Почему ты плачешь?

Преподаватель ходит туда-сюда, привлекая к себе всё больше и больше внимания. Наверное, ни один студент не желает слушать его, ведь он нудный и старый, однако ведёт до боли нужный предмет – биологию. – Ребята, сегодняшняя тема нашей лекции: «Болезнь ханахаки». Кому-нибудь известно что-то на этот счёт? – мужчина возвращается на своё место. Он окидывает студентов взглядом в поисках хоть капли заинтересованности, чем лишь вынуждает некоторых опустить глаза. Мистер Дэвис, хоть и был в почтенном возрасте, ни разу за все семестры не надел очки. В свои годы он обладал на удивление хорошим зрением. Однако даже оно не помогло найти никого, кто хотел бы ответить на вопрос. – Я так и не дождусь ответа из этой аудитории? С задней парты тянется рука. Фриск Дримурр. Кто бы сомневался, что именно она даст ответ на этот вопрос. Девушка уже давно получила в группе прозвище: «заучка» таких, как она, не любят. Таких считают изгоями, отбросами общества, которое не может видеть ничего, кроме своей работы... Почему же Фриск сидит на последней парте? Как же странно для неё самой сидеть там. Наверное, ответ на этот вопрос кроется там же, где лежит её телефон. Она переписывалась на паре со своим парнем. Даже не просто "переписывалась", а скорее ссорилась. Но от немого диалога её отвлёк вопрос учителя и последующая пауза, которая означала лишь то, что пора спасать положение. Заметив единственную поднятую руку, мужчина одобрительно кивнул, говоря тем самым: «Ты можешь ответить». – Ханахаки – это цветочная болезнь, которая развивается при невзаимной любви. На теле человека начинают появляться цветы, от которых больной может умереть. Но если второй человек влюбится в больного, цветы будут постепенно осыпаться. Но мне кажется, что это всё-таки миф, мистер Дэвис. Не может существовать такой странной болезни. Девушка виновато улыбнулась, смотря на удивлённое лицо преподавателя. Однако сейчас это было меньшим, что её заботило. Дримурр старается спрятать свои глаза, из которых вот-вот польются слёзы, ведь на экране телефона она видит короткое: «Мышонок, нам лучше взять паузу». В один момент мир Фриск рухнул. Человек, с которым она вместе уже давно, решает взять паузу. – "Почему? Что я сделала?" Столько вопросов крутится в голове шатенки. Она, наверное, даже не слышала себя при ответе. А глаза её будто смотрели куда-то в пустоту, сквозь преподавателя. Они застыли, как у фарфоровой куклы. Но никто не обратил на это внимания. – Что же. Это единственный ответ из вашей группы. Примерно такой же я слышал от мисс Лайтвелл. Правда, она соглашается с учёными, что такая болезнь действительно существует. Не зря же она будущий историк. Мужчина качает головой, попутно скрещивая руки на груди, ведь он явно не ожидал услышать от сильной ученицы, что эта болезнь является мифом. Учёные уже давно подтвердили, реальность болезни. Подтвердили и интересный факт о том, что у погибших ни разу не было одинаковых цветков. Всегда они отличались своей необычностью, палитрой цветов. Но Фриск это не волнует. Она ёжится, услышав фамилию своей старой подруги. Они с ней реже стали общаться в последнее время. То она сама проводит время с Сансом, то Чара в своих исторических книгах что-то пытается отрыть. Помимо всего этого Лайтвелл уже два года посвящает себя восстановлению различных картин и книг. Откуда столько энтузиазма к этому делу – не понятно. «Слышь, мышь, у тебя найдется время на подругу? Или ты будешь постоянно торчать со своим блондином?» Фриск улыбается в телефон. Но улыбка была слабой, так что не каждый мог бы её разглядеть. Чара вновь легка на помине. Стоило упомянуть её фамилию, как она решает, что нужно написать своей подруге. В это время Лайтвелл стояла под дверью аудитории мистера Дэвиса. Ей нужно отдать некоторые документы – дипломную работу на проверку. Сколько она с ней возится, неизвестно. И если Фриск лишь на втором курсе, то Чара на четвёртом, вместе с парнем первой. Как же угораздило Лайтвелл попасть на один факультет с этим выскочкой