нимфея

.

      — без тебя мне пусто, — касаясь носами и теплея худыми щеками, они друг на друга не смотрят.        между ними — арктический холод, зимняя стужа. треск костей под давлением горячих ладоней и километры спутанных нитей-мыслей, мыслей-недосказок, мыслей, путающихся между собой и кричащих об одном.        —  и мне… пусто.       в темноте сверкают водяные разводы, растянутые по полу. с волос бомгю падают острые капли: заполняют глаза и растворяются в уголках губ. скользят по плечам ёнджуна и собираются в ямках над точеными ключицами.        между ними — лавовые моря, взрывающиеся внутренности. жар по покрытым мурашками телам, потерянные взгляды глаза в глаза, бесконечные невысказанные эмоции. отголоски чувств.        никто не говорит о тихом желании беречь и мягко касаться, они слышат это в переливах собственного дыхания. слушают и вникают в шум автомагистрали за окном, растекаясь по стенам темными кляксами. тело к телу, губы к губам, лоб ко лбу. языки скользят друг по другу отчаянно, вычерчивают позабытые зигзаги, рисуют историю выцветшей влюбленности.       — я писал тебя каждый день, ёнджун, мне без тебя… так пусто, как в самой огромной черной дыре.        между ними — космические пустоты, в которых теряются давно пережитые события.        в которых теряются они сами. неотвратимо и безвозвратно.

.

      представители импрессионизма пишут о прожитых впечатлениях, бомгю же пишет только об одном. хотел бы он назвать себя портретистом, но пальцы мажутся маслянистым сиреневым, а холст застилают размытые линии изящного тела, утопающего в полевых цветах. это тоже своего рода впечатление, и имя у него начинается с изысканной буквы «ё».        бомгю без этой буквы себя никак не чувствует. топит голову в палитре масляных красок и засыпает в ворохе холодных одеял, в одиночестве остывающих на двуспальной кровати.        пустота окутывает каждую секунду жизни. красный кажется серым, серый же теряется на фоне своих же тонов. и лишь мольберт сверкает ярко и слепит пространство буйством цветов: на холсте причина всех чувств и эмоций, уехавшая в лондон.        ни одного звонка и сообщения. заполненные диалоги без позабытого +1, перечитанные от и до и залитые привычными выжатыми слезами. спустя полгода все уже сухое. в лондоне же льют дожди. бомгю помнит пальто в пол и розовый взрыв из волос, легкими мазками опустившийся после его ухода на холст.        — филиал в лондоне. прости.        стекающими прикосновениями к дрожащим щекам и хлопком закрывшейся двери.        ёнджун ничего не обещал.       не обещал быть рядом и любить до потери пульса, но касался до безумия ласково, будто бомгю — это что-то из старинного антиквариата, пропахшее пылью и поросшее годами воспоминаний. дороже всего на свете.        бомгю и правда чувствует себя пылью, осевшей на книжных полках. ёнджун не обещал любить, а бомгю забился в каждый просвет между ветхими страницами, заполнив себя историей, названной его именем. именем, начинающимся с заковыристой буквы «ё».        скетчбук полнится зарисованными страницами и карандашными портретами. через каждые два листа — глаза. прикрытые от усталости, сонные, наполненные счастьем и печалью после просмотра фильма с плохим концом. и руки. руки, руки, руки. тонкие запястья с красивыми ладонями, перечерченными линиями жизни и уготовленной судьбы.        бомгю любит его руки.        они впивались в кожу с невообразимой силой, оставляя после себя цепочки из синих отметин, похожих на маленькие вселенные. бёдра горели из раза в раз, россыпь родинок на рёбрах — плавилась под осторожными и нежными губами, теряющимися на белых стенах спальни. мелками по чистым поверхностям, густой алый в десятках мягких складочек и изгиб ухмылки. повсюду.        бомгю пишет ёнджуна везде. и даже на стенах.       розовый маллет и острыми углами юношеский профиль. бомгю заплетал ему мелкие косички и делал хвостики.        — ты мое закатное небо, — вплетая кончики пальцев в цветные пряди.       — а ты — мой маленький висконти.        и поцелуи, поцелуи, поцелуи.        со вкусом миндаля и пропитанные кислой малиной, залитые яблочным сидром и увязшие в тягучих жвачках со вкусом молодого винограда. винные. вкусные. сладкие и горькие.        ёнджун курит шоколадные сигареты и ругается матом, безнадежно шипя на звенящий не по делу телефон. ему звонят целыми днями. друзья, коллеги, может быть… кто-то еще. ёнджун носит классические брюки и накидывает на голову капюшоны от худи, обворожительно улыбается и пахнет древесным парфюмом. и сигаретами.        бомгю в него влюбляется.        бомгю его… без шуток.        промокшего под дождём и с мокрым носом, громко смеющегося и стреляющего подколами на раз-два, уставшего с работы и по-детски счастливого. бомгю его всего. от и до. без шуток.        бомгю его… да. только ёнджун не знает. бомгю боится рассказать. думает, что ёнджун его не примет. такого простого и наивного с измазанными в краске ладонями, с мягкой улыбкой и холодными пальцами. просто чхве бомгю. который не вылезает из вязаных свитеров, утопает в кружках с ягодным чаем и читает английскую классику взахлеб.

