Неправильный чай

Отодвинув сёдзи, Мэй переступила через порог. Кадзу аккуратно растёр её плечо — по каким-то едва заметным признакам поняв, что оно затекло после тренировки. Так чутко и внимательно, как умел один лишь он. Мэй вдруг чётко осознала то, что всегда казалось ей чем-то естественным и не стоящим размышлений: именно в этом скромном аскетичном жилище она ощущает себя как дома. Не в пышном дворце, где она родилась и который должен был стать её судьбой. Даже не в окия, где она провела все свои юные годы. Кадзу взял с полки чайник, про который Сатоши говорил, что тот рискует превратиться в мориндзи-но-окама — настолько он старый, — и Мэй решила не останавливать его. Пусть Кадзу и заваривал чай совершенно не по канонам, нимало не заботясь ни о времени настаивания, ни о температуре, ни о просеивании от комочков — Мэй с определённого момента начала находить во вкусе этого неправильного чая нечто особенное. Но главное — ей нравилось наблюдать за Кадзу. Как двигаются тонкие ловкие пальцы, как падает на лоб непослушная прядь… — Любуешься, будто это я гейша. — Любуюсь, — не стала возражать Мэй. Хмурый, неразговорчивый, постоянно натянутый, словно струна сямисэна… Как же отрадны были моменты, когда разглаживалась вечная складка между бровей, разжимались плотно сомкнутые губы, а в глубине суровых, злых глаз таилось тепло. Мэй была уверена, что может вечно любоваться его улыбкой — редким гостем на его лице. Приняв из рук Кадзу чашку, Мэй стала греть о неё ладони, следя за причудливо вьющимся паром. Она могла бы рассказать очередную легенду, — они любили такие беседы, помня, что именно поверье о мидиях стало темой их первого осмысленного разговора. Но сейчас хотелось просто молчать, зная, что молчание это — не от неловкости. Мэй помнила, как поначалу боялась и стеснялась Кадзу. Сперва из-за привитой ей склонности угождать мужчинам и не обременять их своими проблемами и сложностями. После — из-за ощущения, что с ним ей нужно тщательно подбирать каждое слово и чуть ли не каждое движение, опасаясь его обиды. Однако Кадзу развеял её сомнения, прервав её дежурное «всё в порядке» требовательным «говори правду». Были сомнения и другого рода. В их первые встречи Кадзу представал едким, смешливым, отчасти даже — сложно было характеризовать его таким словом — открытым. Но по мере того, как они сближались с Мэй, как переплетались нити их судеб — Кадзу казался всё более холодным и отстранённым, всё реже говорил о том, что лежало у него на душе. Душе, которая, как Мэй призналась, нужна ей… Однако постепенно она поняла: бесстрашный синоби испугался сам. Испугался того, что зарождающиеся между ними чувства навредят Мэй. Кадзу как будто готовил её к расставанию с ним, осознавая, что с его образом жизни та самая жизнь может оборваться в любой миг. Мэй знала: при необходимости она как-нибудь смогла бы пережить эту потерю, хотя бы только потому, что именно этого Кадзу бы желал. Но её жизнь тоже висела на волоске, и оттого велика была жажда насладиться отведённым ей временем сполна. И Кадзу, почувствовав это, перестал выстраивать неприступные стены между ними. Она училась понимать его — и он учился понимать её. Кадзу метал слова, как сюрикены. Экономные движения, тщательное прицеливание, и — точно в цель. Мэй привыкла к его скупым рубленым фразам — она видела скрытую за ними суть. Смелая, нежная, пушистая, неведьма — Кадзу сыпал определениями, лишь изредка повторяясь, и Мэй дивилась его изобретательности. Истоки этой его манеры открылись ей многим позже. И новое, ошарашивающее слово — любимая. Словно кость маджонга, разрушившая всю конструкцию. — Опять чай остынет, задумчивая, — шершавый голос вывел из оцепенения. Мэй, усмехнувшись самой себе, наконец сделала глоток терпкого неправильного чая.