеб. А дальше было как с десятью негритятами, только с четырьмя. Первый негритенок пошел искупнуться и утоп, у нас тут ключи холодные бьют. Второго негритенка медведь задрал и в лес утащил, у нас тут зверье лютует, аж к дверям подходят. Третий ушел гулять и заплутал, у нас тут места глухие, заповедные… Троих я кончил сам, задачей Дэнчика было по мере сил отвлекать остальных и не путаться под ногами. После третьего, «заблудившегося», я приволок Дэнчику трофейное ружьецо, и из него Дэнчик с перепугу положил четвертого и последнего – тот, заподозривший неладное, узнал приметную игрушку уже покойного дружка и попер на Дэнчика с кухонным ножом. Таким образом еды у меня оказалось в избытке, и я, как честный человек, выполнил обещание: вышел с Дэнчиком на окраину, к покосившемуся указателю, и глянул, чего намудрил со здешним пространством. Глянул – и только присвистнул. А вроде не на пьяную голову творил. Интересно, я теперь тоже буду кругами ходить? Надо бы попробовать на досуге… Дэнчик по моей физиономии все понял, сбледнул с лица и наставил на меня мой же подарочек, с которым прямо-таки сроднился – не то понравилось, не от ужаса содеянного пальцы до сих пор не мог разжать. - Давай, шмаляй. – Я жертвенно, в духе бразильского христа, раскинул руки. – Авось поможет. Дэнчик беззвучно ревел – совсем нервы ни к черту сделались у бедняги – и тормозил. В принципе, я ничем не рисковал – знал, что он заморочится всякими занятными вопросами. А вдруг я неубиваемый? А вдруг мои вылетевшие на травку мозги не отменят страшного колдунства, и ему придется коротать здесь ближайшие сорок-пятьдесят лет – в компании своей вины и моего гниющего трупа? А вдруг… На третьем «а вдруг» мне надоело ждать, я аккуратно, но решительно выдрал из трясущихся рук ружье и за шиворот отбуксировал Дэнчика до родной хаты – отпаивать ромашковым чайком с домашней наливкой. Под вечер он вроде как угомонился, но чуть за полночь в сенях зашуршало, и я со свечой в руках вышел посмотреть. Проводить. Пьяненький с ядреной наливки, Дэнчик, едва зыркнув в мою сторону, шнуровал кеды. Руки у него тряслись, шнурки путались, и в итоге он скомкал их и пихнул за отвороты. Еще на Дэнчике были штаны и – кажись, прям на голое тело – восхитительная в своем уродстве пятнистая шуба. Я понятия не имел, где он ее раскопал, но не удивился: здешние антресоли таили в себе неисчислимые богатства, сколько ни ройся, всякий раз что-то новенькое на темечко с верхней полки хренакнется. Я привалился плечом к косяку и спросил: - И куда ты намылился, жертва модного приговора? - Купаться, – буркнул Дэнчик. – Жарко. - Ага, – кивнул я. – А шубу зачем напялил? - Холодно, – с достоинством отозвался Дэнчик и вышел вон. До забора он шагал, за забором – неуклюже, путаясь в длинных полах, побежал. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся в темноте, и потом наблюдал тоже – уже не глазами. Я оставался с ним до самого конца. Я знал точную секунду, когда в его легкие хлынула холодная, мутная от ила вода. Про шубу я позже спросил еще раз. Все оказалось просто: эта страхолюдина действительно вывалилась на Дэнчика с антресолей, и он решил, что тяжелый, пусть и фальшивый мех послужит отличной заменой хрестоматийному камню на шею. Так оно, в общем, и вышло. Любил ли я Дэнчика? Дебильный вопрос. Конечно, я его любил – как любят хороший кусок мяса: поджаристую отбивнуху только-только со сковороды, сочную котлетку, шашлык, шипуче капающий соком в костер. Всего лишь кусок мяса – с тем отличием, что с этим мясом можно было почесать языком или припахать к готовке на подхват. И когда он предпочел моему обществу компанию рыб и раков, я до последнего отрицал, что без него стало тухловато. Не, вру. Никаких «тухловато» не было – меня попросту реально напрягало охотиться одному. А ну как гости вдесятером припрутся? Что тогда? На десять маленьких Максиков разорваться? А отпускать лишних – жаба задавит… Не могу я так жрачкой разбрасываться, хоть тресни. К слову, жрачка меня и доконала: как-то с утречка наварил ленивых вареников, а потом вспомнил, что их не люблю, куски желто-белые невнятные, это Дэнчик мог целую кастрюлю в одно рыло употребить и полдня ныть, что брюхо болит и дышать тяжко… Тут-то мне и самому тяжеленько сделалось. И такое зло меня взяло, что сгонял я к указателю, угрохал там кучу сил и времени, выше головы прыгнул, можно сказать, затем пошел к озеру. По пути велел мавкам поднять мне кое-что со дна. Эти сучки хвостатые по первости меня не взлюбили, но деться с моей земли никуда не могли, а потому через пень-колоду слушались. Так что к моему прибытию Дэнчик меня уже ждал. Я посмотрел на него и вздохнул: теперь бы никто не назвал его красавчиком. Оно и неудивительно: смерть мало кого красит. Особенно смерть с последующим пребыванием на дне водоема, где тебя жрут все, мимо проплывающие и проползающие. Он лежал на своей ощипанной облезлой шубе, как кабанчик на блюде, только яблока во рту не хватало. Ну, кое-чего у него во рту и впрямь не хватало, и не только во рту. Глаза или язык? Я решил выбрать что-то одно: разумеется, оттого, что слишком потратился на окраине, а не оттого, что хотел отомстить ему за эту дурацкую выходку. Сбежать он от меня вздумал, ишь ты… Долго я мозги не ломал: пожалуй, к потере речи приноровиться полегче будет, чем привыкать обходиться без зрения. Охотиться вслепую опять же несподручно, не на звук же палить. А что язык? Уж как-нибудь его пойму – не один день вместе прожили, я его внутренний мир назубок, так сказать, изучил, да и морда у него выразительная. А без французских поцелуев как-нибудь перебьюсь. И эта манера сыпать английскими выражансами где надо и не надо уже порядочно подзадолбала. Просыпался Дэнчик долго и трудно: корчился, хрипел, блевал вонючей водой, слизью и какими-то ошметками. Я держал ему голову и похлопывал по голой, судорожно выгибающейся спине: да, паршивец, конечно, и истеричка, но все-таки свое, родное, не чужой хрен с горы. Когда он немного очухался и посмотрел на меня новенькими глазами, понятно стало – все осознает, все помнит и жутко по этому поводу бесится. Но кого это волновало? Точно не меня. «Зачем?» – спросил он одними губами. - Вареников наварил, – признался я неохотно. – Не выкидывать же хорошую жрачку. Он глянул на меня совсем уж остервенело, заржал с хрипами и бульканьем, потом ткнулся лицом в шубу, даже зубами, кажется, вцепился и завыл. Я сидел рядом и думал, что вареники давно остыли, а я ведь раскатывал, корячился… Домой вернулись затемно. Дэнчик пиявкой присосался к ведру с водой – неужели на дне не напился? – потом я выпутал его из мокрой шубы и усадил за стол. Кастрюля была еще теплая. Над тарелкой Дэнчик маялся долго, хоть и видно было, что помирает с голоду, но это понятно: жевать без языка – сноровка нужна. Ничего, научится. После ужина его воскресшее величество возжелало помыться. Я нагрел воды и битый час оттирал с него запах гнили. Мыло бы купить получше, пахучее… И баньку срубить хоть маленькую, я давно хотел, да все руки не доходили. А когда настало время спать, я не сдержался, полез за десертом. Наверное, выбрал не самый удачный момент, но после вынужденного перерыва очень хотелось снова ощутить, каков он на вкус. Дэнчик уперся руками мне в плечи, глаза были злющие. «Я думал, мы трахаемся, – сказал он. – А ты мне разве что мозг трахал, asshole». Не словами сказал, само собой, но у меня, как я и думал, никаких затруднений с пониманием не возникло. - Тебя же все