.

      — я пью таблетки, но они не спасают меня от бессонницы, — ёнджун ведёт носом по его линии челюсти и выдыхает от усталости, — когда я засыпаю, мне снишься ты.       по бомгю дрожь струится будоражащими потоками. он ее чувствует каждой клеткой своего тела, потому что ёнджун им болеет. болеет бомгю.        — так и признайся, что любишь меня, — бомгю усмехается через силу и отходит на два шага назад, пристально глядя в глаза напротив.        ёнджун застывает, и его губы приоткрываются в попытке что-то сказать, но он молчит.        бомгю думает, что ему идет розовый. он сочетается с его чертами.        в сердце бомгю тоже всё окрасилось в розовый. с давних пор.       с поры совместных прогулок по сеульским улицам, забавных фотографий из старой фотобудки, общего гардероба, парных кардиганов, споров о том, какой кофе вкуснее и чья классика интереснее: американская или английская. с тех пор, как бомгю не смог оторвать взгляд от лисьего прищура и широкой улыбки пухлых губ.       — может и признаюсь, — застывший ёнджун отмирает, а бомгю, услышав последние слова, теряется и наталкивается спиной на ближайшую стену.       в груди стучит быстрее, чем летают самолеты. в голове шумит громче, чем взрываются петарды.       бомгю слабо улыбается.       — может и признаюсь, — и отвечает тем же.       между ними — тёплые океаны пронизывающих эмоций. они то мягко касаются тела, окутывая спокойствием и свободой, то внезапно обдают острыми волнами, срывая с петель терпение и погружая в безызвестность.       лунный свет проникает в комнату, освещая переполненные чувствами лица. двигаются стрелки часов в пустой тишине. ёнджун выдыхает и опирается спиной о противоположную стену. и смотрит. задумчиво.       — вот значит как, — а бомгю забывает и лондон, и полгода отсутствия, и слезы, и заполненный скетчбук.       между ними — недосказанности и тяжелые грузы невыполненных (не)обещаний.       ёнджун не обещал любить, а бомгю обещал не влюбляться.       пока на кухонном столе остывает чай, термометр показывает по цельсию минус три. за окном подмерзает трава, высушенная октябрьским воздухом.       между ними — холодные пальцы бомгю и мурашки по шее ёнджуна. и поцелуи. со вкусом шоколадного табака, остывшего ягодного чая и ярчайших желаний, оседающих где-то на подкорке.       пока они без раздумий падают в забвение, однокомнатную квартиру на седьмом этаже медленно окутывает тепло.

.