и, якобы, всезнайкой Сансом? Сколько раз та прикрывала его перед самой Фриск, одному богу известно... Ведь девушка будет волноваться в случае чего, а это никому не нужно. Оба знают, как сильно может обидеться Дримурр. И если Чару можно задобрить шоколадкой, то с Фриск так не сработает. «Да, я, в целом, не против. К тому же, мне надо развеяться и немного отвлечься от сообщения моего молодого человека…» Чара удивлённо уставилась в экран телефона, явно не ожидая такого поворота событий. Неужели она вновь лишь запасной вариант? Шатенка посмотрела на свою руку, а после сорвала цветок, который так и норовил показаться. Он будто кричал: «Смотри! Я тоже живой! Я часть тебя!» Лайтвелл тяжело вздыхает, крутя в руках этот маленький золотисто–жёлтый цветочек. Благо, он был вырван не из самой кожи, а лишь принадлежал стеблю. Да, Чара пыталась вырвать и его, но тогда на месте вырастало больше этих несчастных жёлтых цветков. Как же они ей нравились. Они неизменно ассоциировались с Фриск, ведь та падала в подземелье именно на них. Слышится протяжная трель. Звонок с пары. За пару секунд коридоры заполняются шумом студентов, которые уже вылетели из аудиторий. Как хоть они так быстро выбегают оттуда? Или это Чара так погрузилась в мысли, что даже не заметила, как к ней подошла её подруга. Фриск вышла не самая первая, поэтому её очень удивило, что Чара стояла не шелохнувшись. Она, будто статуя, таращилась на цветок в своих руках. – Хэй, что у тебя за цветок? – с явным любопытством поинтересовалась Фриск. – Я давно не видела лютиков. Девушка смотрела на маленькое и хрупкое жёлтое создание. А после вздрогнула, когда старшая подпрыгнула и стала шептать что-то невнятное. –Ты чего так подкрадываешься? – Чара протянула цветок Фриск. Иронично дарить его, сорванный прямиком со своего тела, человеку, из–за которого он, собственно, там и появился. –Ты что-то хотела? Вместо ответа Лайтвелл лишь чувствует, как её обнимают, и утыкаются в плечо таким маленьким носиком. Фриск всхлипывает. Где же вся решимость этого жизнерадостного человека? – Почему ты плачешь? – Чара удивлённо слушала тихие всхлипы своей подруги. Она осознавала, что всё это из-за блондина, который, наверняка, снова ляпнул что-нибудь ужасное в сторону их отношений, а кареглазой теперь снова всё разгребать... И почему Лайтвелл не пошла на психолога? Сейчас бы отличные деньги зарабатывала с этих двоих. И можно было бы ни о чём не заботиться. Хотя, есть во всём этом небольшая загвоздка. Чара могла просто-напросто не дожить до их очередной разлуки. Девушка устала ждать, когда же эти двое начнут нормально ладить. Постоянно какой-то сыр-бор! Как же она устала всё время слушать это... Фриск мотает головой из стороны в сторону, будто отрицая что–то. Она молчит, как и молчала в их первую встречу. Так странно слышать лишь шум коридора и сердцебиение своей подруги, которая, вроде как, собиралась относить дипломную работу на проверку. Видимо, сейчас шатенок это вовсе не волновало. Чем же забиты их мысли? О чём думает каждая, стоя в объятиях друг друга? – Просто давай уйдём отсюда? Я не хочу находиться здесь, – Дримурр наконец подала свой тихий, надломленный плачем, голосок. Как же сильно Чара хотела набить морду этому Сансу. Она уверена, что причина только в нём. Ведь никто больше не способен довести Фриск до слёз. Если же её и пытается как–то задеть кто-то другой, девушка либо отшучивается, либо игнорирует. * * * Что может быть прекраснее парка, в котором они только что оказались? Ничего. Наверное, сейчас хотелось по–особенному провести время. Побыть всё больше и больше рядом с той, чья улыбка заставляет полудохлых бабочек в животе снова танцевать. Чара готова пожертвовать всем, лишь бы Фриск улыбалась. Только вот, она же пожертвует собой, чтобы все улыбались. Они разные и должны притягиваться, как магниты, но увы. Реальность жестока, и ей плевать, чего хотят люди. А хотят они слишком многого, даже не представляя, какова цена... У кого-то ханахаки развивается быстрее, чем отношения этих двоих. – Мышь, ты