Sickly sweet

Он проснулся в шестом часу: вспотевший, липкий, с горящей в прямом и переносном смысле головой и болезненным желанием пить. Из-под задёрнутых штор выглядывал оранжевый светоч, и он сразу понял, что проспал обед. Потянулся за водой, которую Нэнэ уже поменяла, и выпил весь стакан. А потом осознал, что Нэнэ нет нигде в комнате, ни на подоконнике, ни в кресле. Дверь не прикрыта на случай, если захочется вернуться, а наглухо закрыта. Он хотел обидеться и не успел: воздух был свежим, значит, она недавно заходила проветрить. Но совсем немного всё равно обиделся. Он не посмотрел в чём пошёл, почувствовал только, что кружится голова и зрение по краям размытое — прикольно даже, как в игре на низком уровне здоровья. А ещё чем-то напоминало морскую болезнь. Половицы были ледниками, а его ноги горячей, но стремительно остывающей лавой. Руки дрожали, веки искрились. Температура спала, но ненамного, и было бы неплохо ещё раз выпить парацетамол. Цукаса заглянул в кабинет. Нэнэ сидел к нему спиной и что-то бесперебойно печатала. Его она не услышала. Слушала музыку, наверное, или, может быть, увлеклась работой. «Лучше б в Монополию с таким энтузиазмом играла», — подумал Цукаса. Он подошёл, встал в стойку захвата, приготовился, наслаждаясь знанием своего следующего шага и её, наоборот, незнанием, — и обрушился как град с безумными объятьями. Попал что надо, потому что знал, за то держаться: за самое тёплое и больше место под кофточкой. Он прижался к спинке кресла, как к решётке камеры, и ни о чём не возражал. Нэнэ вскрикнула. А может вскрикнуло кресло. Порядок вещей в комнате это всё равно не изменило, по крайней мере пока Цукаса не понял, что его каким-то образом накренило и он стал видеть потолок — всё больше и больше потолка. Лейкоциты в его организме заговорили о том, что он дебил. И он упал. На него упало и всё, что он держал. Было до онемения больно. Каждое ребро как будто подержали и подёргали, лёгкие придавило, выпустив воздух изо рта, как из шарика. Но он всё ещё держался за грудь Нэнэ, как за спасательный круг, и не обращал внимание на нытье в затылке. Нэнэ выпуталась и слезла, спихнула кресло и потрясла его за руку. — Цукаса-кун, как ты меня напугал! Ты в порядке? Ой! Тут больно? Осторожнее. Она помогла ему сесть, всё время смотря большими жалеющими глазами. Такая милая — он бы с удовольствием её укусил. Провёл даже языком по зубам в предвкушении. Он бы съел её, если быть откровенным. — Почему ты не в кровати? — спросила она, вздохнув. — А ты почему нет? — Что? — Почему ты ушла? Работала бы в спальне. — Не хотела шуметь клавиатурой. Тебе нужно было поспать. Цукаса притянул её к себе и понял, какая она отрезвляюще холодная. Начался жар. А может это был жар из-за неё. — Эй, — сказала она, елозя, присматриваясь и ощупываясь только сейчас, — ты почему в одних боксерах?! — А ты почему нет? — повторил он. Она закатила глаза, и он рассмеялся. — Это что, что-то новое для тебя, Нэнэ-чан? — поддразнил он ещё раз. Она хмыкнула. — Ты дурак. Ты болеешь. — Я разделся, потому что было жарко, — пожал он плечами. — Пошли в спальню. И она последовала: послушно легла рядом и всё ещё была сконфужена, накрывая их одеялом до самых подбородков. Цукаса прижимался к ней так тесно, что она поражалась, как он не задыхался. Он отказывался есть, не хотел пить, смущал своим нездоровым тёмно-красным румянцем и не отлипал от её шеи. Чувствовал и узнавал запах её туалетной воды даже через насморк. Он прижимался к её венам и засыпал, просыпался, снова щекотал носом и снова дремал. — Поцелуй меня, — попросил он. — Во-первых, — начала Нэнэ, — ты не чистил зубы. А ещё я не могу взять второй больничный за месяц. — Ну пожалуйста. Ты же и так и так заболеешь! Она застонала. — И что с нами будет? — Я позвоню Аманэ. Он за нами присмотрит. — Заставлять твоего брата ухаживать за нами? — усмехнулась она. — У тебя и правда нет совести. Он опять пожал плечами, хоть она и не увидела. — Ты ему нравишься. Так что расслабься. Цукаса потянулся, и как бы Нэнэ ни пыталась отвертеться, всё-таки поймал её. Назло причмокивая, целовал, пока она не рассмеялась. Он уснул в бессильной и снисходительной колыбели её рук, с температурой тридцать восемь и пять, ничего не смыслящей и ничего не помнящий. Нэнэ была рядом, и это всё, что было для него важно, всё, чего ему сейчас хотелось.