      «у меня к нему ничего».       ёнджун переворачивает страницы дней уже седьмой месяц, теряясь в гуще выпитых кофейных чашек и набирая по памяти цифры, но не нажимая на кнопку вызова.       у ёнджуна к нему ничего.       вот только в груди щемит при упоминании единственного в жизни имени, начинающегося с громоздкой буквы «б». обладатель имени нежнее шелка, горячее и ярче вулканических взрывов. он — оплот воспоминаний, чувств, пропахший ягодным чаем со вкусом смородины и шоколадными сигаретами, которые курит ёнджун.       «мне без тебя пусто».       первая встреча спустя больше полугода лондона и молчаливых телефонных клавиатур.       «я писал тебя каждый день, ёнджун»       забитый скетчбук выпадает из ослабших рук, и ёнджун видит всё.       видит себя.       уставшего, счастливого, забитого мыслями, курящего сигареты, сидящего на подоконнике в тёмной квартире без сил, светящегося, влюбленного. и не может ничего сказать. развороченный и подбитый, он лишь смотрит на бомгю и раскаянно блестит глазами.       он так влюблен.       — тебе идет мой свитер, — ёнджун ведёт пальцами по плечу бомгю, легко касаясь и стараясь не задеть то, что внутри. осторожно.       — я знаю, — бомгю улыбается мягко. улыбается так, будто всё знает. будто готов всё ёнджуну рассказать и показать, будто бомгю перед ёнджуном — как на ладони, словно раскрытая на воде нимфея. он говорит: «читай меня» и смотрит проникновенно, словно всё ёнджуну давно простил.       ёнджун выдыхает.       — знаешь, бомгю… — молчание затягивается на долгие несколько минут, заполненные тяжелым дыханием и аккуратными касаниями, под которыми оба плавятся.       бомгю ёнджуна прощает.       ёнджун бомгю пытается не любить.       — знаю, — бомгю кивает.       и всё становится простым и понятным. как самая элементарная арифметика. вот только ёнджун отчаянно не желает складывать два плюс два, когда бомгю без сожаления решает сложные логарифмические уравнения.       — ничего от тебя не скрыть, — шепот ёнджуна ложится на шею бомгю сладкой негой, заставляя внутренности скручиваться.       — ты и не пытаешься, — бомгю дрожит, хватаясь пальцами за пёстрый затылок ёнджуна, — ты умеешь только сбегать и игнорировать мое существование, выдавая свои чувства за ложное помутнение.       кухню окутывает густой туман злости и забитых ощущений.       — как там лондон? газон еще зеленый? — бомгю кривится, ловя кожей неслабый укус. ёнджун молча зацеловывает бледного бомгю, пропитывая каждый поцелуй всем, что колотится в сердце.       — я сейчас в сеуле. здесь всё цветное, — поцелуй, — и есть ты.       бомгю шипит. в него словно впиваются тысячи игл, кромсая кожу и заливая ее тёплой кровью.       — как я тебя ненавижу.       «как я тебя люблю»       — я понимаю, висконти. понимаю.       «я тебя… тоже?»

.

i'll search the universe

until i find you again

i wont let go,

not even of these small memories

our memories carved into the season

will keep coming back and call you to me

because that's what love is

because that's love...

      — у нас с тобой всё пропорционально, — макушкой упираясь в перину подушки, ёнджун хватается руками за свои плечи.       — что ты имеешь в виду? — у бомгю в руках — бездонная кружка, в которой чай, на голове бардак из волос, а в сердце — теплеет весна.       клубок из ниток-чувств, опутавших все окрестности сеула и ёнджуна, такого маленького, но сильного и в себя упавшего, с облегчением распускается. рассыпаются все тревоги и печали, рассыпается его: «я ему не нужен».       вместо безобразно спутанного мотка распускается на воде нимфея. острыми каплями вода стекает с волос бомгю и размывается в остатках безнадеги, на месте которой розовеют свежие лепестки водяной лилии.       — когда я был в лондоне, мне казалось, что если вернусь, то больше не буду тебе нужен. ты думал об этом же, — взглядом сканируя углы скул и покрытые влажностью губы напротив, — но я вернулся, чтобы забрать тебя с собой, бомгю.       глаза в глаза, лоб ко лбу, губы к губам. травматический шок от ожогов кожи к коже, морозные мурашки по позвонкам, повышенный градус по стенам. ножи вынимаются из спин, шипя под натиском ливневых вод.       между ними — зеленеющие сады, кристаллические слезы, алеющие рассветы.       — глупее тебя в жизни никого не знал, — всхлипывая между поцелуями.       между ними — всепоглощающая…       — я тебя тоже, бомгю, тоже.       любовь.