не грусти из-за этого придурка. Он ещё остынет, и вы по-любому поженитесь. А я стану крёстной для вашего чада в будущем. – Чара смеётся. Смеётся так, будто бы это шутка. Но нет, это реальность. Это будущее Санса и Фриск. Такое счастливое. Где они вместе. Где они есть друг у друга. А у Лайтвелл в мыслях до сих пор была короткая фраза, сказанная шатенкой после признания: «Прости, но я не такая». Для Чары это было равносильно услышать: "Прости, но теперь ты обречена". Да, после этого они остались друзьями. Но, чёрт возьми, это так много изменило в жизни Лайтвелл! А ведь она всё равно любит, всё равно ценит... Фриск поднимает голову на Чару и впервые за всё время, какое те находились вместе на прогулке, улыбается. Она дарит улыбку Лайтвелл. Ей и только ей. Фриск не умеет иначе, вся натура решительной девушки скрыта в этом. Она будет улыбаться, даже когда вслед ей будут кричать гадости и колкости. Шатенка вздрагивает, когда подруга заходится в приступе кашля. – Что с тобой? Я давно говорила тебе сходить к врачу! Ты меня хоть раз послушала? – и вновь волнение, и вновь причитания, как от старой бабушки, когда её любимый внук не слушается. – Да ходила я. Анализы ещё не готовы. Как будут, так сразу скину, обещаю тебе, лютик. – она искусно врёт. Дома уже давно лежат два рентгеновских снимка, на которых так, чёрт возьми, красиво видны эти чёртовы лютики! Когда же они прекратят убивать её? Лютик. Такое привычное прозвище для этих двоих. Привычное до боли в груди. Чара дала его Фриск в самый первый день знакомства, когда ещё не знала имени своей спутницы в подземелье. Иронично, что в столь прекрасных цветках течёт ядовитый сок. Так же, как в Лайтвелл вместе с кровью течёт ядовитая любовь к этой девушке. Сок этих цветов окисляет почву под собой. Убивает её ядом. Так же, как это делают небольшие жёлтые звёздочки в лёгких Чары. Она не может так больше. Не может так же, как и сказать Фриск правду. Пусть уж лучше шатенка будет не в курсе, что происходит с её подругой. Так безопаснее. – Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь о тебе? Твой кашель какой-то странный. Не очень похож на простудный. А если это действительно ханахаки? – Фриск с переживанием смотрела на свою подругу, которая тут же начала смеяться. Чара пыталась скрыться за маской смеха, так будет проще. – Люютик, какая ханахаки? Ты сама в неё не веришь. Вот наслушалась своего любимого мистера Дэвиса, – Чара почувствовала, как её толкнули в плечо, из-за чего с уст кареглазой вырвался хриплый вздох. – Я… Я просто не понимаю! Почему у тебя такой кашель? – Фриск, кажется, паниковала. Она стала уходить в себя, опустила взгляд себе в ноги... Чара взяла её за руку. Это мягкое прикосновение почему-то успокоило шатенку. Она будто почувствовала, как нарастающие внутри тревога и непонимание постепенно ослабевают, мысли проясняются, а всё остальное уже не кажется настолько критически ужасным. Лайтвелл явно забавляла такая детская невинность Фриск. Наверное, она не собиралась взрослеть. А ей и не надо. Для Чары и Санса та будет их маленьким лютиком и малышкой. Только вот, если для парня Фриск действительно стала его, то в случае с Лайтвелл всё гораздо хуже.

* * *

Прошло не так много времени. Или много, Чара уже сама не давала отчет своему неизбежному. Она отпросилась у куратора, сказав, что не будет появляться до конца года на парах. Осталось бы отучиться всего каких-то несчастных два месяца, но она так не может. Ей безумно больно, больно не от того, что Фриск целуется с Сансом, обнимается с ним, а от того, что про неё вновь забыли, вновь она запасной вариант, который поможет в случае чего. Но ещё больнее было от цветов на теле, что доставляли много проблем и дискомфорта. Ей приходилось надевать водолазки или любую другую одежду с воротом. Как же сильно это бесило Лайтвелл. Они были подругами, такими близкими: часто шутили, оставались друг у друга на ночевках. Конечно же, чаще всего у Чары, ведь когда они покинули подземелье, та обрела дом. Не сразу, конечно же: спустя