Ночной гость

      Каждую ночь он просыпается от одного и того же чувства — ощущения, будто холодная, когтистая рука обхватывает его лодыжку. Каждый раз, когда это происходит, Изуку вырывается из оков сна мгновенно — по крайней мере, его сознание.       Его тело… что ж. В этом и проблема.       Его тело так и остается парализованным.       Тяжело дыша и обливаясь потом, Изуку только и может лежать, диковато вращая глазами, тщетно пытаясь осмотреться по сторонам в неестественно-непроглядной темноте своей комнаты, даже если заранее знает, что это безрезультатно — с тех пор, как его начали посещать эти пугающие видения, ему так ни разу не удалось увидеть существо, которое посещает его по ночам.       Всё что он может — это лишь лежать и чувствовать, как пальцы медленно, но неумолимо двигаются по его ногам, пробираясь выше — оглаживают кожу под коленями, слегка сжимают его бедра, двигаются вдоль по животу. В иных обстоятельствах, такие прикосновения можно было бы даже счесть любовными… если бы только Изуку не помнил, что он живет один.       Даже хуже. Если бы он не был чертовски уверен, что то, что касается его сейчас, не может быть человеком. Не с этой мертвенной, потусторонней холодностью прикосновений, не с этой пугающей остротой когтей, слегка царапающих кожу Изуку, не с этой необъяснимой способностью оставлять его прикованным к постели, беспомощным и безмолвным.       Тяжесть чужого тела приходит в тот момент, когда руки начинают касаться его живота. Изуку всё еще чувствует трение футболки на своей коже, но каким-то образом она совершенно не мешает ладоням касаться его, как будто эти руки могут совершенно спокойно проникать через этот слабый барьер.       Изуку не может слишком глубоко задумываться о том, как это вообще возможно, потому что существо к тому моменту уже начинает забираться и ползти по его телу. Изуку по-прежнему не может видеть его в темноте — даже теперь, когда его глаза немного привыкли к ней и начали различать обстановку собственной комнаты: перед ним буквально нет ничего и никого… кроме ощущений, которые слишком реальны, чтобы быть плодом его воображения.       Как например этот вес, сравнимый с весом взрослого человека, который почти выбивает воздух из легких Изуку, и если бы только его губы не были скованны также надежно, как и его тело, он бы уже давно стонал и корчился от тяжести.       Впрочем, он почти уверен, что это едва ли как-то повлияло бы на его ночного гостя, чьи руки к тому моменту уже двигались прямиком к шее Изуку, а вес смещается таким образом, словно существо забралось ногами прямиком на его грудь и теперь, скорчившись, нависает прямо над его задыхающимся телом.       Еще пару секунд, чтобы Изуку мог «наслаждаться» ощущением того, как его грудная клетка почти трескается и ломается от давления… прежде чем когтистые ладони сжимаются вокруг его шеи, и существо начинает душить его по-настоящему.       Горло Изуку отчаянно дергается, по щекам текут слезы, от нехватки кислорода перед его глазами начинают плясать цветные круги. У него даже нет сил бояться: всё, на чем сосредотачивается его мозг — это потребность дышать.       Воздух, ему нужен воздух, ему нужно…       Сознание постепенно ускользает от него. Реальность размывается. Темнота становится плотнее, формируясь в образ чего-то — или кого-то, — низко склонившегося над лицом Изуку — его измученное сознание может различить лишь размытый силуэт, напоминающий человека с острыми, взъерошенными волосами. — …зуку, — из-за шума в ушах Изуку может слышать лишь обрывок искаженного, нечеловеческого шепота, отдаленно напоминающий его имя, а потом… он может поклясться, что на долю секунды видит, как на лице сотканного из темноты существа вспыхивают ярко-красные, горящие словного угли, глаза, которые ввинчиваются прямиком в его душу. — Деку, — медленно и отчетливо произносит темнота, и слова прожигают его сознание словно клеймо…       А потом всё разом заканчивается, и Изуку просыпается по-настоящему, оглашая на мгновение комнату искаженным мучительным криком. Его руки судорожно щелкают по прикроватной тумбочке до тех пор, пока ему не удается нашарить в темноте кнопку от небольшой лампы.       Тусклого света достаточно, чтобы разогнать нависшую со всех сторон темноту, заставляя её торопливо отступать в углы комнаты, и позволить Изуку убедиться, что всё, что он пережил, было всего лишь кошмаром - плодом его болезненно-воспаленного воображения.       Обыкновенный сонный паралич, как со знающим видом объяснил ему как-то Тенья.       Остаток ночи он проводит с включенным светом, бессонно пялясь в потолок и убеждая себя в том, что Иида прав. Раньше это всегда помогало ему прийти в себя.       Однако утром, глядя на наливающиеся фиолетовым синяки от пальцев и глубокие красные царапины по всему его телу, Изуку с нарастающим отчаянием понимает, что едва ли сможет делать это и дальше…