устраивало, – возразил я резонно. – Я с самого начала предлагал, Динь, ты отказался. По морде мне врезал, помнишь? Или уже передумал, солнце мое? Так я всеми конечностями за. Были ли у Дэнчика возражения? Черт его знает. Всегда ж можно сказать «нет» словами через рот, правда? А я никаких слов не слышал. Значит, и возражений не было. Покувыркались мы тогда знатно – едва кровать не угробили. Любиться мне нравилось почти так же, как кормиться, а если еще и совместить – вот где рай на земле. Дэнчик до того утомился, что вырубился, едва я успел вынуть. И хорошо, что успел. То есть, мне похрен, я брезгливостью никогда не страдал, но не хотелось бы, чтоб от него в процессе что-нибудь отвалилось. Поэтому лишний раз я трогать Дэнчика не стал – только прикрыл наименее пострадавшим одеялом да дотянулся до телефона и щелкнул сэлфи. А что? У нас ни одной совместной фотки, непорядок. Спать мне с ним – таким – понравилось: лежит тихо, не ворочается, одеяло не отбирает, не храпит, в кои-то веки запинать не пытается – сплошные плюсы. А что пахнет не розами, так это ничего, дело привычки, на самом деле. Я почти сразу принюхался. Фотка мне тоже понравилась, пусть и темноватая вышла. Пока Дэнчик, хмурый спросонья, пытался не подавиться кашей, я подсунул ему под нос телефон – похвастаться. Что сказать, кашей он все-таки подавился. Подлетел, как перепуганный кот, шарахнулся во двор и там, кажется, выплюнул и то, что было во рту, и то немногое, что успело попасть в желудок. Нервный какой. Ну да, не всем нравится, как они выходят на фотографиях, и что с того? Я, между прочим, старался. Когда Дэнчик, упрямо сделав рожу кирпичом, вернулся к столу и снова взялся за ложку, я подумал, что надо бы его чем-нибудь порадовать. В качестве благодарности за приятную ночь и как небольшую компенсацию за промашку с фоткой. Как раз вспомнил, что забыл ему рассказать. - Я ж ту хрень поправил, с дорогой, – сообщил я не без гордости. – Ухайдокался, но поправил. Дэнчик перестал жевать, но только на секунду. «Теперь отсюда можно уйти?» – спросил он взмахом ресниц. Я кивнул. - Если отпущу, то можно. Дэнчик прочертил в остатках каши дорожку – круглую, замкнутую в кольцо – и дернул углом рта. «А меня отпустишь?» - А ты все еще хочешь уйти? – удивился я. Мне казалось, что он передумал. Там, на озере, пока промокшая пудовая шуба тянула его на дно, легкие разрывались от боли, а жизнь все отказывалась мелькать перед глазами. Это было долго, я все это время оставался с ним, а потому знал наверняка. Ложка скребанула по разукрашенному фаянсу, стирая дорогу с лица земли, то есть тарелки. «Я мертвый, – заметил Дэнчик, разглядывая показавшийся из-под каши цветочный рисунок. – Я утонул, и теперь я разложившийся труп». Ну здравствуй, Кэп. - Я в курсе, – осторожно согласился я. – Но не осуждаю. У всех свои недостатки. Он вроде как улыбнулся, а потом замер и вскинулся, будто охотничий пес. Через долю секунды дошло и до меня. - Вот и гости дорогие пожаловали… – обрадовался я. – Надо бы приветить. Ты доел? Я чувствовал голод, и азарт, и дрожь предвкушения. А что чувствовал он? Он сидел истуканом, пялился в тарелку, и физиономия его не выражала ровным счетом ничего. Ну уж нет, так не пойдет. - Дэнчик, – сказал я вкрадчиво. – К ноге. След. И он послушался! Встал, сдернул с крючка подсохшую шубу и подхватил прислоненное к стене ружье. Но сперва отнес грязную тарелку в раковину – по-моему, впервые по собственному почину, без укоров и напоминаний. Ну нифига себе. Эдак он скоро и посуду за собой начнет мыть сам, без пинка животворящего. – Молодец, – я потрепал Дэнчика по волосам, и он не увернулся. – Умница. Хороший мальчик. Вот что бы там кто ни говорил, а смерть – она некоторым только на пользу. Рил ток.