месяц. А вот Фриск жила с Ториэль. Казалось, что женщина не способна отпустить своё дитя. Ничего лучше не могла придумать Чара, чем сидеть за столом и пересматривать их старые совместные фотографии. Лишь на это была способна девушка. Чара в слабой исхудавшей, поросшей цветами руке держала фото, на котором изображено событие четырехлетней давности, которое так или иначе было связано с ней и Фриск. Эхо-цветы и они в окружении них. Как давно она не слышала про них. А ведь Чара когда-то прошептала заветную фразу, которую никогда не сможет сказать той, кем занято её сердце: «Я тебя люблю». Обычная фраза, но так много значит для Лайтвелл. Она никогда не говорила её никому – не считала нужным. Может, пару раз и сказала, да и то – своей приёмной матери. Цветы уже покрыли большую часть тела Чары. Невольно она сравнивала себя с клумбой или всё той же поляной, куда когда-то упала шатенка. Её кареглазая, улыбчивая Фриск. Она могла позволить назвать её так лишь в своих мечтах, которые никогда не приобретут истину. Чаре часто писали, как она себя чувствует и всё ли с ней хорошо. Она лишь сухо отвечала: «Я устала от социума, хочется поработать в тишине.». Да, врать она умела хорошо, особенно, когда речь заходила про неё саму. Один раз ей даже написал Санс. Написал днём, без своих любимых каламбуров. На него это было не похоже, казалось, что пишет это вовсе не он, а та, которая так и не написала Чаре. Та чей контакт известен Лайтвелл лучше, чем любая песня любимого исполнителя. Тайна раскрылась сразу, ведь сообщение Чары последовало следом за вопросом Фриск от лица Санса. Она знает это общение. Одно понять та не могла, даже не хотела верить: неужели Лютик волнуется о ней? Неужели её заботит то, что происходит с Чарой? Как и ожидалось, ответного сообщения на «Санс, а когда ты сменил пол?» не последовало.

* * *

Защита диплома, пожалуй, для Чары является самой сложной работой и не потому, что та не сможет защитить его или волнуется. Вся вина в её цветах по всему телу, которые таки норовят всем показаться, да только сама их обладательница так не считает. Она срывает их пытается убрать со своего тела, хоть на чуть-чуть. Утро Лайтвелл не задалось. На лице, а именно на скуле, прорезался красивый, крошечный цветочек. Так не хотелось его срывать. Не хотелось портить такую идиллию. Выраженные скулы довольно гармонично смотрелись с этим цветком, поэтому Чара решает просто надеть маску на своё лицо. Маленький лютик заставлял Лайтвелл думать, что это Фриск оставила поцелуй. Такой же невесомый, такой же аккуратный. Почему цветы такие аккуратные? И почему от мысли про Фриск уже хочется плакать? Надетая чёрная маска на лицо полностью сочеталась с такого же цвета водолазкой. Пожалуй, в этот образ также вписывались перчатки, без которых Чара теперь была как без рук. Иронично. Она надеялась, что вопросов не будет. Наверное, самым важным было – не встретить где-нибудь в коридоре Фриск. Та не желала пугать её своим внешним видом. Дримурр просто-напросто была бы не готова ко всему этому. Ей слишком рано знать всю правду. Так, скорее, сама Чара не готова к этому разговору. На кафедре с проверяющими было душно, но не потому, что там находились профессора и директор, знавший о состоянии Чары, а потому, что чёрная водолазка в сочетании с маской на лице и перчатками на руках были не самой подходящей одеждой для тёплых майских деньков. Директор, как родная мать, переживала за девушку. Её взволнованный взгляд Лайтвелл поймала сразу. У неё тут же появилось желание снять эту несчастную маску, что скрывала цветок, сорвать с рук перчатки, под которыми прятались многочисленные лютики... Чара устала бороться за своё здоровье. –Вы готовы отвечать, мисс Лайтвелл? – раздается баритонный голос мужчины, что сидел в середине между мистером Дэвисом и директрисой, миссис Браун. Ответом на вопрос последовал лишь кивок и прочистка горла кашлем. Волнение. Трясущиеся руки. Та боялась больше всего сейчас сложиться пополам в приступе кашля, который мог сопровождаться лепестками и кровью, но, благо, на лице девушки маска. Чара начинает рассказывать свою дипломную работу: речь уже была поставленной, уверенной, грамотной. Девушка даже не подглядывала в текст. Она знала свою работу так же хорошо, как каждый цветок и бутончик на своем теле. Ей хотелось выйти из аудитории, ведь здесь было жарко, но снять с себя что-то было нельзя, ведь только так та скроет свои цветы на теле, так не покажет их никому и ни за что. Когда же девушка прекратила свой монолог, и вопросы от профессоров закончились, она считала каждую секунду, чтобы вылететь из кабинета. Мечты сбываются, да только вот не все. Чара врезается на лестничном пролете в саму Фриск. –Чара! Я наконец увидела тебя! – такой жизнерадостный тон, что становилось противно и тошно. Будь Лайтвелл в другом состоянии, улыбалась бы во все 32, но, увы, даже лёгкая улыбка скрыта под маской неизвестности. –Что ты скрываешь от меня? Почему ты молчишь даже сейчас? Чара улыбается глазами. Она умела это делать, дабы никогда не выдавать себя, – А что мне говорить? Я болею и не горю желанием заразить всех остал…– маска с лица была сорвана девушкой, что встала на носочки из-за их разницы в росте, – Лютик… –Ты молчала всё это время? Кто этот человек, с кем твои чувства не взаимны?! – Фриск начинает кричать, только рука в перчатке закрывает ей рот. А сама девушка шикает на Дримурр – Давай без истерик. Всё замечательно будет, я гарантирую тебе. Ещё станцуем и на твоей свадьбе, и на моей, возможно, – Чара не верила самой себе. Она врёт, но даже так её ложь сказывается на Фриск сладкой сказкой, про которую она будет напоминать историку. Неуверенный кивок, и рука убирается от рта девушки. Они молчат: обе не знают, что сказать друг другу. У одной возникают новые проблемы, а у второй они лишь уменьшаются. Тишина разрывается противным и душераздирающим кашлем и зрелищем. Чара сгибается пополам, начинает кашлять, закрывая рот ладонью. Она моментально покрывается кровью. Благородие и решительность, всегда присуще Фриск, дали о себе знать, ведь уже сейчас та придерживала свою подругу за плечи и шептала что-то по истине согревающее в душе. Только вот Чаре это не помогало. Историк слабнет в руках студентки и уже сейчас та сидит на полу. Она рвано дышит, вытирая с уголка губ кровь, используя в качестве салфетки свой рукав от черной водолазки. –Да ладно тебе, мышь, не кипишуй всё проходит и это пройдёт. Вот пойду на поправку куплю себе маску кота, а тебе – маску мышки. Будем как в детстве играть в кошки–мышки, – смех, пожалуй, самая лучшая защитная реакция от всего на свете, – А ещё куплю хвосты тебе и мне. Главное, чтобы их не было у тебя в учёбе. Иначе накажу. Фриск улыбается, треплет свою подругу по волосам и шепчет лишь короткое: «Дурочка». А та и не отрицает: соглашается и смеётся. –Ханахаки – это такое зло. Никогда не болей им. Паршиво. Вон, на себе проверила, можно к Нобелевской премии представлять, как молодого историка, проверившего на себе эту чудо-болезнь, – ей дают подзатыльник, и она начинает громче смеяться, на что вызывает у Фриск искреннюю улыбку, но та видит слёзы подруги, так кладя свои руки ей на щёки, – Ты чего, мышь? Хоронить меня вздумала? –Нет! Не говори так…Просто для меня ты вторая, к кому я могу прийти и забыть, что я улыбчива. А если ты не справишься? А если ты действительно умрёшь? – периодические всхлипывания стали напрягать Лайтвелл, потому та начала дуть на нос подруги. –А ну, отставить слёзы. Хоронит тут при живой мне. Не уйду я на покой, не уйду, не дождёшься. Нашла повод слезам, – Чара улыбается, так тепло, по-родному, что хочется действительно верить в правдивость сказанных слов. – Если ты оставишь меня – достану из-под земли! Поняла меня? – угрозы от Фриск всегда звучали мило, но почему-то только эта заставляла задуматься о своей болезни, о том, что нужно признаться в чувствах к Фриск, но та не рискнёт, даже если будет под дулом пистолета. Фриск поднимает Чару за руку, а после тараторит, что ещё напишет ей с утра, чтобы прогуляться днём следующего дня.

* * *

Как же ужасно просыпаться на следующий день в полной темноте. Кромешная тьма съедает даже здравый смысл. Чара докасается кончиками пальцев до цветов, что выросли сквозь глаза. Адская режущая боль начинает покрывать всё тело. С уст историка срывается крик. Он был просящим о помощи, таким громким, что закладывало уши. Он будто врезался в стены и заполнял всё пространство. Лайтвелл поплатилась за тишину и, видимо, скоро поплатится полной ценой. Как всё-таки не справедлива жизнь. Она любит одну так давно, так искренне, но почему же Фриск никогда не замечала этого? Может, она не хотела связывать себя с такой неправильностью, как однополые отношения? Крик, что разрывал горло, сменился на хрипение: сил попросту не хватает. Чара боролась за свою жизнь и борется за неё до сих пор, просто смерть с ней играет в шарады и пока лидирует. Она не даёт Чаре сделать шаг вперёд в этой игре. Она уже забрала зрение, а завтра заберёт слух? Или Чара не сможет говорить? Та не заглядывала в «светлое» будущее. Боялась, что оно просто-напросто не наступит. Лайтвелл встаёт на ощупь, она ориентируется по памяти. Благо, та жила в частном доме и никаких проблем с лестницами не возникнет. Боль не прекращалась. Она будто бы поглощает девушку, убивает её изнутри и снаружи, не стесняясь. Чара уже и сама вовсе не старается бороться со своей смертью. Леди в черном платье. Лайтвелл только так и могла представлять ту. Почему для неё смерть была чем-то по истине красивым? Почему она окрыляла сделать всё наперёд, но также не даёт шанс пожить чуть дольше? Чара видит в своих мыслях такое яркое воспоминание, в котором они были лишь вдвоём с Фриск. Чара собиралась признаться в чувствах, но боялась, как мальчишка перед красивой девочкой в классе. И, видимо, тогда это было не зря. Они гуляли на водопаде в подземелье, в окружении эхо-цветов, которые до сих пор хранили в себе последние сказанные людьми фразы. –Чара, мне Санс предложил встречаться после моего выпускного! Я самая счастливая, – Фриск радостно бегала рядом с Лайтвелл, которая сдержано улыбалась, дабы не ударить по ком-то или по чём-то. Эхо-цветы, что были рядом с ними, вторили за кареглазой одно лишь слово: «счастливая». –Я обязана буду присутствовать на вашей свадьбе, – слова для той давались с болью. А фраза «на свадьбе» будто смешивалась с первым словом, что вторили цветы. Голубые цветы шептали, они будто рассказывали о чьей-то счастливой свадьбе, которой пока что, к сожалению, не было. А где–то вдали от всех этих цветков, рос одинокий совершенно похожий на Чару, ведь запомнил он целое предложение: «Я люблю тебя, лютик»

* * *

–Мышонок, ты объясни мне, что происходит? Почему ты накручиваешь круги по нашей гостиной? – Санс до сих пор не знал, что произошло и почему его девушка вела себя так взволновано. –Ты ничего не понимаешь! Ты никогда не понимал меня так, как понимала она… – Неужели пазл в голове Фриск сложился? – Я виновница всего! Я виновата, что Чара страдает. Санс лишь усмехался. Он с самого начала знал, что Чара влюблена в Фриск. Знал прекрасно и то, что той останется не долго с этой болезнью. Прикидываться дурачком у него всегда получалось, всего лишь образ, из которого тот редко выходил. Фриск в попыхах накидывает на себя куртку и выбегает из дома. Она просто обязана успеть к Чаре, должна сказать то, чего никогда не говорила. Не говорила о своих чувствах девушке. Как же поздно понимать, что любила и ценила другого совершенно человека. Кто же после этого дурак? Тишина в квартире Лайтвелл – это самое страшное, что могло бы произойти. Никогда в её доме не было так тихо, как сейчас. Чара лежала на боку на полу, захлёбываясь всё в новом и новом кашле. Он набирал, интенсивность, а периодичность сократилась на минимум. Казалось, что ещё чуть-чуть, и та полностью задохнётся в своих же цветах. Но её приподнимают, прижимают к своей груди. – Слышишь, я рядом с тобой, – Фриск плачет, она и сама задыхалась, только в своей же истерике. Слёзы падали на лицо и на открытые участки кожи Чары, что была словно тряпичная кукла в руках Дримурр. – Почему ты плачешь? – такой странный вопрос, он звучал чуть ли не шепотом, чуть ли не одними губами. – Потому что я поздно поняла, что люблю тебя, дурочка, – Фриск прижималась к Чаре, она боялась услышать последний выдох той. В ответ была лишь тишина. Ничего не происходило. Две девушки, чьи сердца могли бы биться в унисон, если бы Фриск была быстрее. – Не уходи, прошу, ты обещала купить нам маски! Обещала сыграть со мной в кошки-мышки! Неужели ты сдалась? Смерть слабее тебя… Моя родная. Слышится выдох. Она не справилась, не справилась со своим обещанием быть рядом с Фриск всегда. Рука, что сжимала ладонь Фриск, начала слабнуть, а грудь уже не поднималась от каждого тяжёлого вздоха. Всё, что теперь осталось – это тишина и повисший в воздухе вопрос Чары: «Почему ты плачешь?».